— Вы скучали по мне, офицер Джонс? — с воодушевлением спросила Эмма. И уловив ее настрой, он ответил:

— Да, конечно, скучал.

Ему показалось, что так оно, наверное, и было. Настолько, насколько он вообще мог по кому-то скучать.

— Что здесь происходило, пока меня не было? — спросила сестра Литтон. И он рассказал ей, как приезжала жена капитана в маске — холодная, ухоженная дамочка, — но он, Джонс, видел ее только мельком, перед отъездом, проносящейся по коридору в сопровождении сестры-добровольца Поппи. И обе женщины, по всей видимости, остались глухи к рыдающей развалине, в которую превратился оставленный ими человек. Джонс едва обратил внимание на эту парочку. Больше всего его занимало, как успокоить своего необычного приятеля. («У-у-умм…» — произнес капитан. «Нет, — заверил его Джонс, — умирать не надо. Смертей вокруг и так достаточно».)

— А как описала ее сестра Райд? — поинтересовалась сестра Литтон.

— Она практически ничего и не сказала, — ответил Джонс, чтобы не вдаваться в подробности и не передавать те резкие слова, что они с Поппи наговорили друг другу.

— Хм, это на нее не похоже, — проговорила сестра Литтон. — Вы, наверное, удивитесь, — продолжила она, — но она была куда смиреннее, когда только начала работать здесь, до вашего появления.

Это и впрямь удивило Джонса.

Наблюдая в гостиной за той Поппи, какой она стала теперь, он не мог поверить в сказанное Эммой. Поппи была какой угодно, только не смиренной. Она больше походила на ментора, когда расхаживала, покачивая юбками, возле елки и отдавала санитарам указания подвинуть дерево левее, нет, правее, снова левее, нет-нет, не так близко к камину.

— Что скажете, офицер Джонс? — спросила она, бросив на него один из своих лукавых взглядов. — Может, я все делаю не так? Может, мне нужна твердая рука?

Ее реплика получилась двусмысленной. Он, однако, не стал поднимать бровь в ответ, как, похоже, она того ожидала.

Не стал он и смотреть, как она, собираясь лезть на стремянку, потехи ради повернулась, подняла юбки и выставила напоказ свои толстые шерстяные чулки.

Джонс закрыл глаза. Как обычно, веки легко опустились. После прогулки в лес он чувствовал себя еще более измотанным, чем всегда. Когда его перестанет донимать эта усталость?

Он откинулся на спинку кресла. По телу разлилась тяжесть, предварявшая надвигающуюся дремоту. Его накрыло смутным предвкушением: сейчас он увидит сон.

Но на этот раз он оказался совсем не в таком сне, как ожидал. Там не было ни цвета, ни света, ничего теплого или хорошо знакомого. Перед глазами двигались черные фигуры: на фоне страшного неба качались овальные листья, за ними проглядывала плотная завеса грозовых туч.

Только это и было. Жуткий сумрак.

Сумрак и чувство всепоглощающего горя.

Глава 12


Бомбей, июнь-июль 1914 года




Через две недели пришло известие об убийстве эрцгерцога Австро-Венгрии. Все эти две недели в небе толпились кучевые облака, знаменуя скорое наступление сезона дождей. Элдисы уехали в отпуск в Англию, а остальные приготовились к расслабленному времяпровождению на бомбейских холмах. Мэдди с Люком продолжали делать вид перед ее родителями, что каждый вечер ходят по ресторанам, карри-хаусам и рынкам, а сами тайком ездили в квартиру Люка у моря, куда он наконец пригласил ее после поездки, когда им не довелось увидеть черепах. В первый раз Мэдди ходила по освещенному фонарями жилищу Люка, отчетливо понимая, что по-хорошему едва ли должна здесь находиться, но безмерно радуясь тому, что все-таки это случилось. Неслышными шагами она мерила теплые терракотовые полы, разглядывая витиеватые орнаменты, вырезанные на дверях, и решетчатые ставни на окнах, через которые просматривалось серебристое море, и думала, что в жизни не встречала дома красивее.

— Теперь я понимаю, почему ты променял «Тадж» на эти комнаты, — восхитилась Мэдди.

— Да, — ответил Люк, целуя ее в ухо и в шею. — Но, конечно, есть и другие причины.

Когда они уединялись в этих комнатах, мир исчезал и оставались только они одни, страстные и неукротимые. Они ни о чем не беспокоились. И хотя время от времени заговаривали о том, что надо быть внимательнее, дабы не зачать ребеночка, никто из них не предпринимал никаких предосторожностей. Мэдди не знала, хочет ли она что-нибудь предпринимать. По правде говоря, она почти не думала об этом. Все, о чем она думала, был Люк.

Когда им хотелось есть, он, натянув брюки и сорочку, отправлялся к ближайшему уличному торговцу и приносил ужин для себя и для Мэдди. Пока он ходил, она заворачивалась в простыню и наливала теплое шампанское в керамические кружки. Ели они при свечах, удобно усевшись на диванчике возле окна в спальне. Ставни скрывали их от посторонних взглядов, но пропускали внутрь влажный бриз, а внизу рябило темное море.

Вечером накануне того дня, когда застрелили эрцгерцога, они лежали на низкой кровати Люка. Его рука покоилась на талии Мэдди, а ее — у него на плече, и ее пальцы лениво поглаживали ямочки и изгибы его ключиц. И тут он весело сообщил, что у него есть кое-какой подарок.

— Хм-м? — сонно откликнулась Мэдди.

— Хм-м, — передразнил Люк. — Да, есть, — он ловко повернулся на подушке и опустил руку на пол под кровать.

Она наблюдала за ним уже с большим интересом, но, ничего не подозревая, не слишком уж пристально.

Люк снова повернулся к Мэдди и внимательно посмотрел на нее. В руке у него был бархатный мешочек.

Она с любопытством разглядывала его.

— Это не путеводитель, — медленно произнесла она.

— Нет, не путеводитель, — улыбнулся Люк. В его глазах отразились отблески от свечи.

— И не шелк.

— И не шелк, — согласился он, протягивая Мэдди мешочек, — эдакая маленькая посылка.

