Очень попрошу Вас, если можно, выслать иждивение, — новая беда: Але 16 л<ет> 5 мес<яцев>, т. е. 17 мес<яцев> штрафу за неимеющуюся carte d\'identite,[633] — боюсь приступить, а комиссар новый и свирепый — прежнего, милого за взятки убрали.



Очень хочу повидаться. Да! не придете ли 25-го во вторник на франко-русское собеседование о Прусте: Вышеславцев и не знаю кто — 5, Rue Las-Cases-Musйe Social, нач<ало> в 9 ч. Зайцев[634] напр<имер>, — о Прусте: интересно!



До свидания, привет, как Вы живы?



МЦ.



3-го марта <1930>, понед<ельник>



Дорогая Саломея! <…> не могли бы ли Вы на следующей неделе в любой вечер кроме четверга позвать меня с Дю-Боссом,[635] мне это до зарезу нужно из-за Мулодца, которого сейчас перевожу — стихами, на песенный лад, для Гончаровских иллюстраций, уже конченных. С Дю-Боссом я раз виделась у Шестова, и он меня помнит, — часто спрашивает обо мне у Извольской. Позвать к себе не решаюсь — очень уж беспорядочно, да и Мур не даст поговорить.



Говорю не о текущей, а о следующей неделе. Днем не могу из-за Алиных занятий.



Целую Вас, еще раз спасибо.



Медон, 19-го марта 1930 г.



Дорогая Саломея! Спасибо за предложение того поэта,[636] но хочу сначала начисто сделать хотя бы треть. Стихосложение усвоила в процессе работы, помог конечно слух. Вещь идет хорошо, могла бы сейчас написать теорию стихотворного перевода, сводящуюся к транспозиции, перемене тональности при сохранении основы. Не только другими словами, но другими образами. Словом, вещь на другом языке нужно писать заново. Что и делаю. Что взять на себя может только автор.



Видели ли Числа?[637] Даю во II № стих Нереида, можете прочесть его у Д<митрия> П<етровича>, как-то посылала. М. б. не возьмут из-за строк:[638]



Черноморских чубов:
«Братцы, голые топай!»
Голым в хлябь и в любовь —
Как бойцы Перекопа —


В бой. Матросских сосков
Рябь… — «Товарищ, живи!»…
В пулю — шлем, в бурю — кров,—
Вечный третий в любви.



(Это припев. Началось с купального костюма: третьего в любви с морем. Оцените, Саломея, тему: море, купанье. Хороша — купальщица! Скоро, очевидно, буду петь пароход и авион.)



Что еще Вам рассказать? Время измеряю продвижением «Мулодца». Много дома из-за Алиных лекций и музеев. Единственный отвод души — кинематограф, смотрела чудный фильм с Вернером Крауссом в роли Наполеона на Св<ятой> Елене.[639] Неприятна только первая секунда: неузнавание (слишком хорошо знаем то лицо, сто лет назад!), потом свыкаемся, принимаем.



Сувчинских видаю редко: он, как «la cigale oyant chantй»[640] — поет и вроде как голодает, кормится у матери В<еры> А<лександровны>, денег ни копейки. В<ера> А<лександровна> где-то чему-то учится. Все евразийцы служат, из<дательст>во пусто.



От С<ергея> Я<ковлевича> более или менее хорошие вести. Удалось устроить ему стипендию Кр<асного> Креста (около 3-х мес. ходила! с наилучшими протекциями) — 30 фр. в день, а плата в пансион 45–50, нужно выколачивать остальные, надвигается гроза вечера, — с кем еще не знаю, все имена в Америке.



Очень благодарна была бы Вам, милая Саломея, за иждивение, 1-го у меня терм, мой первый без С<ергея> Я<ковлевича>, к<отор>ый всегда откуда-то как-то добывал.



Пишите о себе, каковы дальнейшие планы. Как съездил А<лександр> Я<ковлевич> в Америку и не соблазняет ли Вас?



Целую Вас и жду весточки. Еще раз спасибо за поэта.



МЦ.



Слышу, что Путерман опять оженился, — что это с ним??



6-го апреля 1930 г.



Meudon (S. et O.)



2, Av<enue> Jeanne d’Arc



Дорогая Саломея!



Но Вы уже поняли, в чем дело: вот они — 10 счетом[641] — но на этот раз по 50-ти, потому что всякой твари по паре, а есть и единственные.



