Я никого не жду,
Я никого уже не в силах полюбить…
Голос соседа(с верхнего этажа, он торжествует) . Эй вы, артисты! А ну, проваливайте отсюда!
Сильва(поднял голову) . Вам не нравится?
Голос соседа. Убирайтесь! У нас здесь своих хулиганов хватает!
Сильва. Заткнись, папаша!
Голос соседа. Негодяи!
Слышится стук захлопнувшегося окна.
Сильва. Слыхал?.. Тот самый дядя. Вишь, как преобразился.
Бусыгин. Да-а…
Сильва. Вот и верь после этого людям. (Мерзнет.) Ррр…
Бусыгин. Пошли в подъезд. Там хоть ветра нет.
Идут к подъезду. В это время в одном из окон вспыхивает свет. Приятели останавливаются и наблюдают.
Ты туда звонил?
Сильва. Нет. Смотри, кто-то одевается.
Бусыгин. Кажется, двое.
Сильва. Идут. Давай-ка это дело перекурим.
Бусыгин и Сильва отходят в сторону. Из подъезда выходит Сарафанов. Он осматривается и направляется к дому Макарской. Бусыгин и Сильва наблюдают.
Сарафанов(стучится к Макарской) . Наташа!.. Наташенька!.. Наташенька!..
Макарская(открыв окно) . Ну и ночь! Взбесились, да и только! Кто это еще?!
Сарафанов. Наташенька! Простите, ради бога! Это Сарафанов.
Макарская. Андрей Григорьевич?.. Я вас не узнала.
Бусыгин(негромко) . Забавно… Нас она не знает, а его, стало быть, знает…
Сарафанов. Наташа, милая, простите, что так поздно, но вы нужны мне сию минуту.
Макарская. Сейчас. Открываю. (Исчезает, потом впускает Сарафанова.)
Сильва. Что делается! Ей двадцать пять, не больше.
Бусыгин. Ему шестьдесят, не меньше.
Сильва. Молодец.
Бусыгин. Так-так… Любопытно… Остался у него кто-нибудь дома?.. Жены, во всяком случае, не должно быть…
Сильва. Вроде там парень еще маячил.
Бусыгин(задумчиво) . Парень, говоришь?
Сильва. С виду вроде молоденький.
Бусыгин. Сын…
Сильва. Я думаю, у него их много.
Бусыгин(соображает) . Может быть, может быть… Знаешь что? Пошли-ка с ним познакомимся.
Сильва. С кем?
Бусыгин. Да вот с сыночком.
Сильва. С каким сыночком?
Бусыгин. С этим. С сыном Сарафанова. Андрея Григорьевича.
Сильва. Что ты хочешь?
Бусыгин. Погреться… Пошли! Пошли погреемся, а там видно будет.
Сильва. Ничего не понимаю!
Бусыгин. Идем!
Сильва. Эта ночь закончится в милиции. Я чувствую.
Исчезают в подъезде.
Властитель душ
1
— Дайте денег! Мне очень нужно!
— Я вам уже сказала: не дам.
Дарио дрожал от волнения и никак не мог с собой справиться. Когда он выходил из себя, то кричал пронзительно, визгливо и яростно размахивал руками. Было заметно, что он приехал издалека: беспокойный голодный волчий взгляд, восточное лицо с резкими чертами, словно бы высеченными нетвердой торопливой рукой. Он проговорил настойчиво, исступленно:
— Но другим же вы даете, я знаю, даете!
Он просил униженно, смиренно, и все ему отказывали. Теперь он станет требовать, а не просить. Спокойно! Сначала пустим в ход хитрость, потом угрозы. Не отступим ни за что и ни перед чем. Выманим или силой возьмем деньги у старой ростовщицы. Дарио — единственная опора жены и будущего ребенка, у них никого больше нет на свете.
Она повела полным плечом:
— Да, я даю деньги под залог, что вы мне можете предложить?
Вот! Дело пошло на лад. Не зря он настаивал. Просил, просил, и хотя она сказала: «Не дам!» — по глазам видно: даст. Попробуй договориться. Предложи взамен помощь, окажи услугу, решись на тайное соглашение. Просить бесполезно. Нужно заключить сделку. Но что он может ей дать? Нищий и безработный. Хозяйке, у которой четыре месяца снимает крошечную квартиру под самой крышей, над ее частным пансионом для эмигрантов.