Она, не притрагиваясь, разглядывала мешочек, и внутри нее росло радостное предвкушение, а на губах была готова засиять улыбка.

— Это серьги? — предположила Мэдди.

Услышав это, Люк засмеялся.

— Почему бы тебе не посмотреть?

Мэдди так и сделала. Она села, взяла у него мешочек, нерешительно потянула пальцами за шнурок, и улыбка ее стала шире; она кожей ощущала тепло взгляда любимого. Заглянув внутрь, Мэдди вытаращила глаза. В мешочке сверкала и переливалась горсть бриллиантов.

— Из них можно сделать серьги, — предложил Люк, — или брошь.

— Брошь? — произнесла она. — Но я не хочу брошь.

— Вот и хорошо, — обрадовался он и тоже широко заулыбался, — потому что я думал заказать кольцо.

Мэдди посмотрела на возлюбленного, рассмеялась, зарыдала и снова засмеялась, а потом взяла обеими руками его безумно любимое лицо и долго-долго целовала без остановки.

— Так что же это? «Да»? — спросил Люк.

— Очевидно, это «нет», — заявила Мэдди и завизжала, потому что он схватил ее и опрокинул спиной на кровать.

Той ночью они планировали очень многое: свадьбу, которую намеревались сыграть как можно скорее, чтобы провести хотя бы часть лета в Англии; медовый месяц, в который собирались отправиться в круиз, чтобы остановиться в Порт-Саиде и, возможно, даже съездить к пирамидам («Мне всегда хотелось там побывать», — воодушевилась Мэдди, с каждым вздохом приходя во все большее возбуждение); потом они говорили о том, что нужно вернуться на виллу к родителям и сообщить им. А в понедельник, поскольку следующий день был воскресеньем и телеграф не работал, первым же делом дать телеграмму его родителям.

— И Эди тоже, — сказала Мэдди. — Мы не можем забыть о ней. Но Делла убьет меня, если не узнает в числе первых.

— Завтра же заглянем к Питеру, — пообещал Люк.

— Гай тоже захочет узнать, — продолжила Мэдди, на миг расстроившись, представив себе его реакцию. Последние недели она его почти не видела. Он перестал заезжать к ним на виллу. Время от времени они случайно встречались: в церкви, в Висячих садах, или в «Джимхане», когда они обедали там с Деллой, но он никогда не задерживался рядом дольше, чем того требовало короткое приветствие и мягкая, вызывающая чувство вины, улыбка. («Ох уж эта его улыбка, — заметила Делла. — Меня саму пробирает, хотя я ничего ему не сделала. Если б только он мне предоставил такую возможность!»)

— С Гаем все будет хорошо, — сказал Люк.

— Правда? — переспросила Мэдди.

— Ну, может, и нет, — поддразнил он ее, и она пребольно ткнула его в плечо. — Я бы с ума сошел, добавил он, смеясь и потирая руку, — если бы ты выходила замуж за него, а не за меня.

— Можно подумать, я когда-нибудь собиралась за Гая!

— Ты сама ему скажешь?

— Нет. Предоставлю это маме. Можешь звать меня трусихой.

— Не буду. Мне почему-то спокойнее от того, что у тебя не будет драматического объяснения с Гаем Боуэном. Но, — Люк нахмурил лоб, — с твоей матушкой разговор тоже выйдет непростым.

Мэдди вздохнула, также предвидя это.

К тому времени она уже уяснила, что мать боится расстаться с ней. Теперь она и сама не понимала, почему так долго не замечала ее страха. Но с тех пор как Люк обратил внимание Мэдди, каким тоскующим взглядом провожает ее Элис, она стала смотреть на мать немного по-другому. Недавно ей наконец открылись спрятанная за проницательным взглядом голубых глаз мягкость и напряжение, замаскированное под спокойствие. Это случалось, когда Мэдди встречалась с матерью глазами и Элис на секунду теряла самообладание. И хотя Мэдди по-прежнему сильно обижалась на мать за то, что та не приезжала к ней в Оксфорд — просто не могла заставить себя отпустить это, — она все же перестала выходить из комнаты, как только там появлялась Элис.

Мэдди стала усерднее стараться заводить с матерью разговоры о чем-нибудь: о Люке, о Делле, обо всех своих неудачах с поваром. И Элис определенно стала чаще улыбаться. Мэдди была уверена, что это ей не померещилось. («Нет, — сказал Ричард со свойственной ему улыбкой, — я тоже заметил».) Когда Мэдди и Люк вернулись, так и не увидев черепах, в мокрой и мятой одежде, Элис, конечно, не была в восторге, но сцену устраивать не стала. («Вы упали в воду? — спросила она, оглядывая их. — Вместе?» — «Вместе, — ответил ей Люк. — Моя вина. Не сердитесь на Мэдди». — «Я не сержусь», — сказала Элис.) В сущности, виду нее был скорее смиренный. И она была почти что… мила, когда дождалась Мэдди, чтобы позавтракать вместе с ней, отметив, какое это для нее большое облегчение, что многие разъехались из Бомбея, а потом призналась, что тишина нравится ей гораздо больше.

— А ты не скучаешь без Дианы? — спросила Мэдди.

— Стараюсь сносить это как можно тверже, — ответила Элис, и ее лицо озарила эта ее улыбка.

Она даже предложила в тот же день отвезти дочь в небольшую местную школу, где училась троица неугомонных детишек садовника.

— Им там всегда помощь нужна, — объяснила Элис. — Я понимаю, что ты надеешься… Ну, что Люк… — она умолкла, потом коротко вздохнула, будто собираясь с силами. Мэдди стало так грустно, что горло сжалось от спазма. — Если есть хоть какая-то вероятность, что он сможет остаться, — продолжила мать, — я думаю, детям очень повезет с таким учителем, как ты.

«Бог ты мой», — удивилась Мэдди.

— Все будет хорошо, мама нас поймет, — сказала она Люку позже.

— Да? — переспросил он.

— Но возможно, что и нет.

И хорошо не было. Совсем не было.

