– А почему?

– Я хочу выяснить про вашего дядю. И про своего отца. – Он глубоко вздохнул. – С ним случилось то же самое.

На лице ее отразилась целая гамма чувств – от боли до облегчения, от испуга до сочувствия, от раздражения до понимания.

– Я поняла, что вы знаете, и поняла, что у вас к этому какое-то личное отношение, – призналась женщина. – Поэтому я вас и впустила. Вы меня сразу расположили. – Внимательно посмотрев на него, Дженет добавила: – Ну так что же случилось с вашим отцом? Он умер?

– Да, – кивнул Майлс. – В ноябре у него был инсульт, он упал прямо в супермаркете. Мне сказали, что полностью он уже не восстановится, но мне хотелось верить, что он поживет еще некоторое время, хотя бы и в таком состоянии. Я нанял сиделку, которая занималась им в то время, пока я был на работе, обеспечивала его лекарствами и всем прочим, возила на физиотерапию. – Некоторое время он помолчал, размышляя. – Все произошло совершенно внезапно. Однажды я вернулся с работы, обнаружил, что сиделки нет, а дверь в комнату отца забаррикадирована мебелью. Он был там. Начал ходить.

– Кругами?

– Да, по периметру своей спальни. Причем кровать, шкаф и все остальное оказалось сдвинуто к центру комнаты. Не потому, что он сознательно их сдвинул. Он просто протискивался между ними и стенками. Я это понял по синякам и кровоподтекам на теле – там, где он натыкался на острые углы.

– И что произошло потом? Что вы сделали?

– Я позвонил в офис коронера. Там работает мои друг. Ему удалось остановить хождение, вколов мощный релаксант. Он забрал моего... забрал тело. Он хотел его исследовать, понять причину, почему отец продолжал двигаться после смерти. Они поместили его в морг, накачали тело препаратами, думаю, что и связали, но... в какой-то день он исчез. Коронер искал его, я искал его, полиция искала, и мы все пришли к выводу, что он куда-то ушел, но найти его не смогли. Ни малейших следов. А вчера увидел статью в «Инсайдере». И вот я здесь.

Реакцией Дженет на его историю стало полное отсутствие какой-либо реакции. Она словно отключилась. Постепенно поняв, что она не собирается задавать никаких вопросов и не планирует ничего рассказывать о себе, Майлс вынужден был подтолкнуть ее.

– Ваша очередь.

– Это долгая история.

– У меня есть время, – усмехнулся Майлс.

Она мрачно кивнула.

– Хорошо. Кстати, не хотите чего-нибудь выпить? – спросила она, облизнув губы. – Воды? Коки? Вина?

Он отрицательно покачал головой.

– А я, пожалуй, выпью. – Женщина встала, прошла на кухню и через некоторое время вернулась с высоким бокалом, наполненным красным вином. Присев снова на диван, она прокашлялась и сделала большой громкий глоток.

Майлс терпеливо ждал.

– Я очень любила дядю Джона, – наконец заговорила она, покачивая бокал. – На самом деле он начал ходить еще до смерти. Вы, наверное, знаете из статьи, что у него был рак. Он долго болел. Он был практически прикован к постели, видимо, как ваш отец. Может, это в каком-то смысле связано с тем, что с ними случилось. Впрочем, не знаю. Но за три дня до смерти он вдруг встал и начал ходить. По комнате, как ваш отец. Причем всю неделю до этого он практически не вставал с постели и едва мог двигаться. А тут вдруг встал и начал ходить, как лунатик. – Она сделала паузу и отпила глоток вина. Потом еще один. – И в этом тоже было что-то странное. В его ходьбе, я имею в виду. Он был почти как кукла или как робот...

– Как будто его что-то направляет, – вставил Майлс.

– Вот именно.

– Мне тоже так показалось.

– Так вот, это продолжалось трое суток, и я просто не знала, что делать. Я хотела кому-нибудь сказать, но не знала кому. И мне было страшно. Потом, на третьи сутки, когда я вернулась с работы, он уже ходил на улице, вокруг дома, в одних пижамных штанах. Уже набежали соседские мальчишки, которые кидались в него комками земли, я их шуганула и побежала за отцом. Я думала, он бредит, и решила затащить его домой. – При этом воспоминании ее передернуло. Дженет осушила бокал до дна. – И тут я обнаружила, что он умер.

Майлс кивнул. Все было понятно. Воспоминание о прикосновении к отцовской холодной пористой коже он не сможет забыть всю оставшуюся жизнь.

– Ну вот и все, – пожала плечами Дженет. – Приехала полиция, приехал коронер. Отца забрали, сделали вскрытие, и... И все.

– Вот видите, – улыбнулся Майлс. – Не такая уж долгая.

– Я изложила сокращенную версию, – нерешительно улыбнулась она в ответ.

– Значит, он перестал ходить после того, как его забрали? – помолчав, уточнил Майлс.

– Видимо, да. – Она неловко подвинулась на сиденье. – На самом деле я не спрашивала. Решила, что лучше мне этого не знать. Когда они его забирали, он продолжал двигаться. Только с помощью нескольких полисменов, причем крепких парней, его удалось задержать и привязать к... как это называется... не рас пялка, а...

