— Было бы неправильно не предупредить вас, что всем здесь мы будем задавать вопросы о том, что они делали вчера после обеда.

— Это ваш долг, инспектор.

— И вам тоже.

— Мне?

— Я спрошу вас, куда вы ехали на велосипеде вдоль Сэнт-Джилса в направлении северного Оксфорда. Это было после обеда, вчера. Так что не можете ли вы сказать об этом сразу, сейчас? Это, конечно, простая формальность.

— А что, на все вопросы будет так просто ответить?

— Так куда вы ехали, сэр?

— Я ехал домой, чтобы взять новый слуховой аппарат. Я почти всегда ношу с собой запасной, но вчера не захватил. Во время обеда тот, что был у меня, стал плохо работать, и я вдруг понял, что не дотяну до вечера...

— А ведь вы не так плохо слышите, сэр, разве не так? Незаметно, чтобы вы испытывали какие-нибудь трудности, разговаривая сейчас со мной.

— Ну, что вы, просто мне удивительно повезло. Моя дорогая женушка, Люси, купила мне специальный аппарат, приставку к телефону, подарила мне ее на последний день рождения, хорошая моя.

Что-то шевельнулось в голове Морса, и он постарался протянуть разговор:

— Похоже, вы очень любите жену, сэр?

— Больше всего на свете. Вас это удивляет?

— И ради нее вы пойдете на все, на все, только бы сохранить ее?

Ответ прозвучал неожиданно резко и очень странно, но не похоже было, чтобы он смутил Даунса:

— Да! Конечно.

— В том числе на убийство Кемпа?

На другом конце провода не раздалось ни маниакального смеха, ни жалких протестов, ни угрозы адвокатом. Даунс произнес просто и без обиняков:

— О да, в том числе и на это, инспектор.

На миг Морс даже растерялся и закончил бы разговор, быстро закруглившись, только не успел, потому что Даунс еще не договорил до конца:

— Это Шейла... Я знаю, кто видел меня вчера днем. И нисколько не виню ее за то, что она рассказала вам. Если произошло убийство, мы все обязаны сообщить обо всем, что может иметь отношение к делу, какой бы это ни казалось мелочью. Так что могу сообщить вам тоже сразу. Когда я проезжал вдоль Сент-Джилса вчера после обеда, то обогнал одного из членов группы, шагавшего в сторону северного Оксфорда. Вы хотите знать, кто это был, инспектор?

Глава двадцать седьмая

Весьма грустно сознавать, что многие низкие, грязные подозрения оказываются небезосновательными. Эдгар Уотсон Хау. Размышления о здравом смысле


Насколько видел Льюис, беседу Морса с туристами нельзя было бы отнести к самым впечатляющим действиям шефа. Он сообщил слушателям о смерти — просто «смерти» — доктора Кемпа, объяснил, что в интересах установления... э... общей картины необходимо, чтобы все заполнили небольшой вопросник (который им раздадут), подписали его и поставили дату, а потом вручили сержанту Льюису, что отъезд автобуса будет отложен, возможно, где-то до конца дня, обед любезно организован администрацией «Рэндольфа», что мистер Седрик Даунс вызвался утром устроить для них что-нибудь, примерно от 10.45 до 12.15, что (как считает Морс) активность лучшее лекарство от превратностей судьбы и он надеется, что вся группа воспользуется любезным предложением мистера Даунса, а если они попытаются вспомнить события предыдущего дня, то не придет ли им на память что-нибудь, пусть даже на первый взгляд несущественное, но необычное, удивительное, несвойственное кому-нибудь или чему-нибудь — видите ли, именно такого рода вещи часто оказываются решающими для раскрытия уголовных преступлений. А здесь, как это ни печально, речь идет более чем об одном преступлении, не только о краже драгоценностей, но и двух убийствах: человека, который должен был подарить эти драгоценности Эшмолеану, и того, кто должен был официально принять этот подарок.