Ричард радостно поздравил их, когда они вместе показали ему бриллианты, и согласно кивал, когда они рассуждали о медовом месяце, в который собирались отправиться в августе. Он поднялся с кресла в гостиной, пожал руку Люку и долго не выпускал Мэдди из объятий, из-за чего у нее опять к горлу подступил комок. Отец говорил, как грустно ему будет отпустить дочку, что он будет убит горем, но он понимает, конечно же, понимает, и будет приезжать к ним в гости — только попробуйте его остановить.

— Дайте срок, я вам еще надоесть успею.

— А вы, Элис? — спросил Люк. — Вы приедете?

— Я… — начала Элис. — Я… — продолжить у нее не хватило сил. — Извините меня, пожалуйста, — проговорила она, поднялась с кресла так быстро, что зацепила приставной столик, на котором стояли напитки, и вышла.

Мэдди смотрела ей вслед, борясь с желанием броситься за матерью и остановить, но не могла ни шевельнуться, ни придумать, что сказать ей.

За Элис пошел отец.

— Предоставьте это мне, — попросил он, стиснул плечи Мэдди и направился к двери. — Вам не о чем переживать.

Мэдди повернулась к Люку и почувствовала себя еще хуже, уловив сочувствие в глубине его темных глаз.

— Как же мне не волноваться? — обратилась она к нему.

Он не ответил, только лишь подошел к любимой и заключил ее в объятия. Мэдди уронила голову ему на грудь и закрыла глаза, медленно поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию.

— Нам не обязательно ехать в Англию, — сказал Люк, хотя она знала, как сильно он мечтает вернуться домой и чего ему стоило предложить остаться.

За это она любила его еще больше.

В ответ она возразила:

— Надо. И надо обязательно, — и в голове у нее каруселью замелькало все, что ждало их там, дома: берега реки, ивы, лиловые сумерки и все остальное. — Я не могу не ехать, — добавила Мэдди. — Слишком сильно мне туда хочется.

— Тогда мы будем иногда возвращаться сюда, — предложил Люк. — Если Элис и в самом деле не сможет приезжать к нам, мы будем навещать ее здесь.

Мэдди подняла глаза к потолку, представив себе, как мать плачет наверху.

— Не понимаю, почему бы ей не съездить, — удивилась она.

— Тебе надо спросить об этом у нее, — ответил Люк.

Мэдди кивнула. Спросить в самом деле нужно.

Но на следующее утро она разговаривала с отцом, а не с мамой. Элис, сказав, что на этот раз у нее болит живот, к завтраку не спустилась.

— Даже не думай от меня отмахиваться, — объявила она Ричарду, прежде чем тот успел налить себе кофе. — Это слишком важно.

Отец застыл, на несколько дюймов не донеся руку до кофейника, и нахмурился. Его изборожденное морщинами лицо выражало усталость. Мэдди не знала, во сколько он лег. Когда она сама ложилась в постель, он еще не спал и разговаривал с женой.

— Даже не думал от тебя отмахиваться, — сказал он. — Ты не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты поняла…

— Тогда объясни мне, в чем причина.

Ричард вздохнул.

— Папа, пожалуйста, — попросила Мэдди, чувствуя, что отец колеблется и правда уже где-то рядом. — Почему она отказывается ехать в Англию?

— Ох, милая, — удрученно произнес он, — дело в том, что она просто не может.

Мэдди нахмурилась.

— Не может?

Отец бросил на нее еще один долгий взгляд, будто бы решая, стоит ли продолжать.

Мэдди, сидя в своем кресле, подалась вперед, жаждая продолжения.

Но Ричард тряхнул головой, словно опомнившись, и произнес:

— Тебе стоит самой поговорить с ней. Я дал ей слово, что буду молчать.

Он снова потянулся за кофе и на этот раз налил его себе. По-видимому, кофе был ему совершенно необходим.

— Но сейчас, пожалуйста, не трогай ее. Она отдыхает.

— Но… — начала Мэдди.

— Пожалуйста, дорогая моя, — взмолился, прищурившись, Ричард.

Мэдди еще секунду поколебалась. Отец все так же просительно глядел на нее. Он и в самом деле выглядел очень усталым.

Медленно кивнув, она подчинилась.

Что еще ей оставалось делать?

— Я поговорю с ней, когда ей полегчает, — сказала она Люку, который вскоре заехал за ней, чтобы отвезти к Питеру и Делле.

Он оперся на руль и искоса посмотрел на Мэдди.

— Обещаешь?

— Обещаю, — ответила она.

— Ты точно хочешь ехать к Уилсонам?

— Абсолютно точно, — ответила Мэдди. — Иначе я буду грустить весь день.

— Что ж, этого мы допустить не можем, — усмехнулся он.

— Никак не можем, — подтвердила Делла, когда они приехали к Питеру и сообщили свои новости. — Я безумно за вас счастлива, просто ликую. И правда давно пора.

— Конечно, пора, — согласился Питер, откидывая волосы с сияющего лица, хватая Люка за руку, целуя Мэдди и провожая их в душную гостиную, где он с треском распахнул окна, а потом откупорил бутылку шампанского. — Означает ли это, что теперь я могу отправить тебя назад, Делла? — спросил он, поворачиваясь к сестре. — Могу ли я вернуть тебя маме, как порожнюю тару?

— Прости, но нет, — заявила та. — Я уже нацелилась на следующий сезон, и к тому же не делай вид, что не будешь по мне скучать, если я уеду.

Питер сузил глаза, не говоря ни да ни нет, и наполнил всем бокалы.

— А как же церковь? — спросила Делла.

— Давайте опоздаем и пропустим, — предложил Люк, у которого всегда так и получалось. — Я уверен, что Бог нас поймет.

Быть может, Бог не понял.

Или был разгневан на кого-то другого (например, на Франца Фердинанда).

В тот же вечер все вновь собрались в «Джимхане», чтобы на этот раз вместе отпраздновать помолвку. На этом настоял Ричард. Элис не пошла, продолжая ссылаться на нездоровье, хотя удивила дочь тем, что спустилась вниз попрощаться, до того как Мэдди уехала в клуб.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — тихо сказала она, стоя в халате на лестнице. — Надеюсь, ты это знаешь.