– Растяжка.

– Да. Они привязали его к растяжке, и после этого я его больше не видела.

– Но когда вы его хоронили, он перестал ходить?

Она кивнула.

– Гроб был открытым? Вы его видели?

Дженет глубоко вздохнула.

– Мы его кремировали, чтобы... чтобы он не вернулся. Мы захоронили пепел.

– Вы уверены, что это был его пепел? – чуть настойчивее продолжал Майлс. – То есть вы действительно видели тело после аутопсии?

– Не знаю, – покачала она головой. – Мне сказали... мне сказали, что нам лучше его не видеть. Что от него мало что осталось узнаваемого.

– Кто предложил кремацию? Это была ваша идея?

– Нет, – призналась женщина. – Это предложили в морге. Впрочем, в данных обстоятельствах мне показалось это здравой идеей. Мне уже тогда стали сниться кошмары, как дядя вылезает из могилы и идет ко мне через весь город. Кремация должна была исключить такую возможность. – Она посмотрела Майлсу в глаза. – Вы считаете, что он ушел, как ваш отец, а мне подсунули чье-то чужое тело?

– Не исключено, – пожал плечами Майлс. – Я не говорю, что именно так и произошло, но я чувствовал бы себя более уверенно, если бы вы действительно видели тело дяди и убедились, что оно перестало двигаться.

Повисла неловкая пауза. Дженет встала.

– Мне нужно еще выпить. Вам принести что-нибудь?

– Может, воды, – согласился Майлс.

Через несколько минут она вернулась, держа в одной руке высокий стакан с водой, в другой – свой, опять полный до краев.

– Знаете, – заговорила она, протягивая ему воду, – мне не дает покоя одна мысль. Постоянно крутится в голове.

– Что именно?

– Его последние слова. Или последние слова, которые он сказал мне. Я кормила его ужином. В это время он уже почти не мог говорить, от голоса остался один шепот, мне приходилось наклоняться к нему. И после этого, примерно через час, как я провела с ним его вечерний туалет, он начал ходить. И с тех пор не произнес ни слова.

– Что он вам сказал?

– Последними его словами перед тем, как он встал и пошел, были: «Она здесь».

– Она? Кто такая «она»?

– Не знаю. Может, он уже бредил, у него были какие-то видения.

– Но вы так не думаете.

– Нет, – твердо ответила Дженет.

Она здесь.

А-а-а-а... е-е-с-с-с-ь...

Майлс вспомнил звуки, мучительно выдавливаемые отцом в больнице и явным образом адресованные ему лично. Она здесь.Это ли пытался выговорить Боб?

– Я миллион раз думала об этом после того, как его увезли. Крутила так и эдак, но не могла найти никакого смысла. Просто не понимала, что это значит. Понимаю, он хотел мне что-то сообщить, но не представляю, что именно. С нами в комнате никого не было, и с тех пор не появилось ни одной женщины, если не считать фотографа из «Инсайдера». Я ждала, надеялась, что это как-то выяснится – или невыяснится, – но увы.

Она здесь.

Было что-то угрожающее в этой короткой фразе. Майлс в несколько глотков выпил свою воду. Он уже не сомневался, что именно эту фразу пытался выговорить отец. Он вспомнил напряжение, граничащее с паникой, с которым отец парализованным языком пытался выговорить эти слова. Он явно боялся.

– Скажите, а ваш отец не был... не показался вам испуганным, когда произнес эту фразу?

– Поэтому я и никак не могу забыть ее, – кивнула Дженет. – Поэтому она и не выходит у меня из головы. Меня не оставляет чувство, что это имеет отношение к его... ходьбе.

Бездомная женщина в торговых рядах тоже предупреждала его о «ней».

Она пришла и за строителями плотины.

Он пытался понять, что это может значить, но факты не складывались, не возникало никаких предположений, на основании которых можно было попытаться идентифицировать эту... женщину? Девушку? Ведьму? Богиню?

– У вас осталось что-нибудь от дяди? – спросил он. – Дневники, какие-нибудь предметы, которые могли бы натолкнуть нас на мысль?

– Например?

– Например, колдовские атрибуты.

– Откуда вы знаете? – уставилась на него Дженет.

– Я нашел такие предметы, – невесело усмехнулся Майлс, – в отцовской банковской ячейке. Понятия не имею, для чего они и как ими пользоваться, но могу с уверенностью сказать, что они предназначены для колдовства. Например, высушенная сплющенная лягушка, куча порошков и корешков в бутылках. – Он помолчал. – А еще ожерелье из зубов. Из человеческих зубов.

– У моего дяди стоял ящик в шкафу. Я заглянула, но испугалась, переложила все в пластиковый мешок для мусора и с тех пор не открывала его. Он у меня в холле, в шкафу. Хотите посмотреть?

– Может, попозже, – покачал головой Майлс.

– Ожерелий там нет, зато есть плечевая кость с привязанными к ней перьями. И тоже много склянок с порошками и... ядами, я полагаю.

– Значит, никаких дневников? Тетрадей?