— Все сейчас бедствуют. Тяжелые времена, — продолжала она, обмахиваясь веером.
Розовое платье. Полные румяные щеки. Белесые глазки с тупым равнодушным выражением. «Тварь!» — подумал он. Вот сейчас она встанет и уйдет. Нет, уйти он ей не позволит.
— Постойте! Не уходите!
Как же ее уговорить? Умолять на коленях? Бесполезно. Обещать золотые горы? Не поверит. Сторговаться? Но как? Он совсем отвык от деловых соглашений. Нищему азиату, обреченному прозябать в трущобах и работать в порту, посчастливилось получить медицинское образование в Европе. Он стал человеком совестливым, с чувством собственного достоинства. Теперь приобретенная за пятнадцать лет жизни во Франции изысканная вежливость была ему ни к чему. Никчемным оказался и диплом французского врача, с таким трудом полученный здесь, на Западе. Не подарком заботливой матери — черствой коркой, украденной у чужих. Благотворители-лицемеры! Ваше хваленое образование не дало надежного заработка. Сейчас 1920 год,
Картина вторая
Квартира Сарафановых. Среди вещей и мебели старый диван и видавшее виды трюмо. Входная дверь, дверь на кухню, дверь в другую комнату. Закрытое занавеской окно во двор. На столе - собранный рюкзак. Васенька за столом пишет письмо.
Дарио уже тридцать пять, он живет в Ницце, но у него точно так же, как в студенческие годы, живот подводит от голода, в кармане пусто, на ногах опорки. Он с горечью сознавал, что ему вручили бесполезные инструменты: порядочность, добросовестность, а использовать приходилось лесть, подобострастие и прочие, издавна проверенные, за века накопленные средства.
Васенька(читает вслух написанное) . «…Я люблю тебя так, как тебя не будет любить никто и никогда. Когда-нибудь ты это поймешь. А теперь будь спокойна. Ты своего добилась: я тебя ненавижу. Прощай. С.В.».
«Все сбиваются в стаи, поддерживают друг друга, у всех есть надежный тыл. А я бьюсь в одиночку ради жены и ребенка, и некому мне помочь».
Из другой комнаты появляется Нина. Она в халате и домашних туфлях. Васенька прячет письмо в карман.
Нина. Накатал?
— Посудите сами: я теперь в безвыходном положении. Здесь в городе меня никто и знать не желает, — горячо заговорил он. — Хотя я уже четыре месяца живу в Ницце. А ведь, перебравшись сюда, я пожертвовал блестящей карьерой. В Париже мне обещали обширную практику. Нужно было только подождать. На беду, я поторопился.
Васенька. Твое какое дело?
Он лгал, но ему хотелось выманить у нее деньги во что бы то ни стало.
Нина. А теперь иди вручи ей свое послание, возвращайся и ложись спать. Где отец?
— У меня лечатся только русские. Нищие голодные эмигранты. Еще ни один француз не обращался ко мне. Местные жители мне не доверяют. А все потому, что я смуглый и говорю с акцентом, — тут он провел рукой по черным как смоль волосам и впалым желтым щекам, прикрыл глаза, и жесткий тревожный взгляд на миг спрятался под длинными девичьими ресницами. — Марта Александровна, людей не заставишь доверять тебе. Вы русская, не мне вам объяснять, как тяжело вдруг оказаться на обочине жизни. В общении и в быту я ничем не отличаюсь от француза, получил французское гражданство, диплом о французском медицинском образовании, но все считают меня чужим и чуждым, поневоле начинаешь и сам себя чувствовать иностранцем. На то, чтобы к тебе привыкли, нужно время. Я уже сказал: к доверию не принудишь, но можно добиться доверия, терпеливо дождаться его. Пока что мне необходимо продержаться. Марта Александровна, помогите, это в ваших же интересах! Я ведь ваш жилец. И уже задолжал вам за квартиру. Вы, конечно, можете выгнать меня. Но что вы тем самым выгадаете? Где найдете новых жильцов?
Васенька. Откуда я знаю!
Она тяжело вздохнула:
Нина. Куда это его понесло ночью?.. (Берет со стола рюкзак.) А это что?
— Я тоже нищая иностранка, доктор. Настали тяжелые времена. Чем же я могу вам помочь? Увы, ничем.