Закончив свое обращение, Морс остро почувствовал, что в косвенно высказанном им предположении содержится не просто частица истины, а наверняка сама истина: между событиями, которые с такой стремительностью разворачиваются вокруг Волверкотского Языка, должна существовать какая-то связь. Больше того, наверняка эту связь нужно искать внутри группы американских туристов плюс их лекторов и гида, именно среди них находится преступник. А через пятнадцать минут, когда были собраны все заполненные вопросники, появилась очень основательная причина предположить, что Морс может быть прав, так как трое — Эдди Стрэттон, Говард Браун и Джон Ашенден пока не смогли дать удовлетворительного объяснения относительно того, где они лично находились в интересующий следствие промежуток времени предыдущего дня, когда первоначальные группы, а точнее три, были несколько перестроены (после звонка Кемпа) и когда любому, хотевшему по какой-то причине отсутствовать, представилась удивительно удобная возможность сделать это. И проверить, кто, когда и что делал, оказалось бы таким же трудным делом, как провести перекличку после Дюнкерка.

Морсу же информация, собранная по крупицам из вопросников, принесла чувство удовлетворения, и, когда в 10.50 утра Седрик Даунс направился от «Рэндольфа» в сторону Саут-Парк-роуд и к университетскому музею, а с ним все (кроме мистера Эдди Стрэттона) члены группы, Морс был до некоторой степени доволен собой. Особенно интересен был тот факт, что один из двоих явно затруднившихся с заполнением пункта (в) вопросника, Говард Браун (Морс не мог понять, почему его жена не захотела прикрыть его), проставил в графе «Дата приезда» 27 октября — или, точнее, .

Морс помнил и о единственном человеке, не присутствовавшем на собрании, человеке, который все еще лежал в постели со страшной головной болью и едва притронулся к поданному в номер завтраку. Он лежал в номере 201, куда проводила его Ширли Браун, когда он ввалился, после так и необъясненного отсутствия, в «Рэндольф» накануне вечером.

Но в данный момент самый большой интерес Морса приковывал к себе Ашенден. Ашенден! Человек, которого, по словам Седрика Даунса, он обогнал на велосипеде, человек, солгавший о Магдалене, о том, что ходил туда, человек, который, как и Говард Браун (а возможно, и Эдди Стрэттон), не сумел представить хотя бы одного свидетеля, подтвердившего бы его местонахождение в послеобеденное время предыдущего дня.

Трое. До чего же просто оказалось немедленно выявить троих подозреваемых в убийстве Теодора Кемпа.

Не слишком ли просто?

Глава двадцать восьмая

И я когда-то к магам и святым Ходил, познанья жаждою томим, Я им внимал, но уходил всегда Чрез ту же дверь, как и являлся к ним. Эдуард Фицджеральд. Рубайат Омара Хайяма (Перевод О. Румера)


— Как настроение, Морс?

— Оптимистичное.

— О! — Можно было подумать, будто Макс был разочарован ответом, когда снова повернулся к своей вызывающей у других людей отвращение работе.

В то утро любой человек со стороны поразился бы контрасту между этими двумя людьми. Полноватый горбун-врач, человек осторожный, но в то же время веселый и жизнерадостный, —  и Морс, заметно уставший, плохо выбритый электрической бритвой, давно уже перевалившей пик надежности, и все же откуда-то изнутри светящийся добрыми чувствами.

— Здесь обширная гематома, — Макс показал на левый висок Кемпа, — но главный удар, — он повернул голову на себя и ласково провел рукой по разбитому черепу, — пришелся сюда.

К горлу подступила горечь, Морс постарался проглотить ее, врач понял его и снова натянул на голову трупа простыню.

— Немного грязновато, верно? И вытекло много крови. Тому, кто убил его, пришлось отмывать целое ведро крови.

— Значит, он был убит?

— Что? Ах ты, черт побери! Сказал немного лишнего, а?

— Но его убили, ведь убили же?

— А это уже твоя работа, не моя.

— Который из ударов был смертельным?

— При таком-то тоненьком, как бумага, черепе? Любой мог быть смертельным. Легонько стукнуть в нужное место...

— Возможно, удар по голове сзади, Макс?

— Ну, да, конечно, могло быть и так.

— Или?..

— Да. Могли трахнуть в висок и убить.

— Кто-то мог его ударить, а потом он мог упасть и стукнуться о каминную решетку, дверную ручку, спинку кровати...

— Или о край тротуара или камень, если он был на улице.

— Но ты не считаешь, что это произошло на улице?

— Это уже не моя епархия...

— Не мог ли он получить повреждения, находясь в воде?

— Как сказать...

— И к тому же на нем ничего не было надето, верно?

— Ты это хорошо подметил, Морс. И у меня еще кое-что...