– Мой дядя был не из тех, что ведут дневники.

– Мой отец тоже.

Они хмуро посмотрели друг на друга.

– Вы что-нибудь знаете про эти колдовские штуки? Дядя вам ничего не рассказывал? Вы ничего не можете вспомнить?

Она медленно покачала головой.

– А ваши родители?

– Они умерли.

– Другие родственники есть?

– Да, но они давно отстранились от него. Я была для него самым близким человеком. Если бы он собирался кому-нибудь об этом рассказать, то в первую очередь мне.

– Друзья у него были?

– Не знаю.

– Где он работал? Где и когда родился? Если у меня будет какая-нибудь базовая информация, я смогу заняться проверкой, восстановить биографию.

– Я знаю, что он родился в Аризоне.

– В Аризоне?

– В местечке под названием Волчий Каньон.

Неприятные мурашки поползли по шее, вниз по позвоночнику.

Волчий Каньон.

Все сходится в одно место.

Майлс вдруг подумал, что не знает места рождения собственного отца, и хотя никогда раньше об этом не задумывался, сейчас поразился странности этого факта. Может, Бонни знает? Появилось желание срочно позвонить сестре и выяснить, но вслед за ним возникла уверенность, что он уже знает ответ.

Он решил следовать интуиции.

– Ваш дядя не рассказывал о каких-нибудь снах, которые видел незадолго до смерти? Повторяющиеся сны про...

– ...огромную волну и конец света.

– Да, – кивнул Майлс.

– После его смерти мне тоже начали сниться сны, не огромная волна, но... вода.

– Мне тоже, – признался Майлс.

– Что это значит? Что происходит? – Дженет, похоже, снова была готова расплакаться.

– Не знаю, но это явно не все. Полагаю, вы захотите еще вина, – кивнул он на пустой бокал. – Мне многое надо вам рассказать.

Он начал с самого начала. Марина Льюис и ее отец. Монтгомери Джоунс и другие люди из списка. Бродски и Хек Тибберт. Бездомная старуха в торговых рядах. Лиэм на заборе.

– Значит, – медленно заговорила она, – этот город, Волчий Каньон, был...

– Затоплен водохранилищем.

– Вы думаете, именно туда ушел ваш отец?

– Уверен, – кивнул Майлс. – И ваш дядя тоже, если ему удалось вырваться, и они от вас это утаили.

– Но зачем?

– Не знаю, – глубоко выдохнул Майлс. – Давайте поедем и посмотрим.

* * *

Он позвонил Клер на работу рассказать, что удалось выяснить, и сообщить, что собирается отправиться в Волчий Каньон. Сообщение ее явно не обрадовало, а когда он добавил, что хочет отправиться туда с женщиной, чьего дядю постигла такая же судьба, как его Отца, он почувствовал напряжение на другом конце провода. Мелькнула мысль позвать ее с собой, но на самом деле он не хотел этого и придержал язык за зубами. Она не была причастна к этому – непосредственно, кровно...

Кровь... и ему хотелось удержать ее как можно дальше от Волчьего Каньона. Это наверняка небезопасно, и он бы не смог жить, если бы из эгоизма, по небрежности или глупости позволил, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Что ты собираешься там делать? – спросила Клер. – Будешь стоять и смотреть на озеро? Ждать, пока проснется твое шестое чувство и внезапно все объяснит?

– Не знаю, – честно ответил он и понял, что дело может оказаться серьезнее, чем кажется. Клер права. У него нет плана и – логически – ему нечего делать в Волчьем Каньоне. Эмпирическим путем от обозрения того места, где расположен затопленный город, он ничего не выяснит. Но позыв отправиться туда был силен, и то, что он первоначально воспринял как логично родившуюся мысль, на самом деле было гораздо ближе к внушенной мысли, к алогичному плану, который вызрел из случайного представления в осознанное желание. Он считал, что сам пришел к этой мысли, но одновременно крепло ощущение, что его тянет туда помимо собственной води – как кусок железа к мощному магниту.

– Почему эта женщина должна поехать с тобой?

– Не знаю, – ответил Майлс. Он действительно не знал.

Клер промолчала.

– Поверь мне, – заговорил Майлс. – Я не понимаю, что происходит, но... – Слова застряли в горле, потому что он вдруг понял, что не знает, что ей сказать.

– Что «но»?

– У меня есть ощущение, что это правильно, – наконец сказал он. – Я могу не понимать, что я делаю и почему, но я знаю, что мне положеноэто делать.

– Ты меня пугаешь.

– Я сам себя пугаю.

Клер глубоко вздохнула, успокаивая себя. Потрескивание в трубке лишь подчеркивало, как далеко она сейчас находится.

– Ты действительно думаешь, что Боб ушел туда?

– Да.

– Что ты намерен делать, если найдешь его?

– Не знаю.

– Неужели тебе не нужен какой-нибудь план? Что, если... – Она вздохнула. – Черт побери, кто же знает, как с этим бороться? Если бы мне месяц назад сказали, что мы снова окажемся вместе, а какое-то проклятие начнет губить всех, имеющих отношение к какой-то плотине в Аризоне, куда отправился твой умерший отец... О Господи, Майлс! Зачем ты в это ввязался?