Васенька пытается отнять у Нины рюкзак. Борьба.
— Марта Александровна, в понедельник из больницы вернется моя жена, ослабевшая после родов, с беспомощным младенцем на руках. Как я их прокормлю? Боже мой, как? Что с ними, бедными, станет? Одолжите мне четыре тысячи франков, Марта Александровна, а взамен требуйте все, что угодно!
Васенька(уступает) . Возьму, когда ты уснешь.
— Но ведь вам и заложить нечего, бедняга. Что у вас есть ценного?
Нина(вытряхнула содержимое рюкзака на стол) . Что это значит? Куда ты собрался?
— Ничего.
Васенька. В турпоход.
Нина. А это что?.. Зачем тебе паспорт?
— Золотые кольца, серьги?
Васенька. Не твое дело.
— Нету. У меня совсем ничего нет.
Нина. Ты что придумал?.. Ты что, не знаешь, что я уезжаю?
— Я беру в залог драгоценности, меха, столовое серебро. Вы взрослый человек, доктор, и должны понять, что я не могу просто так раздавать деньги. Поверьте, мне самой ростовщичество не по душе. Я рождена для другого. Подумайте, до чего меня, генеральшу Муравину, довела проклятая жизнь! — с чувством проговорила она, прижимая руки к груди, словно выступала на сцене.
Васенька. Я уезжаю.
Раньше она была провинциальной актрисой и даже пользовалась успехом; генерал Муравин женился на ней и признал их сына лишь под старость, здесь, в эмиграции.
Нина. Что?
Васенька. Я уезжаю.
— Доктор, дорогой доктор, нас всех душит беспросветная нищета. — Она словно бы ослабила петлю на белой короткой шее. — Если бы вы знали, каково мне приходится! Я работаю будто каторжная. У меня на руках генерал, да еще сын с невесткой. Все просят у меня помощи, а вот мне помочь некому!
Нина. Да ты что, совсем спятил?
Васенька. Я уезжаю.
Бить на жалость, вместо того чтобы пожалеть просящего, — обычная уловка людей, не желающих дать денег в долг. Она вытащила из-за пояса розовый хлопчатобумажный платок и промокнула уголки глаз. По красным пухлым щекам градом полились слезы. Одутловатое лицо, обезображенное старостью, еще хранило следы былой красоты: носик с горбинкой не утратил изящной формы, изысканный разрез глаз по-прежнему вызывал восхищение.
Нина(присев) . Слушай, Васька… Гад ты, и больше никто. Взяла бы тебя и убила.
— Мне искренне жаль вас, доктор. Ведь сердце не камень.
Васенька. Я тебя не трогаю, и ты меня не трожь.
«Вот так же со слезами и причитаниями она в один прекрасный день выставит нас на улицу, — в унынии подумал Дарио. — Выгонит. И мы уйдем. Куда глаза глядят. Нам негде будет приклонить голову». При мысли о будущей бесприютности на него нахлынули ужасные воспоминания. Изнуряющую усталость после бессонной ночи под открытым небом, пронизывающий утренний холод он помнил не умом, а всем измученным телом. Не раз его гнали из гостиниц, много ночей он провел в бесплодных поисках крова. Ребенком, подростком, нищим студентом, он привык к бездомности и не роптал, однако теперь ему казалось, что лучше умереть, чем остаться без крыши над головой. За годы, прожитые в Европе, он и вправду успел избаловаться.
Нина. На меня тебе наплевать - ладно. Но об отце-то ты должен подумать.
Дарио мысленно оглядел убогую обстановку их нынешнего жилища. Три крошечных комнатки под самой крышей, красный плиточный пол, покрытый тонюсеньким ковром. В гостиной два выгоревших на солнце плюшевых кресла. В спальне чудесная просторная европейская кровать, им так сладко спалось на ней! Господи, как же он привык ко всем этим вещам!
Васенька. Ты о нем не думаешь, почему я о нем должен думать?
Нина. Боже мой! (Поднимается.) Если бы вы знали, как вы мне надоели! (Собирает высыпанные на стол вещи в рюкзак, уносит его в свою комнату; на пороге останавливается.) Скажи отцу, пусть утром меня не будит. Дайте выспаться. (Уходит.)