Вечер мой, все это мои бескорыстные участники, но продавать можете как Вам удобнее.



Милая Саломея, я Вас еще не поблагодарила за прошлое иждивение, очень замоталась с вечером.



Хочу повидаться и рассказать Вам про Тэффи.



Целую Вас.



МЦ.



Медон, 2-го мая 1930 г., пятница.



Милая Саломея!



Если можно — назначьте мне вечерок поскорее. Пока все свободны кроме среды. А то после вечера ряд свиданий, и я боюсь, что опять вся-неделя разойдется. Пока не связываюсь ни с кем.



М. б. дадите телеграмму? Просто день, я буду знать, что от Вас.



Аля учится, я свободна только вечером.



Целую Вас.



МЦ.



19-го июня 1930 г.



St. Pierre-de-Rumilly (H<au>te Savoie)



Chвteau d\'Arcine



Дорогая Саломея! Я конечно не в Chвteau[642] — я в дивной Alpenhьtte,[643] о которой Гёте пишет в Фаусте — настоящая изба с громадным чердаком, каменной кухней и одной комнатой с жилплощадью во всю нашу медонскую квартиру.



Рядом ручей, с неба потоки дождя, водой хоть залейся: по две грозы в день.



Мы последний жилой пункт, выше непродерная щетина елей, за ними — отвес скалы. Почты нет и быть не может. От станции 11/2 в<ерсты>, от Сережи — 3 в<ерсты>, деревня возле станции, горстка домов с большой церковью. Я страшно довольна и хочу, как Мур говорит: «сначала жить здесь, а потом — умереть!» (Новооткрытое и уточненное «vivre et niourir»!)[644]



С<ереже> лучше, сильно загорел, немного потолстел, ходит, работает на огороде, но все еще кашляет. Видимся с ним каждый день, Мур дорогу знает.



Мур в полном блаженстве: во дворе молотилка, телега, тут же сеновал, колода от бывш<его> колодца и т. д.



Аля еще в Париже, держит экзамены.



Жду весточки о Вас, здоровье, лете, планах, хорошем, плохом. Целую Вас, простите, что не написала раньше — обживалась. С<ергей> Я<ковлевич> очень кланяется.



МЦ.



27-го июня 1930 г



St. Pierre-de-Rumilly (H<au>te Savoie)



Chвteau d\'Arcine



— это адр<ес> С<ергея> Я<ковлевича>, но своего у меня нет, пришлось бы отдельно нанимать почтальона



Дорогая Саломея!



Наши письма встретились.



Сердечное спасибо за память и за иждивение.



Огорчена Вашим Лондоном — он Вам никогда не впрок. И Париж не впрок. Вам бы нужно жить в С<ен->Лоране, непосредственно под скалой.



Завтра жду Алю, которая только что отлично сдала экз<амен> в Ecole du Louvre,[645] я рада: умеет хотеть.



С<ергей> Я<ковлевич> поправляется (тьфу, тьфу), худ, но уже не страшен, и кашель лучше. В замке бываю часто — чудесные хозяева — и остальные пансионеры милые. Замок — баснословный. Но мне лучше в избе. Свойственнее.



Мур здесь совершенно (тьфу, тьфу!) счастлив, в замке барствует, а у меня — дикарствует. Весь день во дворе, в сене, с собакой, палками, досками, строит, роет.



Но — ежедневные дожди и грозы, как-то было три сразу. Нет солнца — сразу осень, и даже поздняя. Но кажется тбк везде. Стынет — земля!



Целую Вас, куда и когда едете, не забывайте.



МЦ.



<Приписка на полях:>



Сюда в августе собирается Д<митрий> П<етрович>. Не соберетесь ли и Вы? В замке — чудно. Больных (серьезных) нет.



26-го июля 1930 г.



St. Pierre-de-Rumilly



(H<au>te Savoie)



Дорогая Саломея! Не писала Вам так долго потому, что болен Мур: свалился в ручей и застудил себе низ живота: расстройство, недержание мочи и, вдобавок, из-за прописанных горячих ванн и ужасной погоды — простуда. То лежит, то ходит, но что-то не поправляется. Болеет уже около месяца. Погода ужасающая, злостный ноябрь, мы все прос тужены. Льет почти непрерывно, весь день в болоте. Вообще условия и для здорового тяжелы, не то что с больным ребенком: в деревне ничего нет, за всем — вплоть до хлеба — бегать в соседний городок La-Roche (12 килом<етров> — aller-et-retour[646]) кроме того у нас на довольстве Е. А. Извольская, нужно хорошо кормить, т. е. целый день готовить. И ч двух примусов один совсем угас, другой непрерывно разряжается нефтя ными фонтанами.