– Я никуда не ввязывался. Оно само пришло. Я не хотел этого. Я этого не просил.

– Я понимаю, но как... как ты собираешься с этим бороться? Каким образом ты намерен пресечь хождение твоего отца и дать ему спокойно умереть? Вампира можно остановить, вогнав ему кол в сердце. Оборотня можно убить серебряной пулей. Но здесь же нет ничего такого конкретного. Это же... просто какая-то огромная мешанина, и остановить ее нет никакой возможности. Представь – только вы вдвоем с какой-то женщиной против... Бог знает чего!

– Понимаю, – сказал Майлс. – Но мне нужно выяснить. Я не могу составить план, потому что не знаю, чего я не знаю. Я просто должен вести расследование и действовать по ситуации.

– Думаю, отчасти ты получаешь от этого удовольствие, – не преминула съязвить Клер. – Признайся честно, Майлс. Ты ведь всегда в душе мечтал о каком-то большом экзотическом деле, как в кино, которое тебе удастся раскрыть.

– Мне слишком страшно, чтобы получать удовольствие. Но ты права. Может, это и придает мне силы, удерживает от того, чтобы отказаться.

– Только будь осторожен, – мягко напомнила Клер. – Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. И я всегда осторожен.

– Ты взял свой сотовый телефон?

– Черт, забыл.

– Все равно позвони, когда вы окажетесь там. Найди обычный телефон. К этому времени я, вероятно, уже буду дома, но если нет – звони по этому номеру. Только обещай позвонить обязательно.

– Обещаю.

– Я тебя люблю, – повторила она.

– Я тоже.

Они распрощались. Легкий стук пластика телефонной трубки, улегшейся в свое гнездо, придал ощущение окончательной завершенности разговора.

Повернув голову, он увидел, что Дженет принесла из коридора ящик и поставила его на кофейный столик.

Их глаза встретились. Дженет первой отвела взгляд.

– Это ящик с дядиными колдовскими принадлежностями. Может...

– Обязательно! – прервал ее Майлс. – Никто не знает, что нам может понадобиться.

2

Клер ушла с работы пораньше, заехала в магазин за продуктами и направилась прямиком домой. Уезжая, она всегда плотно задергивала занавески, и сейчас, поставив две туго набитые сумки на кухонный стол, первым делом решила впустить в дом солнечный свет.

И чуть не выпрыгнула из собственной шкуры.

Непроизвольно вскрикнув, она отшатнулась и плюхнулась задом на диванчик. Прямо перед окном стояла какая-то оборванка, с безумной ухмылкой разглядывая ее и упираясь ладонями в окно. Потом она провела языком по стеклу, оставив мутный след слюны.

Клер мгновенно поняла, кто это – та самая бездомная женщина, с которой встретился Майлс в торговых рядах перед Рождеством, – и это перепугало ее гораздо больше, чем какой-нибудь обычный псих, случайно забредший во дворик. Каким образом женщина нашла еедом – этого Клер понять не могла, но не сомневалась, что это не случайное совпадение, а потому испугалась еще больше. Входя в дом, она ее не заметила. Проявила ли она элементарную ненаблюдательность или женщина пряталась от нее, присев, например, за кустами?

Нет, она не даст себя запугать. Преодолев первую непроизвольную реакцию, Клер собралась с духом и решительным шагом вышла не улицу.

– Кто вы и что вы делаете на моей территории? – Голос, слава Богу, смог передать ту степень властности, к которой она и стремилась.

– Он отправился туда, да?

– Кто? Кто куда отправился?

– Сын Боба. Он отправился в Волчий Каньон.

У Клер пересохло во рту. Это было уже слишком. Она уставилась в это морщинистое грязное лицо, которое казалось одновременно бесстрастным и лукавым. Что бы это ни было – оно было выше ее понимания. Клер почувствовала себя мелкой, беспомощной и ошеломленной могуществом и возможностями человека ли, демона или силы, которая могла воскресить тело Боба и труп умершего человека в штате Юта, убивать строителей плотины по всей стране и привести эту бездомную женщину к ее жилищу. Она боялась за Майлса больше, чем за себя, и хотя инстинкт подсказывал, что надо бежать как можно быстрее и как можно дальше, либо запереться в доме и срочно звонить 911, Клер осталась на месте.

– Кто вы? – повторила она вопрос.

– Мэй. Я здесь, чтобы помочь тебе. – Женщина конфиденциально подалась вперед и добавила: – Я тоже из тех. Как Боб.

Клер ничего не понимала. Либо она отупела с возрастом и не в состоянии устанавливать какие-то широкие логические связи, необходимые для начального разговора с незнакомыми людьми, либо просто не чувствует масштаба происходящего вокруг, и без общего плана это понять попросту невозможно.

– Из каких таких, как Боб? – переспросила она.