Их ребенок будет спать в коляске на узком балкончике, обдуваемый морским ветром. Просыпаться и видеть крыши французского городка, слышать, как итальянцы кричат по утрам на рынке неподалеку: «Sardini, belli sardini!» Дышать свежим воздухом, расти, играть на солнышке. Нет, отступать нельзя, нужно добиться, чтобы старуха дала денег. Ярость и ужас сменились упрямой надеждой, он более уверенно оглядел комнату и толстую генеральшу в кресле. Плотно сжал губы. Дарио казалось, что сейчас у него непроницаемое лицо; в действительности его выдавал взгляд, выразительный, беспокойный, обреченный.
Васенька достает из кармана письмо, вкладывает его в конверт, подписывает. Стук в дверь.
— Марта Александровна, ведь вы мне поможете, правда? Четыре тысячи, всего четыре тысячи у вас для меня найдется. В положенный срок я вам их отдам сполна. Вы не станете выгонять нас на улицу. Год вы потерпите. За год я сделаюсь другим человеком. Дайте мне денег, и я смогу прилично одеться. Разве в таком виде меня пустят в дорогую гостиницу? Нет, выгонят взашей. Я выгляжу бродягой, нищим. А ведь швейцары в нескольких отелях Ниццы, Канн и Антиба обещали позвать меня, если кто-то из постояльцев заболеет. Как же я пойду туда, посмотрите, у меня дырявые башмаки, рукава пиджака совсем залоснились. Марта Александровна, вам же выгодно мне помочь. Вы женщина проницательная. И видите, что я человек твердый, волевой, с характером. Дайте мне четыре тысячи, ну хотя бы три. Во имя Господа, заклинаю вас!
Васенька. Да. Войдите.
Она покачала головой:
Входят Бусыгин и Сильва.
— Я не смогу вам помочь.
Бусыгин. Добрый вечер.
И повторила совсем тихо: «Не смогу». Впрочем, его не интересовало, что именно она сказала, важнее было, как это сказано. Значимы не слова, а интонация. В тихом голосе не слышалось раздражения. Она не кричала на него в гневе. Если бы она отказывала решительно и бесповоротно, то, скорей всего, набросилась бы на него, нагрубила, сразу бы указала на дверь. Между тем ее «не смогу» прозвучало почти ласково, в глазах стояли слезы. А сами серо-зеленые глаза глядели жестко, жестче обыкновенного, и пристально, словно настойчиво внушали собеседнику мысль о будущей сделке и принуждали согласиться, какой бы сделка ни была. Если заходит речь о купле-продаже, предстоит торговаться, сговариваться, хитрить — еще не все потеряно!
Васенька. Здравствуйте.
Бусыгин. Могу я видеть Андрея Григорьевича Сарафанова?
— Марта Александровна, — заговорил Дарио, — тогда, может быть, я вам помогу? Поверьте, на меня можно положиться, я не предам и не разболтаю. Решайтесь. Кажется, вы чем-то обеспокоены, ну же, Марта Александровна, доверьтесь мне!
Васенька. Его нет дома.
— Доктор, — начала она и замялась.
Бусыгин. Когда он вернется?
Некоторое время они молчали. Сквозь тонкую перегородку слышались голоса, топот, шум, там ссорились, плакали, смеялись жильцы частного пансиона, нищие эмигранты, что голодали, влюблялись и ненавидели друг друга. Кто-то разговаривал, вот поспешно и легко пробежала девушка, медленно и бесцельно шаркала из угла в угол запертая в четырех стенах старуха. Сколько у них интриг! Сколько трагедий! И разумеется, генеральша посвящена во все подробности. Ей что-то нужно от Дарио. Сейчас он согласен на все. Неукротимая дикая жажда жить потоком хлынула в сердце. Жить, во что бы то ни стало! Долой предрассудки, долой трусливую осторожность! Лишь бы выжить, не голодать, не задыхаться от непосильной усталости, выходить любимую жену, выкормить единственного ребенка!
Васенька. Он только что вышел. Когда вернется, не знаю.
Наконец генеральша начала с тяжелым вздохом:
Сильва. А куда он ушел, если не секрет?
— Подойдите поближе, доктор. Вы, наверное, знаете, мой сын женился на этой американке, Элинор, знаете, да? Поймите, вас просит любящая мать… Я в отчаянии! Они оба совсем еще дети. И сделали страшную, безумную глупость…
Васенька. Я не знаю. Садитесь. Ждите, если хотите.