— Знаю, — ответила Мэдди. «Просто мне хотелось бы, чтобы ты по этому поводу тоже чувствовала себя счастливее».

Пока они были в клубе, от вице-короля пришло сообщение, что сербские националисты застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

Никто не обеспокоился. Делла, к примеру, открыто заявила, что не понимает, из-за чего столько шума.

— Какое нам дело до этого эрцгерцога?

— Будем надеяться, что никакого, — неуверенно произнес Питер.

Мэдди тоже недоумевала. Она посмотрела на Люка и заметила, что тот неожиданно посерьезнел. Ей было ясно, о чем он думал. Слишком уж часто они обсуждали все, что творилось в Европе, и поэтому Мэдди не сомневалась, что Люк не меньше ее встревожен тем, что Австро-Венгрия, давно жаждавшая найти предлог для нападения на Сербию и увеличить свое влияние на Балканах, наконец его получила. Если австрийцы на самом деле нападут, тогда Россия, обещавшая поддержать Сербию, также будет втянута. За ней последует Франция, поскольку у нее заключено соглашение с Россией, а потом и Великобритания (спасибо Антанте). В войну вступит и Германия (они ведь союзники с Австро-Венгрией). Мэдди закрыла глаза, прочувствовав всю чудовищность того, что могло обрушиться на нее с рассветом. «Все пойдет по принципу домино, — как-то предрекала она. — Только будет совсем не забавно».

— Может, все же удастся избежать большой войны, — понадеялась она вслух больше для того, чтобы подбодрить себя.

— Да будет так, — поддержал Люк. — Я выпью за это.

И они выпили.

Вечер не был испорчен. Пришли почти все, кто остался в Бомбее на лето, кроме Гая, который прислал открытку с извинениями. «Боюсь, сегодня я должен остаться на работе. Но я желаю вам только счастья».

— Ты же поняла? — спросила Делла у Мэдди.

— А то, — ответила она.

В клубе, озаренном огоньками множества свечей, было полно народу, жаркий и влажный воздух сотрясал Гарри Лодер, звенели бокалы, царила радостная суета. Мэдди танцевала с Люком, и он крутил ее в танце и ронял к самому полу, заставляя смеяться до тех пор, пока у нее не заболели бока. Они поддразнивали друг друга и улыбались, а потом снова обсуждали всё, что сулило им лето: свадьбу, медовый месяц и речные берега в Ричмонде. Работу Люка и тот факт, что в конечном итоге она окажется не бесполезной, они не вспоминали. Ричард предложил тост за будущее, и все в радостном возбуждении подняли бокалы.

Никому не хотелось заострять внимание на убитом австрийском принце. Только не в ту ночь.

Но, похоже, все поступали так в последний раз. С того дня все разговоры были только о том, будет ли Австро-Венгрия мстить сербам. Это обсуждали не реже, чем погоду. И вопрос начала войны уже ни у кого не вызывал сомнений.

Всего за одну ночь война стала лишь вопросом времени, и для Мэдди это было невыносимо.

Глава 13

События развивались быстро.

На следующее утро после убийства эрцгерцога отец Мэдди поехал к епископу собора Святого Фомы и упросил его, чтобы имена вступающих в брак огласили в ближайшее время, и заказал церемонию на третье августа. В тот же день Люк заехал на центральный телеграф и сообщил новости Эди и своим родителям. «Взволнована до глубины души», — написала в ответ Эди. «Просто потрясающе, — ответили родители Люка. — Очень ждем встречи с нашей невесткой». А потом Люк и Мэдди съездили в порт в битком набитое народом бюро компании «Пи энд Оу» и зарезервировали места на рейс домой на седьмое августа.

— Даже меньше месяца, — радовалась Мэдди, заполняя анкету пассажира за лакированным столом клерка. Она закусила губу, впервые указав свою фамилию как Деверо. — Ждать недолго.

— Совсем недолго, — широко улыбаясь, сказал Люк.

Она посмотрела на него, и ручка повисла в воздухе.

— До этого времени ничего ведь не случится с сербами, правда? — произнесла она. — Так скоро ведь не может…

— Нет, — покачал головой Люк, — нет, не так быстро.

Шестого июля из типографии пришли свадебные приглашения — стопка карточек с тиснением, которую Мэдди в нетерпении высвободила из оберточной бумаги. На губах ее играла улыбка, а по телу от радости бегали мурашки. В этот день бомбейское небо раскололось напополам и ниспослало на город потоки дождя, а Ричард вернулся домой с новостью о том, что Германия дала Австро-Венгрии карт-бланш, поддержав тем самым ее действия в Сербии.

— Это все равно еще не значит, что война будет, — сказала Делла, которая гостила у Мэдди и восхищалась приглашениями.

— Вот умница! — похвалил Ричард.

Но, казалось, никто больше не разделял оптимизма Деллы. На самом деле очень многие полагали, что она ошибается.

— Фразер Китон просто ждет не дождется, когда наденет военную форму, — пожаловался Питер, когда тем же вечером они все, за исключением Элис, чье продолжающееся нездоровье уже начинало вызывать беспокойство, сидели в освещенной свечами гостиной и согласовывали небольшой список гостей. — Постоянно твердит, как хочет поучаствовать в войне.

— И в чем именно, по его мнению, будет состоять его участие? — спросил Люк, зажигая сигарету.

— Конечно же, в том, что он будет носить красивый китель, — усмехнулся Питер.

— Что ж, я могу раздобыть ему такой в армейском магазине, — заметил Ричард.

— Могу отдать ему свой, — сказал Люк. — Главное, чтобы он на этом успокоился.

Поговорить с Фразером ему, однако, не удалось. Теперь, когда все, кроме Деллы, почитали присутствие индийских военных в Европе за необходимость, Люк был занят больше, чем когда-либо: постоянно ездил в Пуну и обратно, присутствовал на учениях дивизии, которая должна была быть мобилизована первой. И хотя они с Мэдди старались использовать каждую возможность побыть вместе в моменты, когда Люк все-таки был в Бомбее, приготовления к свадьбе он все же пропускал. Мэдди даже завидовала, что ему не приходится присутствовать на бесконечных обсуждениях последовательности блюд для праздничного стола и преимуществах фруктового торта перед бисквитным.