Розыск

Сегодня в девять утра Кейтлин решила сделать Николе сюрприз — отправиться вместе с ней в универмаг «Блюуотер-центр». Она позвонила родителям Кейши и, выяснив, что у них дома ни та, ни другая не появлялись, поняла, что ее обманули. Звонок родителям Эмили помог установить, что: а) Эмили сегодня тоже должна была «ночевать у Кейши»; б) но вернулась оттуда рано, потому что поссорилась с Николой. Родители Эмили допросили дочь как следует, и выяснилось, что все трое были на вечеринке. Кейтлин получила номер телефона дома, где проходила вечеринка, и, позвонив туда, наткнулась на миссис Феличио — мать юного Марио, накануне принимавшего гостей. Миссис Феличио была зла, как черт, и разговаривала не слишком любезно, ибо гости Марио разгромили весь дом. Однако она сказала, что на ночь никто не оставался. Тут Кейтлин всерьез забеспокоилась, даже позвонила в полицию — а через десять минут увидала, что Никола поднимается на крыльцо.

Поначалу Никола придерживалась задуманной версии; когда Кейтлин объяснила ей, что разговаривала с матерью Кейши, та признала, что была на вечеринке, но, боясь меня выдать, отказывалась объяснить, где провела ночь. Постепенно, однако, Кейтлин вытянула из нее всю историю. Никола рассказала, что ночевала в одной квартире в Брикстоне. Чьей квартире? Подруги. Какой еще подруги? Моей подруги Фрэн. А где были ее родители? Она живет одна. Откуда ты ее знаешь? От другого друга. И сколько лет этой Фрэн? Двадцать пять. Тут Кейтлин взорвалась. Она снова стала спрашивать, откуда Никола знает эту Фрэн, и тогда Никола, плача, призналась: «От папы».

Ее история

Кейтлин мне все это рассказывает, и по щекам ее текут слезы. Я чувствую себя последним из негодяев. Не могу поверить, что это из-за меня она так расстроена.

— Прости, — говорит она, вытирая слезы. — Такой ужасный день. Когда я поняла, что Никки пропала, была уверена, что случилось что-то ужасное! Удивительный день… пожалуй, второго такого у меня в жизни не было.

Она закусывает губу и улыбается кривоватой полуулыбкой — совсем как Никола.

— Знаешь, — продолжает она, — сегодня я проснулась у себя в постели и подумала: какой чудесный день, надо бы чем-нибудь порадовать Никки. Например, сходить в магазин, а потом, может быть, в кино. И хорошенько отдохнуть. И вот, здравствуйте… двенадцати часов не прошло, а передо мной сидишь ты… ее отец.

Вот я и получил ответ на вопрос, что все это время не давал мне покоя. Впрочем, не стоит лукавить: скажи она мне сейчас, что я не отец Николы, для меня ничего бы не изменилось.

— Послушай, — говорю я ей, — я знаю, что очень перед тобой виноват. Это все моя вина.

— Нет, — отвечает она, глядя мне в глаза. — Виноват не ты и не я. Виноваты мы оба. Мы создали эту путаницу, значит, мы оба за нее в ответе. Я киваю, хоть и не вполне с ней соглашаюсь.

— Это случилось через неделю после того, как мы вернулись с Корфу, — начинает она рассказ. — Месячные не пришли в срок. Я старалась об этом не думать, твердила себе, что у меня паранойя — ведь и переспали-то мы всего один раз! Но две недели спустя все-таки пришлось пойти в поликлинику и провериться. Помню, как я сидела в коридоре и ждала результатов теста, — помню так ясно, словно это было вчера. Всеми силами души я надеялась, что результат будет отрицательным. Говорила себе, что совершила страшную глупость, клялась, что никогда больше этой глупости не повторю — лишь бы все обошлось, лишь бы ко мне вернулось будущее… А потом вышел врач и сказал: «Результат положительный». Боже, как я ревела! Я была в ужасе. В панике. Думала только об одном: что сама загубила свою жизнь.

Я представляю себе, как семнадцатилетняя Кейтлин рыдает в больничном коридоре — и меня охватывает ужас, сострадание и тяжелая, всепоглощающая печаль. В школе я знал девочек, беременевших и в шестнадцать, и в пятнадцать лет — но о них никто особенно не задумывался, ибо от них все и ждали чего-то подобного. Никто не сомневался, что эти крутые, рано созревшие девицы не пропадут и сумеют за себя постоять. Потрясали нас те девочки, что походили на Кейтлин: когда по школе разносился слух, что такая-то беременна, никто не смеялся, ибо все понимали — на ее месте могла оказаться любая.

А дальше?

— Ты с самого начала хотела сохранить ребенка? — спрашиваю я.

(Мне вдруг вспоминается девушка из колледжа, которая сделала аборт, забеременев от своего дружка в семнадцать лет. Странно: я уже не помню, как ее зовут, не могу представить ее лица, вообще ничего о ней не помню, понятия не имею, что с ней стало дальше и где она сейчас, — но в памяти у меня она осталась как «девушка, сделавшая аборт».)

— Нет, — отвечает Кейтлин. — Но ни секунды не жалела, что все-таки это сделала.

— Разумеется! Никола — просто чудо. Ты можешь ею гордиться.

— Я и горжусь.