Макс открыл теперь торс Кемпа и на несколько дюймов поднял тело над столом. Сзади по правому плечу тянулась царапина длиной пять-шесть дюймов — легкая, довольно поверхностная царапина, как казалось на первый взгляд, но нанесенная, вероятно, совсем недавно.

— Чем могло его оцарапать, Макс?

—  А я почем знаю, дорогой мой мальчик.

— Подумай!

— Каким-то орудием.

— Не очень тупым.

— Я бы сказал, острым орудием, Морс.

— Поразительно!

— Довольно острым, сказал  бы я.

— Нанесена, когда он, как Офелия, плыл по воле волн?

— О, я не могу этого утверждать.

— Не могло ли это случиться до того, как его убили? Когда он еще был в рубашке?

— О! Вот это вопрос, свидетельствующий об интеллекте!

Оба внимательно посмотрели на небольшую ранку, протянувшуюся по диагонали от шеи сзади к подмышке.

— Могло так быть, Макс?

— Думаю, что нет.

— В таком случае он был убит голым?

— Я бы не стал делать таких далеко идущих выводов. Во всяком случае, он мог оцарапаться о любую корягу.

— Какие еще есть возможные варианты?

— Ранение неглубокое, даже, я бы сказал, поверхностное, он, наверное, был одет в наброшенную на плечи тогу.

Морс закрыл глаза и отвернулся от тела.

— Тога, застегнутая Волверкотским Языком, как пить дать.

— О нет! Могу заверить тебя в одном: на нем этой штуки не было.

— Ты... Не хочешь же ты сказать...

— И он его не проглотил.

— И он не пошел ко дну.

— Нет. Он не утонул, в легких никаких следов грязи, которая попадает туда, когда человек пытается дышать, захлебываясь. Кстати, он умел плавать?

— Не знаю. Я еще не встречался с его женой.

Патологоанатом вдруг отбросил свою обычную насмешливость и посмотрел в глаза Морсу.

— Я понимаю, старина, что у тебя сейчас забот полон рот. Но на твоем месте я бы поспешил встретиться с ней.

— Ты прав, — согласился Морс. — Только скажи мне, пожалуйста, не думаешь ли ты, что он был голым в момент убийства? Это все, что я хочу знать.

— Я же сказал тебе: не знаю.

— Не так уж и много причин, по которым люди оказываются голыми, согласен?

— Чего не знаю, того не знаю. Ну, принимая ванну, взвешиваясь на весах, загорая в Испании, так мне говорили.

— Занимаясь сексом, — медленно проговорил Морс. — Похоже не столько на корягу, сколько на женский ноготь.

— Это менее вероятно, так мне кажется.

— Но ты иногда ошибаешься.

— Не так часто, как ты, Морс.

— Посмотрим.

Макс ухмыльнулся:

— Я рад, по крайней мере, что это ты вспомнил про секс. А то мне начало казаться, что ты совсем забыл про него.

— Нет, ну что ты. Об этом не может быть и речи, Макс. Во всяком случае, пока.

Глава двадцать девятая

В наше время стало ужасно много пьяниц. Меня нисколько не удивит, если в один прекрасный день и сам станешь таким. Мартин Амис. Другие люди


Если не считать его бывшей жены, мистер Эдуард Стрэттон был единственным членом первоначальной группы, который не слышал в то утро обращения Морса. Хотя нестерпимо болела голова, он достаточно протрезвел, чтобы позвонить и потребовать себе в номер завтрак.

Эдуард Стрэттон всегда интересовался машинами, или «рабочими частями», как он любил называть вещи. Учась в средней школе, он перешел от моделей самолетов времен Первой мировой войны к моделям железных дорог, и его мозг и руки лучше всего управлялись со сборкой поршней, клапанов, колес, их подгонкой, смазкой. Он не женился, с головой уйдя в созданный им небольшой бизнес в сфере специализированных сельскохозяйственных машин, который в 1975 году вылетел в трубу. После затянувшегося периода депрессии и недолгого времени, затраченного на учебу, он взялся за новое дело, также требующее проворства рук: он стал гробовщиком. Знает ли кто-нибудь о другой такой странной перемене профессии? Но Стрэттон быстро поднаторел в этом ремесле, порой отвратительном ремесле, и однажды, готовя старца-филантропа к обитому шелком месту последнего упокоения, он встретился с женой усопшего, безутешной вдовой по имени Лаура. А через год женился на ней. Или, вернее будет сказать, она женила его на себе. Для нее это был брак по расчету, точнее, из соображений удобства, ничего более. Может быть, и для него тоже? Он полагал, что у нее есть деньги, все полагали, что она при деньгах. Но он никогда не знал этого наверняка и не знал даже сейчас.