— Мне все равно, какой торт у нас будет, — сказал он Мэдди, когда они лежали в кровати, и поцеловал. — Тебе это помогло?

— Нет, не помогло. Может, поменяемся обязанностями?

Люк постоянно был на совещаниях: с офицерами военно-морского флота, квартирмейстерами, старшими офицерами, командирами рот, и готовил планы транспортировки, требования по снабжению и боеприпасам, временное жилье для размещения потока военнослужащих, которые будут стянуты в город в случае ухудшения ситуации перед дальнейшей отправкой в Европу.

Офицеров не хватало. Более четверти ротных командиров индийской армии были в отпусках в Англии, а остававшихся в Индии не хватало даже для того, чтобы проводить с сипаями учения на плацу, не говоря уже о войне.

— Это абсурд, — признался Люк Мэдди, когда они сидели у него дома на окне в середине месяца. На улице в ночи стеной лил дождь, шумя в невидимом море. — Я не знаю, что будет…

— Но ведь нас это не коснется, правда? — спросила Мэдди с нехорошим предчувствием, что коснуться может. Все-таки Люк находился в запасе. «Нас первыми призовут, если мы вступим в войну», — сказал как-то Питер. Эти слова безжалостно всплыли у нее в памяти. — Тебе же не нужно будет оставаться здесь, чтобы кого-то куда-то везти? — она села ровно и посмотрела на Люка. — Мы уже купили билеты…

— Надеюсь, что нет, — ответил он. — Англия ведь еще не объявила войну. Возможно, Делла права и ничего такого не случится.

— О, Люк…

— Нет, серьезно. До тех пор пока Франция не вмешивается, можем не вмешиваться и мы.

Но Франция, конечно же, вмешалась.

Третья неделя июля ознаменовалась тем, что президент Франции Пуанкаре побывал в России и пообещал, что его страна поддержит Сербию и защитит при нападении Австрии. Мэдди теперь уже боялась, что война может разразиться еще до того, как они с Люком успеют пожениться, и, примеряя платье в выложенной кафелем мастерской портнихи, расположенной в цокольном этаже «Таджа», думала только о том, что все эти мировые события слишком быстро выходят из-под контроля. Элис тоже поехала с ней; мать настояла на том, чтобы везде ходить вместе, хотя не переставала жаловаться на больной желудок и с каждым днем выглядела все бледнее. Мэдди, как и обещала Люку — да и себе самой, — наконец поговорила с ней, пока они ехали в машине. Задыхаясь от дурного предчувствия, она принялась задавать Элис вопросы: почему мать так упорно отказывается приезжать в Ричмонд, что мешало ей бывать в Оксфорде на протяжении всех тех лет и — слова сами слетали с губ Мэдди, а голос креп по мере того, как давно мучившие мысли оказывались на свободе, — почему она не поехала отвозить ее к Эди и Фитцу в самый первый раз? «Наверное, ты была убита горем от того, что пришлось меня отправить».

Элис не ответила. По крайней мере, ответила не сразу. Взгляд ее голубых глаз был прикован к одной точке. Она выглядела испуганной, будто давно страшилась этих вопросов, и Мэдди уже начала жалеть, что вообще задала их.

И даже когда Элис заговорила, каждый слог давался ей с напряжением, с неимоверным усилием — с огромным страданием.

— Еще как была убита горем, Мэделин, — сказала она. — Это было самым тяжким испытанием для меня. Я очень хотела поехать с тобой.

— Но…

— Это было невозможно, — продолжила Элис. — Казалось невозможным.

— Невозможным? — эхом повторила Мэдди, придя в полное замешательство. — Из-за Эди? — осмелилась предположить она. — Вы были подругами. Между вами произошла ссора?

Элис вздохнула, и Мэдди приняла этот вздох за согласие. Но прежде чем она нашла способ вытянуть из матери больше о раздоре, о котором подозревала уже давно, Элис заверила Мэдди, что Эди не имела никакого отношения к поездке.

— То же самое Фитц. Подобные вещи ни за что не остановили бы меня.

«Так что же тогда между вами произошло?» — была готова спросить Мэдди.

Но тут Элис шевельнулась, коснувшись рукой талии, и поморщилась, словно от боли. Предположив, что так оно и есть, Мэдди почувствовала себя ужасно виноватой, поскольку была уверена, что отчасти поспособствовала этому. При таких обстоятельствах она не посмела еще больше расстраивать мать.

К огорчению Люка и Деллы, Мэдди больше не возвращалась к этой теме.

Крутясь в примерочной и глядя в запотевшее зеркало на отражение сероватого лица Элис, Мэдди чувствовала, как у нее у самой крутит в животе от обещания, данного Пуанкаре, и от ужасающей неизвестности того, что ждет ее впереди.

— Отлично, — тихо сказала мать, — выглядишь как картинка.

— Пусть они прекратят, — сказала Мэдди Люку. — Я хочу прийти туда и велеть им всем остановиться.

— Так и сделай, — сказал он, целуя ее в шею. — Я бы не хотел снова становиться солдатом, и я уверен, что они тебя послушают.

Но, очевидно, она никуда не пошла, потому что двадцать третьего июля Австро-Венгрия объявила Сербии ультиматум, в котором требовала предоставить ей свободу действий в расследовании смерти эрцгерцога, и Сербия этот ультиматум сразу же отвергла.

А потом, всего за несколько дней до брачной церемонии, посыпались костяшки домино.

Тридцать первого июля Мэдди встала до рассвета и поехала вместе с Ахмедом и Деллой на знаменитые благоухающие цветочные рынки Бомбея. Все трое укрылись под зонтиками и прокладывали себе путь среди царившей ранним утром толчеи к ломящимся под тяжестью товара торговым рядам, чтобы закупить целый воз влажных, душистых лепестков для венчания. И в это время пришла зловещая новость о том, что русские объявили мобилизацию в защиту Сербии.