С<ергей> Я<ковлевич> помогает, но трудно — за 6 кил<ометров>.



Так и живем.



Спасибо за иждивение (июньское), к<отор>ое смогла получить толь ко вчера, т. е. около месяца спустя: чек отослали в Париж, а там он куда-то канул, ждала денег 3 недели, вчера наконец дождалась. Если можно, милая Саломея, июльское иждивение пришлите просто переводом, на Сережино имя, ему от города ближе. По адресу в конце письма. — Мгновенно куплю нам с Алей грубые башмаки, по пуду весу каждый, это пока — вся мечта. Нигде еще не была, ни в Aix’e, ни в Chamonix, ни в Annecy, хотя все рядом, нельзя из-за Мура.



Простите, милая Саломея, за мрачное письмо, надеюсь Ваше будет веселее. Целую Вас.



МЦ



15-го авг<уста> 1930 г.



St. Pierre-de-Rumilly



(H<au>te Savoie)



Дорогая Саломея! Вы верно не получили моего последнего пись ма — вероятно с парижской квартиры непересланного.



В нем я писала о болезни Мура (свалился в ручей и застудил себе низ живота: все последствия) и просила Вас июльское иждивение выслать не чеком, а деньгами, п. ч. с июньским чеком местный банк устроил проволочку в 3 недели — отослал в Париж, тут 14-е июля[647] — задержка и т. д.



И вот — еще ответа нет, хотя писала я Вам около 3-х недель назад.



Простите за напоминание, но очень давно сижу без денег, а у С<ергея> Яковлевича) тоже ничего нет, т. е. минус-имущество, п. ч. Мирский давно перестал доплачивать за санаторию. Платила я — остатками вечера, теперь все иссякло.



Последнее иждивение, полученное, было июньское.



С<ергей> Я<ковлевич> поправляется, но дико томится в пансионе.



О себе рассказывать нечего: лето неудачное.



Целую Вас крепко, простите за скуку, напишите о себе:



здоровье и лете.



МЦ.



<Конец августа 1930>



Дорогая Саломея! Огромное спасибо.



Пишу поздно ночью, а завтра утром рано надо в соседний городок на рынок — 12 кил<ометров> aller et retour,[648] причем retour с пудами: картошки, овощей, хлеба, здесь кроме молока и сыра ничего нет.



Кончила — минус последние пять страниц, жду франц<узского> текста русской литургии — Мулодца, написала ряд стихов к Маяковскому.[649] Прочла Mireille[650] Мистраля и читаю Коринну.[651]



Погода (тьфу, тьфу не сглазить!) последние две недели — блаженная. Мур (еще более тьфу, тьфу!) поправился — и от падения в ручей и от ржавого гвоздя, который пытался согнуть ногой и который, проткнув толстую подошву сандалии, прошел ему в ногу.



Читать учиться не хочет ни за что, стихи ненавидит. — «Почему Вы сделались… ну — писательницей (NB! слова не слыхал, изобрел) — а не шофером или чем-нибудь таким?»



Аля пишет и вяжет — множество заказов, чудная вязка.



Я шью Муру пижамные штаны, в которые свободно влезаю сама. Думаю домой между 1-м и 15-м Октября. А Вы — когда и куда?



Целую Вас, надеюсь, что Ваш «зноб» прошел. Еще раз, большое спасибо.



МЦ.



Да! Главное. Был Д<митрий> П<етрович> — на два дня — подымался в наш С<ен-> Лоран, мычал, молчал. Хмур, неисповедим. Разговорить невозможно. Должно быть — плухи дела. О С<увчин>ских ни слова. Ворчал, что Вы уехали, не дав адреса. Отсюда — в Гренобль к сестре.[652] Дальнейших планов никаких.



С<ергей> Я<ковлевич> не толстеет, но чувствует себя хорошо, д<окто>р находит, что ему лучше (легкие), но до полного выздоровления еще далеко. Написал две вещи (проза) — очень хорошие.



Вот, пока, и все новости.