Она нервно теребила платочек, то прикладывала его ко рту, то утирала пот со лба. Солнце садилось за черепичные крыши, последний луч окрасил комнату красным. Был первый день ненастной весны. Генеральша потела, задыхалась, испуганная, взбудораженная, от прежней бесчеловечной холодности не осталось и следа.
Сильва(с беспокойством) . Не лучше ли нам прийти завтра?
— Мой сын так молод, доктор. Она, мне кажется, гораздо опытнее его. Куда она смотрела! Я конечно же узнала последней. Доктор, мне не прокормить лишний рот. Я не в силах. Столько нахлебников, они все сидят у меня на шее. Еще ребенок! Нет, доктор, мы не можем себе этого позволить.
Бусыгин(усаживается) . Ну а… как его здоровье?
Васенька. Отца? Ничего… Гипертония.
Бусыгин. Гипертония? Надо же!.. И давно у него гипертония?
2
Васенька. Давно.
Клара, жена Дарио, лежала в крошечной отдельной палате больницы Пресвятой Девы вместе с новорожденным сыном; кругом чистота, окно приоткрыто, ноги счастливой матери заботливо укутаны теплым одеялом.
Бусыгин. У а вообще он как?.. Как успехи?.. Настроение?
Вошла монахиня и спросила:
Сильва(Бусыгину) . А может, все-таки тебе завтра прийти?
— Может, вам что-нибудь нужно?
Васенька. А в чем, собственно, дело?
Клара благодарно улыбнулась сестре милосердия в белоснежном чепце, однако покачала головой робко и с достоинством:
Бусыгин(поднявшись) . Познакомимся! Владимир.
— У меня все-все есть. Чего ж мне еще?
Васенька. Василий… (Сильве.) Василий.
Наступил вечер. Посетителей больше не пускали. Но Клара ждала Дарио; сестры знали, что он врач, и разрешали ему приходить в любое время.
Сильва. Семен… В простонародье - Сильва.
Они не виделись со вчерашнего дня. Клара жалела, что муж не согласился, чтобы ее поместили в общую палату. У нее никогда не было подруги. Не было доверительных теплых отношений с другой женщиной. Она застенчива, боится людей… Ей странно и страшно в чужих городах. Она и по-французски говорит с трудом. Теперь кое-как освоила провансальский, но все равно дичится, так уж привыкла. Когда Дарио рядом, ей никто не нужен; сейчас она не расстается с малышом, о ком, казалось бы, тосковать, но Клара иногда ловила себя на мысли, что ей не хватает женской дружбы. Она слышала, как весело смеются в общей палате; и любопытно было бы взглянуть на других младенцев… Конечно, ни один не сравнится с ее сыночком, маленьким Даниэлем, ни у кого нет такого ладного тельца, крепких ножек, проворных ручек, никто не сосет грудь с такой жадностью и силой. Дарио позаботился, чтобы Клара лежала в отдельной палате, в тишине и уюте, — неслыханная роскошь! Любимый, как же он бережет ее! И думает, что жена ни о чем не догадывается… Не знает, скольких трудов и тревог стоил ее комфорт… А ведь она сразу заметила, как он устал: руки дрожали, голос срывался, Дарио все спешил, волновался, суетился.
Васенька. Сильва?
Сильва. Сильва. Ребята еще в этом… в интернате прозвали, за пристрастие к этому…
И успокоился только с рождением малыша. Клару удивила его умиротворенность. Но не встревожила. В сердце, переполненном благодарностью Богу, нет места тревоге. Она тихонько приподнялась, придвинула поближе — ближе, еще ближе — колыбельку и склонилась над ней. Не видя сына, она прислушивалась к его дыханию. Потом с трудом, превозмогая боль, опять откинулась на спину. Осторожно ощупала набухавшую грудь: в час вечернего кормления молоко стремительно прибывало, подступало жаркой волной.
Бусыгин. К музыке.