— Это еще не значит… — начала было Делла и осеклась.

Даже она уже не могла притворяться, что войны не будет.

Они все равно отправили цветы в собор и заверили друг друга, что ничего не может случиться до свадьбы. Конечно, не может.

Но на следующий же день, пока Мэдди исторгала на кухне виллы соответствующие комплименты по поводу сотворенного их поваром умопомрачительного свадебного торта (все-таки фруктового, не бисквитного), приехал Люк и огорошил новостью о том, что немцы вторглись на территорию соблюдавшей нейтралитет Бельгии.

— Мы все равно поженимся, — решительно объявил он, когда они удалились с кухни и остались наедине в пустой гостиной. — Нам ничто не помешает.

— Но потом…

— Это потом, — прервал ее Люк и прижал к себе. — Потом и разберемся, — они встретились глазами. — Все будет хорошо.

Мэдди вздохнула и растворилась в его объятиях, с радостью позволяя убедить себя хотя бы в ту минуту.

— Ты ведь никуда не убегаешь? — спросила она.

— Мне нужно в военный городок.

— Останься лучше со мной, — попросила Мэдди.

— Я тоже хотел бы побыть с тобой, — ответил Люк и поцеловал ее долгим поцелуем. — И в этом заключается мой план. Я так и сделаю, как только уляжется вся эта неразбериха. Ничего другого я делать не собираюсь.

— А это точно закончится к Рождеству, как все говорят?

— Может, даже быстрее.

Мэдди уповала на Бога в том, чтобы Люк оказался прав.

Она надеялась на Всевышнего и на следующий день, когда Франция и Бельгия объявили полную мобилизацию. Когда она поехала в «Тадж» забирать от портнихи платье, то остановилась посмотреть на висевшие в вестибюле плакаты: изображения толп счастливых англичан, прохлаждавшихся в отпуске на берегу, и заголовки, гласившие, что охваченная патриотическим жаром страна готова к бою. Мэдди тихо помолилась, чтобы все это оказалось не более чем коротким помешательством.

Англия неизбежно объявила ультиматум Германии, велев немцам уйти из Бельгии или приготовиться к объявлению войны. В день свадьбы еще к рассвету британские и индийские войска, как действующие, так и состоящие в запасе, были приведены в режим боевой готовности. Люк с Питером оказались в их числе.

Взволнованная и вместе с тем до смерти напуганная Мэдди проснулась чуть свет. На ее щеках застыла упрямая улыбка, а душу переполняла неиссякаемая радость от предвкушения грядущего дня, от мысли о проснувшемся у себя в квартире Люке, от осознания реальности, которая была чудесна до дрожи и в которой через считаные часы они поженятся.

Поженятся.

Сгорая от нетерпения, Мэдди вымылась, надела белое платье, нетвердой рукой заколола волосы. Страх отступил, когда они с отцом подъехали к церкви. Дрожащей рукой она взяла руку Ричарда, потом перехватила под локоть, и под проливным дождем они побежали к дверям собора Святого Фомы. Ее фата парила над скользкими ступенями главного входа.

Мэдди стояла в конце вымощенного мрамором прохода и смотрела вперед, на стоящего у алтаря Люка — он был таким статным в утреннем костюме (пока еще не в форме), выглядел таким счастливым и смотрел на нее, на невесту. Она думала только о нем и о том, что должно было сейчас свершиться. Мэдди сделала первый шаг; голова ее закружилась, а дыхание стало частым и поверхностным от охватившего ее волнения. Мысли о мобилизационных пунктах, открывшихся по всей Индии, улетучились. Она забыла о пустых кораблях, подходивших в тот момент к Бомбею, чтобы увезти военнослужащих, о том, чья армия чью границу пересекает, о мрачном виде матери, сидящей на церковной деревянной скамье в переднем ряду, и о том, что Гай опять прислал карточку с отказом прийти на свадьбу. «Уверен, что все пройдет замечательно и без моего присутствия». Невеста остановилась рядом с женихом, и фата обернула ее плечи, а Люк чуть наклонился, и его низкий, бархатный голос тихо прозвучал у ее уха: «Вот и дождались». Мэдди казалось, что она никогда еще не чувствовала себя счастливее.

Приветствий епископа она почти не слышала, только ощущала руку Люка под своей рукой, его тепло, и то и дело украдкой смотрела на него, а он — на нее. Они оба старались сдержать улыбки, что оказалось практически невозможно. Епископ объявил первый гимн, раздались звуки органа, и когда гости с шелестящим звуком встали и запели об удивительной благодати, Люк снова наклонился к Мэдди и сказал, что белый ей очень идет.

— Спасибо, — прошептала она в ответ.

— Пожалуйста. Ты выглядишь совершенно невинной.

Она почувствовала, как ее улыбка расползается еще шире.

— В самом деле?

— Да, — сказал Люк и подвинулся ближе к ней, — я мог бы даже поверить…

Мэдди фыркнула, чем заслужила неодобрительный взгляд епископа, ставший еще суровее после того, как она из-за этого засмеялась в голос.

— Перестань, — прошептал Люк, глядя на нее искрящимися от веселья глазами, — ты сейчас втянешь нас в историю.

Делла чудесно прочитала отрывок из Послания к коринфянам. «Она репетировала», — признался потом Питер. Все вместе спели еще один гимн, на сей раз о надежде. Епископ прочитал проповедь (по счастью, недлинную), а потом спросил у присутствующих о причинах, вследствие которых брак Люка и Мэделин не может быть заключен на законных основаниях, и ни один человек — даже Элис — не произнес ни слова.

Молодые поклялись во взаимной верности. Глядя друг другу в глаза, они пообещали любить друг друга, пока смерть не разлучит их, а потом выпорхнули из церкви под густо падающими конфетти, впитавшими влагу муссонных дождей. На вилле молодоженов ждал скромный свадебный завтрак — большего им не хотелось. Дождь промочил лужайки, пальмы и струнный квартет, игравший на веранде. Молодые разрезали испеченный поваром великолепный торт, выпили шампанского, потанцевали и посмеялись, ни разу не вспомнив о войне, а с приближением темноты снова вышли под дождь, на сей раз обмениваясь поцелуями, и отправились на автомобиле в жилище Люка.