________



Напишите. Саломея, как Вы восприняли конец Маяковского? В связи ли, по-Вашему, с той барышней, которой увлекался в последний приезд? Правда ли, что она вышла замуж?[653]



И — помимо: какое чувство у Вас от этой смерти. Вы его наверное знали.



Посылаю заказным, думая, что так вернее пересылать. Куда-то заложила письмо с адресом.



20-го сент<ября> 1930 г.



St. Pierre-de-Rumilly (H<au>te Savoie)



Chвteau d\'Arcine — мне



Дорогая Саломея! Опять надоедаю Вам просьбой об иждивении (сентябрьском). (Перечла и подумала: а не похоже ли мое «надоедаю» на — помните? — письмо Ремизова к А<лександру> Я<ковлевичу> — «Зная Ваше доброе сердце»…?!)



Дорогая Саломея, зная Ваше доброе сердце, еще просьба, даже две:



9-го окт<ября> (26-го сент<ября> по-старому) мой день рожденья — 36 лет — (недавно Але исполнилось 17), подарите мне по этому почтенному, чтобы не написать: печальному, случаю две пары шерстяных чулок, обыкновенных, прочных, pour la marche,[654] хорошо бы до 9-го, ибо замерзаю. На 38–39 номер ноги. Это-первая просьба. Вторая же: если у Ирины есть какая-нибудь обувь, ей ненужная, ради Бога — отложите для Али. Горы съели все, т. е. и сандалии и башмаки, а наши дела таковы, что купить невозможно. Аля носит и 38 и 39 и, по желанию, 40-вой, преимущественно же 39-тый. Так что, если что-нибудь освободится и еще держится — не отдавайте никому. На ressemellage[655] мы способны.



— Кончила Мулодца, — последняя чистка. Теперь нужно думать — куда пристроить. Написала встречу Маяковского с Есениным — (стихи)[656]



Да! Забавная история: письмо от Оцупа — редактора «Чисел» — с просьбой о пяти стихотворных автографах для пяти тысячефранковых экз<емпляров> III книги.



Я: «Автографы либо даю, либо продаю, а продаю 100 фр<анков> штука». Ответ: «Числа бедны, большинство сотрудников[657] работают бесплатно, не говоря уже о редакторах[658] — словом, давай даром.



Я: — На продажу не дарю, — впрочем — вот вам „Хвала богатым“ — хотите пять раз?!



(…И за то, что их в рай не впустят,



И за то, что в глаза не смотрят…)



Убью на переписку целое утро (40 строк по пяти раз, — итого 200) — хоть бы по франку за строку дали!



Но и покушают же „богатые“ (Цейтлин, напр<имер>, Амари:[659] man de Marie: а Marie.[660] Пущу с собственноручной пометкой.



ХВАЛА БОГАТЫМ



(предоставленная автором для нумерованного экз<емпляра> Чисел — безвозмездно. Мне — нравится! Но м. б. — откажутся. Тогда пропали мои 200 строк и рабочее утро. Где наше ни пропадало! Лист будет вклейкой. Кому не понравится — пусть выдерет.



________



Стипендия С<ергея> Я<ковлевича> кончилась, хлопочем до 1-го ноября, но надежды мало. Говорила о нем с д<окто>ром „Pour le moment je le trouve mieux, mais l\'avenir c\'est toujours l’inconnu!“[661] — 3наю.



За все лето было три летних недели. Раз ездила в очаровательный Annecy,[662] здесь дешевое автокарное сообщение, но для меня это то же, что пароход в Англию. Был у нас Мирский — давно уже — два дня — дико-мрачен, и мычливей чем когда-либо.



О С<ув>чинских не знаю ничего.



Обнимаю Вас, пишите о себе и не вините меня в ремизовстве.



<Приписка на полях:>



О Хвале богатым пока молчите: сюрприз!



МЦ.



Chвteau d’ Arcine 27-го сент<ября> 1930 г.



St. Pierre-de-Rumilly (H<au>te Savoie)



Дорогая Саломея!



Огромное спасибо. Возопила к Вам по телеграфу из-за необходимости внезапного отъезда С<ергея> Я<ковлевича> — кр<асно->крестовая стипендия кончилась, а каждый лишний день — 45 фр<анков>.



Мы наверное тоже скоро вернемся — не позже 10-го, очень уж здесь холодно по ночам, утром и вечером (NB?! А когда — не).