Под плотно натянутой простыней тела Клары почти не было видно, такая она маленькая, худая и плоская. Лишь лицо выглядывало. На самом деле ей за тридцать, хотя по виду не то девочка, не то старушка. Взглянешь на выпуклый низкий лоб без единой морщины, гладкие веки, великолепные ровные белые зубы — кроме зубов, ей нечем хвалиться, — и Клара покажется совсем юной. Но спутанные пряди курчавых распущенных волос отливали серебром, вокруг детских мягких губ залегли горькие складки, в темных глазах застыло скорбное выражение: они пролили много слез, видели смерть близких, не смыкались долгими ночами, с мужеством глядели в лицо нужде и с надеждой — на дорогу.
Сильва. Точно.
Ушли последние посетители, монахини развозили на тележках скромный ужин. Женщины готовились к вечернему кормлению. Плакали разбуженные младенцы. Вошла сестра, дюжая, грубоватая, толстощекая и румяная, помогла Кларе сесть и положила ей на руки сына.
Васенька. Ясно. Ну а отец вам зачем?
Некоторое время обе молча смотрели на пушистую вспотевшую головенку — младенец искал грудь и всхлипывал; потом послышалось тихое довольное чмоканье, и вскоре малыш успокоился: то посасывал, то засыпал. Женщины стали вполголоса разговаривать.
Сильва. В общем, он пришел повидаться.
— Ваш муж еще не навещал вас сегодня? — спросила сестра. Она была из Ниццы и потому говорила слегка нараспев.
Васенька. Вы давно с ним не виделись?
— Не навещал, — ответила кормящая с грустью.
Муж, конечно, еще придет. Может, у него нет денег на трамвай? А путь сюда от центра города неблизкий.
Бусыгин. Самое печальное, что мы никогда с ним не виделись.
— У вас хороший муж, — сказала сестра и хотела взять уснувшего малыша, чтобы взвесить после кормления.
Васенька. Непонятно.
Но тут младенец открыл глазки и пошевелился. Мать покрепче прижала его к себе.
Сильва. Ты только не удивляйся…
— Подождите. Не уносите пока. Он еще голодный.
Васенька. Между прочим, с сегодняшнего вечера я ничему не удивляюсь. И сам на все готов…
— Хороший муж и заботливый отец, — продолжала сестра. — Каждый день спрашивает, не нужно ли вам чего-нибудь принести, всего ли хватает. Уж так он вас любит! Ну все, теперь хватит. — Она поднялась и решительно направилась к кормящей.
Сильва. Он мужчина, он поймет.
Клара ее насмешила, когда инстинктивно заслонила сына и не сразу решилась его отдать.
Бусыгин. Все дело в том, что Андрей Григорьевич Сарафанов - мой отец.
— Вы его перекармливаете, малыш, чего доброго, заболеет.
Молчание
Да, Василий, твой папа - мой отец, как это ни странно… Вот такая история…
— Ваша правда, мадам. — Клара так и не привыкла называть сестрами монахинь, что ухаживали за ней. — Просто я так рада, что могу кормить его вволю. Мой первенец умер оттого, что у меня не хватало молока и не на что было его купить.
Сильва(Васеньке) . А? Что ты скажешь? Братья встретились! Какой случай, а?
Сестра склонила голову в знак участия и сострадания, но в спокойных глазах читалось: «Думаешь, милая, тебе одной солоно пришлось? Скольких несчастных я повидала, и не сосчитать…» А Клару впервые не мучил горький стыд, неразлучный спутник нужды, ей захотелось довериться сестре; выражения глаз, скрытых под крахмальными сборками чепца, она не уловила.
Васенька(растерянно) . Да, в самом деле…
Клара ни с кем никогда не говорила о своем первом ребенке. Она принялась рассказывать вполголоса поспешно и сбивчиво:
Сильва. Ну чего вы стоите! Истуканы!.. Случай-то какой, вы подумайте! Надо выпить, ребята, выпить!
— Перед войной муж уехал. Я осталась в Париже одна. Он уплыл на пароходе в колонии. Думал, что найдет там работу. Мы эмигранты, так что привыкли скитаться и жить в разлуке. Он сказал тогда: «Клара, здесь мы умрем с голоду. Я уезжаю. У нас нет денег, и я не могу взять тебя с собой. Я заработаю и вышлю тебе на дорогу». Так вот, он уплыл, а я сразу же заболела. Потеряла работу и осталась без гроша. К тому же узнала, что беременна. Денег не было совсем. Потом мне говорили: «Вам нужно было попросить помощи там-то и у того-то». Но у меня не было ни друзей, ни знакомых. Я думала, мне никто не поможет. Маленький умер с голоду.