— Я буду вечно любить тебя, — пообещала Мэдди, когда Люк нес ее на руках от машины в жаркую тишину комнат. — Буду любить тебя даже дольше, чем вечно.

— Хорошо, — отозвался он, поставив ее на пол и касаясь губами ее губ и шеи. — А я сделаю так, чтобы у тебя никогда не возникло желания нарушить обещание.

Глава 14

Самочувствие Элис и в самом деле было недостаточно хорошим, чтобы веселиться на свадьбе. Да и на примерках платья она присутствовала с трудом. Но она скорее пропустила бы их, чем тот момент, когда Мэделин шла по проходу в церкви. Сидя на деревянной скамье, как и прежде в мастерской портнихи, она думала: «Моя доченька, — и безотрывно глядела на милое лицо, — доченька моя». Элис понимала, что прямо сейчас она создает воспоминания, которые потом присовокупит к тысячам других и будет прокручивать в голове бесчисленное количество раз на протяжении долгих месяцев и лет, которые ей суждено прожить без Мэдди. В моменты самого глубокого отчаяния она почти желала, чтобы дочь не приезжала в Индию вовсе; ей было бы проще пережить вечную разлуку, чем обрести свое дитя и потерять его снова.

Элис силилась сохранить самообладание в церкви, а потом и дальше на вилле. Она испытала облегчение, когда Мэделин попросила не устраивать пышного празднования, никакого показного блеска, никакой суеты. «Никакой суеты, — подумала тогда Элис. — Если так, то я справлюсь». Она не танцевала. Ей с трудом удавалось сидеть прямо. Боли в животе, от которых она маялась последние недели, не были притворством или способом скрыть от других свое горе и страх (хотя и это тоже). Они были более чем настоящими и становились всё сильнее, а вместе с ними нарастали приступы тошноты. Элис думала, что всё это из-за переживаний.

— Нет, — тихо сказал Гай. Он пришел уже поздним вечером на следующий день, — это твой аппендикс.

Гая позвал Ричард. Это случилось после того, как Элис весь день не вставала с постели, то проваливаясь в горячечную дремоту, то снова приходя в себя. Она бредила свадьбой. Ей казалось, будто Мэделин еще маленькая девочка, которая плачет и умоляет ее, Элис, не отправлять ее в Англию. «Я не хочу ехать. Нет, спасибо, не надо. Я не буду столько болеть, обещаю». Потом она снова видела Мэдди взрослой, будто та покидает ее, восходит по трапу корабля, на борт которого — Элис была уверена — сама она никогда ступить не сможет. Время шло час за часом, боль в животе усиливалась, и Элис начал бить озноб. Вся вилла вокруг нее превратилась в какой-то невозможно жаркий остров, оказавшийся под властью грохочущего бомбейского дождя.

— Тебе надо было прийти ко мне на прием, Элис, — сказал Гай. От беспокойства на его добром усталом лице появились морщинки. Он достал из своей сумки шприц, пояснил, что это облегчит боль, и ввел иглу ей в руку.

Элис закрыла глаза, чувствуя, как опиоиды медленно расходятся по телу и ее накрывает блаженная темнота. Она шевельнула отяжелевшей головой, с трудом кивнув. Да, надо было прийти на прием.

Гай удалился. Она слышала, как он разговаривает с Ричардом за дверью ее спальни. Их приглушенные голоса были едва различимы за шумом дождя. Они говорили, что ее нужно отвезти в госпиталь на операцию. Затуманенный разум Элис подсказывал, что операции нужно бояться. Но страх прошел, не задержавшись в сознании. В самом деле, разве это важно, если боль ушла?

— Я думаю, он разорвался, — беспокоился Гай. (Возможно, это имело какое-то значение.) — Я бы, с твоего разрешения, прооперировал сам.

— Конечно, — согласился Ричард, — разумеется.

Даже в таком притупленном состоянии Элис отметила в разговоре некоторую холодность. Последнее время они редко проводили время вместе; не было обычных ужинов или коктейлей. Сама она написала Гаю о помолвке Мэделин, а потом еще раз, приглашая на свадьбу. Они избегали друг друга. «Пришлось», — подумала она. Каждый из них слишком хорошо понимал другого. Эти чувства по большей части нельзя было выразить словами, поэтому проще было и вовсе не говорить. Элис часто убеждалась в том, что это самое верное решение.

Но сейчас она не могла говорить, даже если бы захотела. Губы были как свинцовые, лицо, руки и ноги с каждой секундой становились ватными. Лишь смутно она поняла, что Ричард снова вернулся к ней. Комната поплыла и закружилась, когда он взял ее на руки и понес вниз; ее всегда удивляла эта нежность его больших рук. Потом она лежала в автомобиле на теплом кожаном сиденье сзади. Ричард держал голову Элис на коленях, положив руку ей на волосы. Сколько таких ночных поездок было у них? Столько детей…

Накренившись, машина тронулась. Потом она, должно быть, потеряла сознание, потому что, открыв глаза, поняла, что ее снова поднимают и кладут на кровать с колесами, которые громко гремят по кафельным плиткам пола. «Каталка, — подумала Элис. — Мы в больнице». Понимание происходящего было приглушенным. Даже паника, которая охватила Элис, когда ей на лицо надели маску и сказали, что сейчас ее повезут в операционную, где ее ждет майор Боуэн, возникла как будто бы не в ней, а в ком-то другом.

Все, что она понимала четко, это что Мэделин уедет и уже совсем скоро, а ей хотелось, чтобы та осталась. Ей хотелось быть рядом с дочерью. Элис жалела, что так и не смогла сказать ей это, выразить, как сильно любила ее, объяснить… все.

Это была ее последняя мысль до того, как в маску капнула какая-то жидкость.

Все бы ничего, но кто-то в операционной вроде бы сказал, что Великобритания объявила войну Германии, а в маске появился очень странный привкус. Голос исчез. Элис плыла, но не в воде, к которой за долгие годы и близко не подходила, а в темноте. Вокруг царила лишь темнота.