В это позднее субботнее утро он сидел на неубранной кровати, зажав голову руками, и думал только о Волверкотском Языке. Эта штука была застрахована, это он знал точно, и притом очень хорошо застрахована. Разве могло быть иначе? Но вот на случай каких обстоятельств, на каких условиях, Стрэттон не имел ни малейшего представления. Зачем нужно было Ширли Браун заговорить об этом, когда она на минутку заскочила к нему этим утром и посеяла у него семена сомнения? Будет ли иметь значение, если утверждать, что Лаура умерла до того, как украли Язык? Не отойдут ли при этом деньги к Эшмолеану? Но этого никогда не докажешь, а если она умерла после того, как его украли, тогда ее деньги определенно должны быть отнесены к ее состоянию, разве не так? Стрэттон покачал гудящей головой. Он никак не мог понять ситуацию, и чем больше думал, тем туманнее она становилась. Но если он сумеет убедить полицию поверить, что это было после... потому что это будет означать, что вещь была еще в ее владении, когда она умерла... не будет ли это?..

Ох!

Стрэттон встал с кровати и прошел в ванную. Он макал свою страдающую голову в умывальник, наполненный холодной водой, когда услышал громкий стук в дверь. Через несколько секунд он впустил в номер главного инспектора Морса и сержанта Льюиса.

Первый из них сразу же распознал симптомы гигантского похмелья и незамедлительно оказал первую помощь, вынув из кармана две таблетки «Алка-Зельцер», которые, по-видимому, были непременным предметом его экипировки.

И Стрэттон почти мгновенно заговорил, и остановить его было невозможно.

Наверное, они посчитали его таким бесчувственным — взял и убежал, да еще на следующий день после... Но он увидел рекламный плакат выставки «Оксфордская почта», открытой в Дидкоте, и не смог устоять. Он поехал на выставку и обошел все локомотивные депо, сказал Эдди Стрэттон, и долго с любовью разглядывал старые паровозы. Там он видел школьников и людей средних лет, которые тщательно записывали в блокноты цифры, номера и устройство колес. («Все они были абсолютно и своем уме, инспектор!») А потом он с трепетом увидел подлинный «Летающий шотландец». («Всю жизнь мечтал об этом!») Он пробыл там дольше, чем рассчитывал, и, когда наконец оторвался от «Корнуоллской ривьеры» и «Торби-экспресса» и вернулся на станцию Дидкот-Парксвей, то было уже пять часов, и он сел в поезд на Оксфорд, а приехав туда, э... немного посидел в станционном буфете. Оттуда тронулся пешком к «Рэндольфу», но по дороге почувствовал, что просто не может видеть физиономии своих сверх меры внимательных к нему соотечественников, взял и зашел в паб, а там выпил пинты две пива.

— Пабы были открыты, так вы говорите, мистер Стрэттон? — спросил Льюис.

Но ответил ему Морс:

— Если хочешь, Льюис, то могу назвать тебе вместе с адресами три паба, которые открыты весь день. Пожалуйста, продолжайте, мистер Стрэттон.

Так вот, около половины седьмого он зашел в ресторан на Сент-Джилсе, «Браунс», съел недурной стейк с бутылкой красного, в половине девятого вышел из ресторана и пошел к «Рэндольфу» и у самого Тейлориана встретил миссис Шейлу Уильямс, она направлялась к стоянке такси. Они постояли, поговорили, оба были немного навеселе, и она пригласила его к себе в северный Оксфорд на последним стакан на сон грядущий.

Вот и все.

Американец, крепкого телосложения, с грубыми чертами лица, говорил непринужденно и просто. Наблюдая за ним и слушая его, Морс подумал, что с удовольствием посидел бы с этим человеком за кружкой пива. Тем не менее Морс считал, что всегда неплохо задать несколько вопросов, не вытекающих из хода беседы. Так он и сделал на этот раз.

— Говорите, вы выпили на вокзале в Оксфорде?

—  Да.

— На какой это было платформе?

— Хм, на той же стороне, к какой подошел поезд, клянусь!