Васенька. Выпить?.. Конечно… Сейчас… (Уходит на кухню.)
Клара потупилась и стала судорожно перебирать кисти вязаной шали.
Сильва(сквозь смех) . Сила! Я бы никогда не додумался!
— Ну-ну, не надо, второй ваш сын выживет, — успокаивала ее сестра.
Бусыгин(тоже смеется) . Не суетись и не прыгай. Зачем ты сразу полез с этой выпивкой? Какого черта? Нельзя же так грубо.
— Он такой красивый, правда?
Сильва. Слушай, как эта идея пришла тебе в голову?
— Красавчик!
Бусыгин(насмешливо) . Случайно. Совершенно случайно. Я вырос на алиментах, об этом нет-нет да и вспомнишь. Во мне проснулись сыновьи чувства.
Сестра прикоснулась к ступням Клары:
Сильва. Погоди! В случае чего ведь нам за это накостыляют. Дважды два.
— Милая, у вас совсем ледяные ноги! Закутайтесь получше. Сейчас я принесу грелку. Все плохое позади. Забудьте. Теперь ваш муж рядом и заботится о вас.
Бусыгин. Не волнуйся. Папаша вернется через час, не раньше.
Клара с трудом улыбнулась:
Сильва(суетится перед выпивкой) . Ну и папаша! (Передразнивает.) «Вы мне нужны сию минуту!» Гусь. Все они гуси. Твой, видать, был такой же, скажи.
— С тех пор, конечно, я стала старше, обжилась, попривыкла, мы ведь во Франции уже пятнадцать лет. Теперь мне нечего бояться. А тогда была дурочкой и совсем растерялась… Я…
Бусыгин. Вот я и подумал. Почему бы этому слегка не пострадать за того. По-моему, тут все справедливо.
Она вдруг умолкла. К чему жалобы, да и кто ее тут поймет? Монахини помогли многим несчастным женщинам из далеких деревень, которые умирали в нужде и нищете на улицах Ниццы, и все-таки Кларе казалось, что ее доля тяжелее: она чужестранка, и ее отгоняли от каждого дома, от каждой двери, каждый камень, казалось, кричал ей: «Вон отсюда! Иди, откуда пришла! У нас у самих бед хватает, чужачка!»
Сильва. Тише! Идет наша выпивка. (Шепотом.) Обними его, погладь по голове - по-родственному!
Сестра подложила ей под ноги грелку, ласково улыбнулась и направилась к двери. На пороге она обернулась:
Бусыгин. Не учи. И не суетись.
Входит Васенька с бутылкой водки, стаканами. Ставит все на стол. Он смущен и растерян.
— Пойду принесу вам поесть. А вот, милая, и ваш муж!
Сильва(наливает) . Да ты не расстраивайся! Если разобраться, у всех у нас родни гораздо больше, чем полагается…
Клара распахнула объятия.
Бусыгин. За встречу!
— Дарио! Ты пришел! Наконец-то!
Она не выпускала его руки, целовала ее, прижимала к щеке.
Пьют. Васенька с трудом, но выпивает.
— Я и не надеялась повидать тебя. Сейчас уже ночь! Ты утомился! Не нужно было приходить.
Вот ведь, Вася, какая история… Жизнь - темный лес, и мы плутаем в нем с начала до конца…
Дарио не отвечал; Клара понимала, что у него язык не ворочается от усталости. Он присел на край постели; жена обхватила его руками, тесно прижалась, положила ему голову на грудь. Наконец он спросил:
— Ну как ты? Как малыш? Все в порядке? С вами точно ничего не случилось?
Сильва(наливает снова) . Мы сейчас с поезда. Он меня просто замучил и сам весь извелся: заехать - не заехать? А повидаться надо. Сам понимаешь, в какое время живем.
— В порядке. А что могло случиться?
Бусыгин. Сколько тебе лет, Вася?
Они говорили на странной смеси французского, греческого и русского. Клара все гладила его по руке.
Васенька. Мне? Семнадцатый.
— Что могло случиться, милый?
Сильва. Здоровый парнюга!
Он молчал.
Бусыгин. За встречу, братишка!
— Что с тобой? У тебя дрожат руки.