— Знаю, я вел себя не так, как должен себя вести взрослый, ответственный человек, — говорю я. — Николе всего тринадцать, по закону отвечаешь за нее ты, а я… Кто я такой? Никто, в сущности. Но, видишь ли, все так запуталось… одним словом, я только хочу сказать, что она ни в чем не виновата. — Я выдавливаю из себя смешок. — То есть я не о том говорю, что она соврала тебе и сбежала на вечеринку, а о том, что написала мне. Она ни в чем не виновата, Кейтлин. Она просто не хотела тебя огорчать. Это я во всем виноват. Мне следовало настоять, чтобы она сразу обо всем тебе рассказала, но… словом, я этого не сделал. Прости.

— Поначалу, когда Никола все мне рассказала, я разозлилась на тебя. Страшно разозлилась… и испугалась. Я ведь ничего о тебе не знала. Кто ты, чем занимаешься, что ты за человек. Никола могла попасть в беду… но, должно быть, я виновата в том, что она так доверчива.

— Почему?

— Она постоянно расспрашивала меня о тебе. Даже когда была совсем маленькой. А я хотела дать ей понять, что ты от нее не отрекался. И не живешь с нами только потому, что ничего не знаешь. Всегда старалась показать тебя в самом лучшем свете. Рассказывала ей, о чем ты мечтал, чего хотел добиться в жизни. Изображала тебя каким-то героем. Хотела, чтобы она тобой гордилась. Так что, думаю, это отчасти моя вина. И все же — как ужасно, что она столько времени мне лгала, скрывала такой огромный секрет! Я же ее мать, самый близкий человек! Она должна все мне рассказывать!

— Она боялась тебя огорчить, — повторяю я. — Боялась, ты решишь, что она мало тебя любит. Что тебя одной ей недостаточно. Подумай сама: ей и без того было нелегко, а, если бы она сразу все тебе рассказала, пришлось бы иметь дело еще и с твоими чувствами.

— И своей жене ты ничего не рассказал по той же причине? — резко спрашивает Кейтлин.

Я Молчу. Этот упрек я заслужил. Выглядит все это так, словно своей ложью я узаконивал ложь Николы, — и, пожалуй, так оно и есть.

Кейтлин немедленно извиняется.

— Прости, — говорит она. — Я не должна была этого говорить… но, боже мой, все так запуталось!

— Ты права, — отвечаю я. — Это одна из причин, по которой я ничего не сказал Иззи.

Вопросы

Кейтлин вдруг мягко смеется. Я смотрю на нее, ожидая объяснений, и она объясняет:

— Извини. Ты, наверно, думаешь, я с ума сошла. Мне просто вдруг захотелось спросить, как ты живешь. Ерунда какая-то, верно? Столько всего надо обсудить, а я веду себя так, словно случайно столкнулась с тобой на улице… ну хорошо: как ты живешь?

— Хороший вопрос, — говорю я. — Отвечаю: бывало и получше.

— Согласна. — Она глубоко вздыхает, словно старается расслабиться. — Никола мне все о тебе рассказала. В смысле, все важное. Не могу поверить, что ты работаешь в журнале для девочек! Она рассказала, что ты даешь советы девочкам в «Крутой девчонке», и я невольно рассмеялась.

— Понимаю, для взрослого человека работенка странная. Но на самом деле — работа как работа. Журналисту порой приходится зарабатывать на жизнь самыми удивительными способами.

— Ты же хотел играть в рок-группе?

— Да я вообще много чего хотел. А в результате стал музыкальным критиком. Прости… это ужасно, но не могу припомнить, кем ты хотела стать.

— Учительницей. Так и случилось. А ты давно женат?

— Три года. И перед этим еще три года прожили вместе.

— Поздравляю.

— А ты? Встречаешься с кем-нибудь?

Я спрашиваю скорее из вежливости, чем из желания услышать ответ. Ответ мне уже известен, но не спросить об этом, кажется мне, все равно что сказать открытым текстом: «Откуда тебе мужика-то взять?» А ведь это моя вина, что она не может найти себе мужчину. Кому нужна мать-одиночка с тринадцатилетней дочерью?

— Я одинока, — отвечает она, — но не по обстоятельствам, а потому, что сама этого хочу. Думаю, я всегда немножко боялась близости.

Она встает и берет в руки журнал, лежащий на уголке стола. Это «Крутая девчонка».

— Когда Никола сказала, что нашла тебя, я сначала просто не знала, что делать. Не верила, пока она не показала мне фотографию. Все это звучало совершенно невероятно — вся эта безумная история о том, что ты отвечаешь на письма в «Крутой девчонке» и она опознала тебя по снимку в журнале… Узнала человека, которого и видела-то только на старой фотографии — как это возможно? Да я бы тебя не узнала, встреться мы на улице! Мы ведь были вместе только одну ночь. Давным-давно.

Глаза наши на миг встречаются, и оба мы отводим взгляд. Наступает долгое неуютное молчание.

— Можно мне задать вопрос? — говорю я.

Она кивает.

— Ты когда-нибудь пыталась меня разыскать?