— И у них продавали алкогольные напитки?

— Да, конечно. Я взял банку, нет, две. Дорого, скажу вам, ужасно.

Льюис нахмурился и поднял брови, потом посмотрел на шефа:

— Боюсь, что-то не то, сэр. Мистер Стрэттон не мог получить пива на Оксфордском вокзале, во всяком случае, вчера. Там вчера висело большое объявление «Напитков нет» или что-то в этом  роде по поводу модернизации.

— В связи с модернизацией, Льюис.

— Представления не имею, что есть разница.

— Ну и не нужно. Просто скажи «из-за», и ты всегда скажешь правильно.

— Короче, как я сказал, буфет был закрыт.

— Интересный момент! — заметил Морс, внезапно поворачиваясь к Стрэттону, который чувствовал себя явно не в своей тарелке, — Значит, если вы не оставались на станции между половиной шестого и половиной седьмого, так где же вы были, сэр?

Стрэттон глубоко вздохнул, и видно было, что он задумался над положением, в котором очутился. Затем он еще раз вздохнул и, разжав кулаки, сконфуженно развел руками.

— Ваш сержант прав, инспектор. Я спросил чего-нибудь выпить, все равно чего. Но, как он говорит, они все там переделывают. Но я все-таки там остался. И оставался там минут тридцать, а может, и больше. Купил «Геральд трибюн» и читал, сидя на красном стуле, которые там стоят.

— Не холодновато было, а?

Стрэттон промолчал.

— Там был кто-то, кого вам не хотелось бы встретить? — предположил Морс.

— Да нет, мне не хотелось уходить со станции. Может быть, мне... э... было как-то не по себе, не хотелось встретить кого-нибудь, кто... кто ждет автобуса или такси.

— В поезде вы заметили кого-то из вашей группы, это вы хотите сказать? Кого-то, кто оказался сидящим напротив вас в купе, когда вы сели в поезд в Дидкоте?

Стрэттон кивнул:

— Он не садился в Дидкоте. Наверное, ехал от Рединга, как мне кажется...

— Или Паддингтона, — тихо добавил Морс.

— Да, от Паддингтона.

Морс посмотрел на Льюиса. Паддингтон начинал вырисовываться несколько существеннее, во всяком случае сделался крупнее: на Паддингтоне стоял Кемп, когда звонил накануне днем в «Рэндольф». Не будет в таком случае натяжкой предположить, что Стрэттон видел Кемпа около пяти часов, так он сказал?

— Вы понимаете, что должны назвать мне его? — мягко произнес Морс.

— Это был Фил Олдрич, — тихо ответил Стрэттон, растерянно  пытаясь перехватить взгляды полицейских, так, словно он совершил предательство.

Уф!

— Позвольте, сэр, задать вам еще  один вопрос. Вы что-нибудь выигрываете от смерти жены?

— Надеюсь, что да, — почти со злобой выдохнул Стрэттон. — Видите ли, я сейчас сижу на мели и, сказать вам по правде, совершенно не отказался бы от каких-нибудь страховых, которые могли бы мне подкинуть.

— Вы честный человек, мистер Стрэттон!

— Не всегда, инспектор!

Морс улыбнулся про себя и пошел к двери, Стрэттон вслед ему сказал:

— Могу ли я попросить вас об одолжении?

— Давайте!

— Не оставили бы вы мне еще парочку этих «Алка-Зельцеров»?

Глава тридцатая

В нашу эру, когда мир висит на волоске или когда неверно понятое слово может вызвать такое же бедствие, как внезапный бездумный акт, точная коммуникация приобретает, как никогда, огромную важность. Джеймс Турбер. Фонари и копья
Великолепные напольные часы пробили три четверти часа (10.45), когда Морс с Льюисом сидели рядышком на диванчике в салоне «Ланкастер». И пили кофе.

— Что-то многовато у нас подозреваемых, вам не кажется, сэр?

— М-м-м. А тебе не кажется, что у нас многовато фактов и очень мало анализа? Ну ладно, как только откроется бар, я буду в порядке.

— А он открыт, открыт с половины десятого.

— Так чего же мы пьем это пойло?

— Кофе стимулирует мозг.