Сильва. Стоп! Не так пьем. Не интеллигентно. Нет ли чего закусить?
Зная, что расспрашивать бесполезно, она умолкла. Только согревала его руки в своих, и понемногу дрожь унялась.
Васенька. Закусить?.. Конечно, конечно! Пошли на кухню!
— Ты здорова? — В его голосе по-прежнему звучала тревога.
Сильва(останавливает Васеньку) . Может, ему сегодня отцу не показываться, как ты думаешь? Нельзя же так с ходу, неожиданно. Мы посидим немножко и… придем завтра.
— Здорова. Благополучна и счастлива, как королева. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Но мне бы хотелось…
Васенька(Бусыгину) . Ты не хочешь его видеть?
— Чего?
Бусыгин. Очень хочу, но… рискованно. Боюсь за его нервы. Ведь он обо мне ничего не знает.
— Хотелось бы поскорее вернуться домой, к тебе.
Васенька. Ну что ты! Раз ты нашелся, значит, нашелся.
Она заметила с жалостью, что взгляд мужа выражает полное изнеможение и растерянность, лицо осунулось, рубашка измята, костюм не вычищен, на пиджаке не хватает пуговицы, галстук завязан небрежно.
Все трое уходят в кухню. Появляется Сарафанов. Он проходит к двери в соседнюю комнату, открывает ее, затем осторожно закрывает. В это время Васенька выходит из кухни и тоже закрывает за собой дверь. Васенька заметно опьянел, его обуяла горькая ирония.
— Дарио, а себя ты не забываешь? Ты говорил, что у тебя много пациентов. Это правда?
Сарафанов(замечает Васеньку) . Ты здесь… А я прогулялся по улице. Там дождь пошел. Я вспомнил молодость.
— Правда.
Васенька(развязно) . И очень кстати.
Сестра принесла на подносе ужин.
Сарафанов. В молодости я, бывало, делал глупости, но я никогда не доходил до истерики.
— Поешь, — заволновался Дарио. — Какой чудесный суп! Ешь скорей, не то он остынет.
Васенька. Слушай, что я тебе скажу.
— Мне не хочется.
Сарафанов(перебивает) . Васенька, так поступают только слабые люди. Кроме того, не забывай, остался только месяц до экзаменов. Школу тебе все-таки надо кончить.
— Ты должна. Чтобы у маленького было молочко.
Васенька. Папа, пока ты гулял по дождичку…
Дарио стал кормить ее с ложки, она засмеялась и сама, разохотившись, поспешно доела суп.
Сарафанов(перебивает) . И в конце концов, не можете же вы так сразу - и ты и Нина. Нельзя же так… Нет-нет, никуда ты не уедешь. Я тебя не пущу.
— А как же ты? Ты поел?
Васенька. Папа, у нас гости, и необычные гости… Вернее, так: гость и еще один…
— Да.
Сарафанов. Васенька, гость и еще один - это два гостя. Кто к нам пришел, говори толком.
— Дома? Прежде чем пришел ко мне?
Васенька. Твой сын. Твой старший сын.
— Да.
Сарафанов(не сразу) . Ты сказал… Чей сын?
— Так вот почему ты опоздал!
Васенька. Твой. Да ты не волнуйся… Я, например, все это понимаю, не осуждаю и даже не удивляюсь. Я ничему не удивляюсь…
— Ну конечно! Не беспокойся, все хорошо.
Она улыбнулась. В палате царил полумрак: чтобы глаза Клары не утомлялись, лампу заслонили листом голубоватой бумаги. И все равно она заметила, как Дарио потихоньку взял с подноса оставшийся кусок хлеба и с жадностью проглотил его.
Сарафанов(не сразу) . И такие-то шутки у вас в ходу? И они вам нравятся?
— Ты голоден?
Васенька. Какие шутки? Он на кухне. Ужинает.
— Нет же, я сыт, сыт…
— Дарио, ты с утра ничего не ел!
Сарафанов(внимательно смотрит на Васеньку) . Кто-нибудь там ужинает. Возможно… Но знаешь, милый, что-то ты мне не нравишься… (Разглядел.) Постой! Да ты пьян, по-моему!
— Что ты выдумываешь? — проговорил он ласково. — Полно. Не нужно волноваться. От волнения может пропасть молоко.