— Нет, — отвечает она. — Хотя могла бы. Я много об этом думала, изобретала самые разные способы. Можно было написать в отель, где ты останавливался, и связаться с турагентством, продавшим тебе билет. Я знала, в какой университет ты поступаешь и на какой факультет, так что могла написать туда. Могла бы просмотреть избирательные списки Стритхема и обзвонить всех Хардингов… Могла бы. Но ничего не сделала. Во время беременности мне было просто не до того. Потом, после рождения Николы — тоже. А там университет, потом курсы учителей… Бесконечный список оправданий. Но каждый день рождения Николы напоминал мне об одном: я так тебя и не нашла.

Решение

— Что же нам теперь делать?

— А чего ты хочешь? — спрашивает Кейтлин.

— Прошлое изменить мы не можем; но в будущем я хочу стать частью жизни Николы. Порой я даже не знаю, кто я ей и какую роль играю в ее жизни, но одно могу сказать точно: без нее мне не жить. Не знаю, что бы я делал без нее.

— Она тебя уже любит. Я поняла это по ее глазам, когда ей пришлось тебя «выдать»: в тот момент она думала только о тебе и страшно боялась вовлечь тебя в беду… Кстати, ей очень понравилась эта твоя сослуживица, у которой они ночевали. Похоже, им там было очень весело.

— Ты ее накажешь?

— За то, что она виделась с тобой тайком? Нет, конечно! А в том, что пошла на вечеринку тайком, она уже раскаивается. Вообще-то Никола хорошая девочка. Нет, думаю, лучше всего будет оставить прошлое позади и начать с чистого листа. Больше никакой лжи, никаких секретов.

Уже поздно, но мы с Кейтлин продолжаем беседу и все больше узнаем друг о друге. Разговор наш становится прямым и откровенным: Кейтлин рассказывает мне о своем последнем возлюбленном и о том, как поняла, что едва ли когда-нибудь найдет то, к чему стремится. Причина проста: «Сама я готова на компромиссы, но, когда дело касается Николы, меньше чем на самое лучшее не соглашусь». Я невольно задумываюсь: способен ли я на такие жертвы ради любви? Наконец Кейтлин говорит, что пора позвать Николу, и идет к ней в спальню, но застает Николу на нижней ступеньке лестницы. Она зовет дочь в гостиную и прямо при мне говорит ей, что мы все обсудили, обо всем переговорили, что теперь все будет хорошо. Меня невольно поражает мысль, что впервые мы трое — отец, мать и дочь — собрались в одной комнате. Кто мы друг другу? Семья? Наверное, все-таки нет. Но если не семья, то кто?

Этот вопрос сопровождает меня в метро по пути домой. Входя в дом, я по-прежнему не знаю ответа — знаю другое: для Иззи настало время узнать правду. Я должен все ей рассказать.

Не надо

Я слышу, как Иззи возится на кухне, но идти туда и с ней здороваться не спешу. Сначала отправляюсь к кабинет и ищу альбом, в конверте которого спрятал письмо Николы. Достаю фотографию, кладу в задний карман. Вхожу на кухню; Иззи загружает посуду в посудомойку.

— Привет! — говорит она, просияв широкой улыбкой, и, подойдя ко мне, крепко меня обнимает. — Я и не слышала, как ты вошел. Как ты, милый?

— Прекрасно. А ты?

— Ой, и не спрашивай!

Она прижимается губами к моим губам; я страстно отвечаю на поцелуй, целую ее снова и снова, превращая простое приветствие в страстную ласку. Быть может, это наш последний поцелуй, думается мне.

— Ух ты! — говорит она, высвобождаясь из моих объятий. — Что это с тобой сегодня? — И лукаво улыбается. — Что бы это ни было, мне понравилось. Нельзя ли еще немножко?

Она снова меня целует — но момент уже упущен, страсть погасла, осталось только чувство вины.

— Милый мой, что случилось?

— Лучше присядь. Мне надо кое-что тебе рассказать.

Она понимает, что я говорю серьезно, и улыбка ее гаснет. Покорно она садится на табуретку у раковины.

— Дейв, не тяни, пожалуйста. Ты же знаешь, мне ты можешь все сказать. Что-то с мамой, да? — На глазах у нее уже набухают слезы, переливаются через бортики век, катятся по щекам. — Мама… она… заболела?

— Нет.

— Тогда что? Твои родители? Они…

— Нет, — отвечаю я. — Никто не заболел. Все живы-здоровы.

— Что же тогда?

Я достаю из заднего кармана фотографию Николы и протягиваю ей.

— Ничего не понимаю, — говорит она. — Что это за девочка?

— Моя дочь.

Наступает молчание. Да и что тут скажешь? Иззи знает: это не розыгрыш. И притвориться, что чего-то не расслышала или не поняла, тоже не выйдет. Закрыты все пути к бегству.

— Ее зовут Никола, — продолжаю я. — Ей почти четырнадцать. Кейтлин, ее мать, я встретил в восемнадцать лет. Когда ездил на Корфу. Мы провели вместе одну ночь, и больше я ее не видел. Несколько месяцев назад, когда я начал вести страничку ответов на письма в «Крутой девчонке», мне пришло письмо. Вот от этой девочки. Несколько месяцев мы с ней встречались тайком, и ее мать ничего не знала. Но сегодня утром все выяснилось.