Но Морс погрузился в изучение расписания поездов Паддингтон—Оксфорд, которое Льюис принес ему от портье, и кивал собственным мыслям, заметив, что поезд из Паддингтона в 13.30 прибывает в Оксфорд в 14.57, как и утверждал Кемп. Значит, если Кемп по какой-то причине задержался дольше, чем предполагал... значительно дольше, чем предполагал... Да, любопытно! Поезд, в который сел Стрэттон, как он сказал, должен был отправиться от Паддингтона в 16.20, прибыть в Дидкот в 17.10 и в Оксфорд — в 17.29. Несколько секунд Морс смотрел на огромные ионические колонны Эшмолеана, высившиеся по другую строну улицы... Во сколько Кемп уехал с Паддингтонского вокзала? Ибо он должен был уехать оттуда после того, как позвонил в «Рэндольф», что задерживается.

А что, если?..

— Знаете, сэр, я сидел и думал про телефонный звонок. Что, если...

Морс с улыбкой глянул на своего сержанта:

— Большие головы у нас с тобой, Льюис!

— Вы и вправду думаете, что, возможно, звонил не Кемп?

— Да, я так думаю. И это дает нам совершенно новый подход к проблеме времени, правильно? Ты же знаешь, даже если Макс страшно захочет, от него не будет слишком много проку, когда он думает, что не может. И совершенно правильно. Он ученый. Но если мы сможем сузить временные рамки или, скорее, расширить...

На какое-то время он ушел в свои мысли. Потом, резко отодвинув от себя недопитый кофе, встал и отдал Льюису приказание:

— Иди и найди мне Ашендена. Я буду и баре.



— А вот и мы! — произнес Джон Ашенден.

Это было двадцатью минусами позже, и Морс решил (настоял), что его временный штаб должен быть перенесен из салона «Ланкастер» в более постоянное место, а именно и боковой зал «Чаптерс-бара». В течение нескольких минут он дотошно допрашивал Ашендена о телефонном разговоре с Кемпом и попросил его изложить все в письменном виде, как можно подробнее, насколько он помнит содержание. А теперь Ашенден сидел, откинувшись в кресле, скрестив длинные ноги, и, чуть прищурившись, наблюдал за тем, как Морс, взяв у него листок, принялся читать восстановленный разговор:



К. Я задерживаюсь на Паддингтоне, Джон.

А. Да вы что? Что случились?

К. Опоздал на поезд, но сяду на поезд в 13.30 и буду с вами в четверть четвертого, самое позднее. Извините, что подвел вас. Очень жаль, да еще пропустил хорошее шерри и ленч. Ради Бога, извините, извините, извините, Джон!

А. Ну, что вы, на этом мир не кончается, во всяком случае, не совсем! Я сделаю все возможное, чтобы сгладить это, и, конечно, поставлю вашу группу в известность. Проблема в том, что я изменил время на без четверти три.

К. Я страшный зануда, это я знаю.

А. Бывает хуже. Заказать вам такси со станции?

К. А стоит ли?

А. Отыграем десять минут.

К. Ладно. Буду к трем.

А. Я позвоню в службу такси, если у вокзала не окажется машины.

К. Большое спасибо.

А. Постарайтесь не пропустить следующий!

К. Не беспокойтесь. Да, прежде чем положу трубку, не могу ли я перекинуться парой слов с Седриком, если он рядом?

А. Он здесь. Сейчас позову, не вешайте трубку!



— Довольно неплохо пишете, — одобрил Морс, прочитав листочек во второй раз и не сделав ни одного замечания по поводу грамматических ляпсусов. —  Вы должны попробовать сочинять книги, только не ленитесь.

— Излагать факты, инспектор, — это не книги писать. Можете спросить эту проныру Роско, если не верите мне! Она сидела рядом с телефоном, а она ничего не пропускает.

Морс улыбнулся этому простенькому трюку оппонента. Но при этом чувствовал, что те несколько минут, что прошли после того, как Ашенден закончил разговор с Кемпом, вполне могут оказаться самыми важными в цепи событий, которые в конечном итоге закончились убийством. Он продолжал задавать вопросы Ашендену:

— Значит, вы крикнули мистеру Даунсу, чтобы он подошел к телефону?

— Я подошел к мистеру Даунсу.

— Но он не захотел разговаривать с доктором Кемпом?

— Этого я не знаю. У него барахлил слуховой аппарат. То и дело начинал свистеть.

— А он не может слышать без него?

— Не знаю. Возможно, нет. Я помню, слышно было очень плохо, приходилось крепко прижимать трубку.

Морс посмотрел на Льюиса, у того чуть-чуть самодовольно приподнялись брови.

— А вы не могли только думать, что это доктор Кемп, сэр? — продолжал Морс.

Но Ашенден решительно покачал головой:

— Нет! Я на девяносто девять процентов уверен, что это был он.

— А Шейла, миссис Уильямс, она разговаривала с ним тогда?

— Да. Но вы очень точно выразились, инспектор. Она говорила с ним. Но когда она заговорила, он повесил трубку. Так что он практически не разговаривал с ней, во всяком случае, так она сказала мне.

— О!



— Пока что у нас есть только его слова об этом, — проговорил Льюис после того, как Ашенден удалился. — Как мы с вами говорили, сэр, если это не был Кемп, тогда у нас имелись бы совсем другие временные рамки, правильно? Целая куча алиби, которые не стоят ни гроша.

Морс задумчиво кивнул:

— Да, согласен. Если Кемп был уже мертв в половине первого...

— А ведь был еще кто-то, кто слышал его, сэр.

— Неужели?

— Женщина на коммутаторе, которая приняла звонок.

— Она не узнала бы его голос, Льюис! Каждый день у нее тысячи звонков...

— Да если бы у нее была хотя бы сотня, можно было бы сказать, что она трудится, как пчелка, сэр!

— Давай ее сюда!



Селия Фримен оказалась куда полезнее, чем даже могли желать Морс с Льюисом. Особенно Морс. Потому что, едва он начал смотреть на вещи под совершенно другим углом, едва ему стало казаться, что он видит просвет в облаках, до сих пор скрывавших солнечные лучи, как телефонистка с коммутатора не оставила камня на камне от каких-либо надежд на продвижение вперед, причем так решительно, достаточно ей было только просто сказать, что она очень хорошо знает Теодора Кемпа. Прежде чем перебраться через улицу в «Рэндольф», она пять с лишним лет проработана в Эшмолеане, причем последнее время фактически работала на доктора Кемпа, впрочем, как и на других сотрудников музея. Больше того, доктор Кемп написал ей рекомендацию, которую потребовали на новом месте работы.

— Ну конечно же, инспектор! Звонил доктор Кемп, прошу вас, поверьте мне! Он еще спросил: «Селия? Это вы?» — или что-то в этом роде.

— Мистер Ашенден говорил, что  было плохо слышно и мешал треск.

— Он так сказал? Вы меня удивляете. На одном или двух добавочных может быть не очень хорошая слышимость, но никакою треска не бывает. Особенно после того, как установили новую систему.

— Ни о каком треске он не говорил, — заметил Льюис после ее ухода.

— А ты думал, я этого не знаю? — огрызнулся Морс.

— Мне кажется, сэр, нам следует проверить одну или две другие версии. Я имею в виду для начала...

Но Морс не слушал. Одной из самых удивительных особенностей ума этого человека было то, что любые трудности, любые препятствия, встававшие на пути взлелеянной им гипотезы, не разочаровывали его, не приводили в уныние, а, наоборот, вызывали прилив сил, и у него моментально рождалась вторая гипотеза, которая очень скоро оказывалась  еще остроумнее, чем первая.

— ...этого Брауна, правильно?

— Брауна?

— Того, кто пишет семерку, как на континенте.

— О да, мы обязательно должны поговорить с Брауном и послушать, какими небылицами он нас угостит.

— Я пойду поищу его, сэр?

— Не сейчас, погоди. Он сейчас на прогулке с мистером Даунсом.

— А вдруг нет? — негромко возразил Льюис.

Морс пожал плечами, как будто его совершенно не интересовало, где может находиться в настоящий момент мистер Браун.

— Но, по крайней мере, мистер Даунс на прогулке, а? Так что, может быть воспользуемся подвернувшейся возможностью... Напомни-ка мне адрес Даунса, Льюис.

Глава тридцать первая

У окна есть масса достоинств. Для человека оно, как рама для картины, как авансцена для пьесы. Макс Бирбом. Преимущественно в эфире


Льюис мягко затормозил у дома Даунса в конце Лонсдейл-роуд, когда фактически уже наступил полдень.

— Ничего себе домик, сэр, небось влетел в копеечку! — восхищался Льюис, когда они заскрипели щебенкой, направляясь к входной двери дома.