Осталось только добавить «Вот и сказке конец». Надо было умудриться — уместить всю эту историю в несколько торопливо сколоченных предложений. Я смотрю на Иззи и вижу, что она хочет заплакать, но не может. Потрясение высушило ее слезы. Знаю, надо рассказать все подробнее, объяснить все со своей точки зрения; не дожидаясь ее ответа, я начинаю рассказывать историю снова, с самого начала, и в голове у меня вертится один вопрос: «Почему, ну почему я, болван, сразу ничего ей не сказал?»

Люблю

Иззи слушает не прерывая. Когда становится ясно, что ничего больше она от меня не услышит, Иззи встает и берет со стола фотографию Николы.

— Три недели назад я перестала принимать таблетки, — говорит она.

— Что?

— Три недели назад я перестала принимать таблетки.

— Хочешь сказать, что ты беременна?

— Не знаю. Пока.

— Не понимаю. Почему ты мне не сказала? Почему не поговорила…

— Боялась принять решение. Звучит глупо, но так и было. Я хотела снова «случайно забеременеть». Боялась, что, если буду «стараться», у меня снова ничего не выйдет.

— Но почему… зачем ты сейчас об этом рассказываешь?

— Я ничего не чувствую, — говорит она, глядя в сторону. — Совсем ничего. Пустота какая-то.

— Иззи, пожалуйста! Я не хотел сделать тебе больно. Да, я вел себя глупо, безответственно, по-идиотски — но, клянусь, я не хотел причинить тебе боль!

— И значит, все в порядке? — резко отвечает она. — Ты не хотел причинить мне боль, значит, мне не должно быть больно — так? Так вот, мне плевать, хотел ты или не хотел. Мне важно, что получилось. Мало мне выкидыша — теперь я еще и узнаю, что у тебя ребенок от другой женщины и что все это время ты мне врал. И еще смеешь извиняться? «Ах, я не хотел»! Да как ты смеешь… как у тебя подлости хватает стоять тут передо мной и объяснять, чего ты хотел? Что за бессмыслица! Интересно, в чем еще ты меня обманывал? Когда говорил, что обещаешь любить и заботиться обо мне, пока смерть не разлучит нас — тоже врал? Когда клялся, что будешь со мной в горе и в радости — это тоже для того, чтобы меня не обидеть? Как ты мог, Дейв? Ты уничтожил меня, растоптал, а теперь говоришь: «Я не хотел»! Никогда не думала, что меня ждет такое… предательство.

Она выбегает из кухни, хватает плащ, сумку и мчится к дверям.

— Куда ты? Иззи, подожди! Останься! Останься! Нам надо поговорить! Иззи, я все объясню! — Я выбегаю за ней на площадку, хватаю за рукав. — Иззи, не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Она смотрит на меня. Никогда еще я не видел у нее такого взгляда: боль в нем смешана с ненавистью.

— Не трогай меня! — словно выплевывает она. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Попусту

Понедельник, после обеда. Я на работе. Конечно, можно было бы остаться дома и слоняться по пустой квартире, не зная, чем себя занять. Можно было бы весь день проваляться в постели. Но я не вправе расклеиваться. У меня осталось одно право — держаться, работать и страдать молча. Что я и делаю.

От Иззи уже два дня ни слуху ни духу. Все выходные я прожил без нее. Звонил ей на мобильный — но он выключен. Звонил Дженни и Стелле — обе ничего не знают (по крайней мере, так говорят). Сегодня утром позвонил даже ей на работу — но секретарша сообщила, что сегодня Иззи работает дома.

Я не могу поговорить с Иззи по-настоящему, но мысленно веду с ней бесконечные споры. Снова и снова прошу прощения. Говорю, что прошлое изменить не в моих силах — но ведь у нас есть будущее, зачем же от него отказываться? И что может быть лучше, чем будущее с ребенком? Ее беременность кажется мне ответом на все вопросы. Однако я хочу знать точный ответ. Такой же, как сам даю читательницам «Крутой девчонки». Они пишут мне в надежде услышать не просто добрые советы или пустые слова ободрения, а тот единственный ответ, что сократит их бесчисленный выбор до одной-единственной возможности, что скажет им: да, именно так и никак иначе! Я выуживаю из сумки с почтой пригоршню писем, адресованных «Доктору Разбитых Сердец», и погружаюсь в чтение. Первое письмо в простом белом конверте: почерк мелкий, аккуратный, девичий.



Уважаемый Доктор Разбитых Сердец!

Я встречаюсь со своим другом уже два месяца. С ним очень хорошо: он милый, внимательный, веселый и все время покупает мне подарки. Одна беда — страшно ревнивый. Стоит кому-нибудь из мальчиков в классе не то что заговорить со мной, а просто посмотреть в мою сторону, и он словно с цепи срывается. Меня его ревность уже просто достала. Что мне делать?

15 лет, Инвернесс.



Достаю второе письмо — бледно-голубой конверт, серебристые чернила, неустоявшийся почерк подростка.



Дорогой Доктор Разбитых Сердец!