— Не возжелай дома ближнего, Льюис. Лучше нажми на звонок!

Люси Даунс оказалась дома и скоро стояла и дверях — привлекательная стройная блондинка за тридцать, одетая в летний бумажный костюмчик цвета блеклой зелени, через руку у нее был перекинут светло-бежевый макинтош. Несколько секунд она смотрела в глаза Морсу, ее взгляд казался очень застенчивым, но не исключено, что это впечатление было обманчивым. Потом ее рот нервно выдавил:

— Хелло!

— Доброе утро, мадам. — Льюис показал ей удостоверение. — Дома ли мистер Даунс? Мистер Седрик Даунс?

Люси на мгновение опешила:

— Ой! Боже мой! Его нет, боюсь, его нет! Он утром поехал показывать каким-то американцам Оксфорд, а после обеда у него лекция, так что... Вы уж извините! Я не могу вам помочь? Я его жена.

— Миссис Даунс, — вмешался Морс, — мы с вами уже говорили по телефону, если помните, чуть раньше? Вы позволите... э... зайти к вам на минутку?

Люси взглянула на часы.

— Да! Да, конечно! Только... — она придержала дверь, пропуская их в дом, — только я собираюсь... Ох ты!

Морс больно ударился коленкой об огромный чемодан, стоявший в коридоре у самой двери, и на миг сжал веки, чтобы легче было не разразиться самыми страшными богохульствами.

— Ой, простите! Я должна была... чертов чемодан! За утро я уже два раза ударялась о него. Простите!

Голос у нее был умоляющий, и Морс догадался, что ее плаксивый тон — просто прикрытие нервозности.

Нервозности из-за чего?

— Я уезжаю, — продолжала Люси, в Лондон. Нужно поменять кое-какие занавески. Подруга порекомендовала магазин с довольно приличными ценами, неподалеку от Кингс-Кросс. Но разве можно в наше время верить людям, правда? Я специально заказывала французские со складками, и что же... Ой, простите! Прошу вас, присаживайтесь!

Морс, осмотрелся и был несколько удивлен, увидев, что ковер, украшения, мебель не отличаются ни добротностью, ни элегантностью, разве что занавески смотрелись хорошо, яркие, несомненно новенькие, чуть ли не из магазина, и (по мнению Морса) подобраны с большим вкусом. Принимаясь за обновление интерьера, Люси явно начала с занавесок.

— Я бы предложила вам кофе, но вот-вот приедет такси. Обычно на станцию меня отвозит Седрик, — хихикнула она. — Я так и не научилась водить машину, я так боюсь.

— У нас к вам чистая формальность, мадам, — начал Морс, неожиданно глубоко погружаясь в вышедшее из моды кресло без пружин.— Нам нужно только выяснить все обстоятельства относительно вчерашнего происшествия.

— Конечно! Ужасная новость, насчет Тео? Сначала я не могла никак поверить...

— Когда точно это было?

Морс задал вопрос ровным, спокойным тоном, смотря немигающими глазами прямо ей в глаза.

Она глубоко вздохнула, посмотрела на сложный рисунок ковра, потом снова подняла глаза.

— Седрик позвонил из «Рэндольфа» незадолго до того, как  пришел домой. Он сказал... он сказал, что знает еще не наверняка, но один из тамошних людей, руководитель группы, рассказал ему и велел никому не передавать, но Седрик, — она еще раз глубоко вздохнула, —  сообщил мне и велел никому не передавать.

«Чертов Ашенден!» — чертыхнулся про себя Морс.

— Бедная жена! Как же это могло...

— Скольким еще людям вы рассказали?

— Я? Никому я не говорила. Я и из дома не выходила.

Морс посмотрел на телефон, стоявший на столике подле диванчика, но не стал развивать тему.

— Доктор Кемп пытался поговорить с вашим мужем вчера в обеденное время.

— Я знаю. Седрик сказал мне. Он приезжал домой.

— Во сколько это было?

— Около часа? Четверть второго? Половина?

— Он приезжал за запасным слуховым аппаратом?

Люси кивнула.

— Впрочем, не только за ним. Он прихватил еще какие-то заметки. Не помню какие. Ну, не то чтобы забыла. Я и не знала! — Она нервно улыбнулась: чарующе — Льюису, соблазнительно — Морсу. — В общем, схватил какие-то бумаги и — снова убежал.