Насквозь вымокший посыльный пришел рано утром на рассвете пятого августа и забарабанил в дверь дома, где жил Люк, разбудив спавших на низкой кровати молодоженов. Простыни были смяты. Москитная сетка отяжелела и провисла от влажного тепла комнаты.

Покачиваясь со сна, Мэдди села на постели. Как только она сообразила, что происходит, кровь застыла у нее в жилах, ибо это вторжение могло означать только одно…

Они этого ждали.

Не думать об этом не было никакой возможности. Отсюда и нежелание хоть на минуту покидать квартиру — ведь неизвестно, сколько времени им еще суждено пробыть вместе, и бесконечные предположения, что ответила Германия на ультиматум Великобритании. Накануне вечером они ездили к полковнику и были у него в кабинете в основном военном городке и пытались узнать, что ему известно, отчаянно надеясь, что Германия вывела войска из Бельгии.

— Боюсь, что нет, — со вздохом ответил полковник Уиттакер и достал из ящика стола бутылку рома, — и у них на все про все осталось всего несколько часов.

Он предложил гостям выпить по глоточку. Они отказались и собрались уходить. Уиттакер попытался настоять на своем, сказав, что им с Люком многое нужно обсудить, особенно теперь, когда Эрнест Элдис и многие другие офицеры оставили несколько сотен человек без командования. Услышав его слова, Люк насторожился, сильнее сжал руку Мэдди и ответил:

— Завтра. Мы обсудим это завтра.

Преодолев стену дождя, они добрались до машины, и Люк быстро повел ее. Они ехали под ливнем и большую часть дороги молчали. Никто из них не решался заговорить о том, что ждало их дальше (и о том, что почти наверняка это будет не долгожданная поездка в Англию). Мэдди боялась, что разрыдается при первом же упоминании о ней. Вернувшись в квартиру, они стояли лицом друг к другу, целовались, снимая мокрую одежду и бросая ее на чемоданы, которые ждали у двери в душераздирающей готовности к поездке. Они не дошли даже до спальни. Им не хотелось терять время, которое теперь стало самой большой роскошью.

Одежда так и валялась на чемоданах. Люк второпях натянул брюки и прошел мимо них к двери. Мэдди, обхватив пальцами шею, смотрела, как он двигается по темной комнате. Черные призраки и тени метались по стенам. Висела томительная тишина. Люк открыл дверь и впустил в дом шум грозы, а вместе с ним телеграмму из Лондона. Мэдди видела, как он взял ее из рук посыльного, прочитал и произнес несколько коротких слов благодарности на урду. Потом Люк закрыл дверь и оперся о нее рукой, будто ища поддержки.

Мэдди не нужно было дожидаться, пока он повернется к ней, и видеть его неподвижное лицо, чтобы понять, что говорилось в телеграмме.

Ей, в общем-то, не следовало читать ее.

Но она все равно это сделала. Люк вернулся в спальню, опустился на матрас подле нее и протянул ей сырой листок бумаги. Она приняла его холодными руками.

«Великобритания в состоянии войны с Германией тчк Не возвращайтесь в Англию зпт явитесь к полковнику Уиттакеру тчк Все офицеры требуются на территории Индии тчк Поздравляем с бракосочетанием тчк Большая благодарность за службу и терпение тчк».

— Значит, мы никуда не едем, — произнесла Мэдди, и эти слова показались ей непонятными, оторванными от действительности и ужасно неправильными.

Люк ничего не ответил.

Она взглянула на него. Его глаза гневно сверкали.

— Знаешь, — выдохнул он, — сколько раз я говорил людям, таким как полковник Уиттакер, что нужно отменить для офицеров все отпуска на родину? — голос его звучал глухо от едва сдерживаемого гнева. — Если бы они послушали, офицеров здесь было бы достаточно. Я мог бы съездить с тобой домой и завербоваться там. Но вместо этого я должен смотреть за людьми Эрнеста Элдиса, пока он бездельничает в Доркинге со своей женой, которая ему противна до чертиков.

Мэдди усмехнулась, издав странный сдавленный звук, чтобы не всхлипнуть, и сама удивилась, как ей это удалось. Она подумала об Эрнесте и Диане, вместе оказавшихся в Доркинге. Как, должно быть, Диану бесит отсутствие слуг. Наверное, ей даже приходится самой намазывать себе масло на тост. Люк смотрел на Мэдди серьезно, без улыбки, потому что во всем этом не было ничего забавного. Она тоже уже не усмехалась, а плакала, по-настоящему плакала.

— Не надо, — попросил Люк, привлекая ее к себе. — Прошу…

— Не могу, — Мэдди спрятала лицо у него на груди, чувствуя, какой он теплый, как бьется его сердце и какой он до ужаса хрупкий. — Ты снова будешь солдатом.

— Да.

— Надо было мне поговорить с Пуанкаре.

— Надо было.

— Я этого не вынесу, — проговорила Мэдди, и слезы текли по ее лицу. — Я не могу, — происходящее не укладывалось у нее в голове. У них не будет путешествия, не будет каюты на двоих и августа в Ричмонде. Он будет сражаться, возможно, будет ранен или… — Мне страшно, — прошептала она. — Я так боюсь.

Люк молча сжал ее в объятиях. Она думала, что ему, наверное, тоже страшно, и от этого становилось еще хуже. Все это время она думала, что готова ко всему, — то самое жутко колющее чувство, что все кончится плохо; «не верь своему счастью». Но она была совсем не готова. В какой-то момент она, кажется, начала верить в лучшее. И вот теперь ее жизнь, ее радость, ее счастье вытекали из нее, как кровь, а она ничего не могла с этим поделать. Просто не понимала как.

— Ты все еще можешь уехать, — предложил Люк, пытаясь за двоих справиться с нахлынувшим горем. — Я провожу тебя и останусь здесь. Пока бомбейские дивизии никуда не отправляют. Только Пуна, Лахор…

— Тогда я останусь с тобой.

— Нет, — возразил он, — плыви. Я не знаю, сколько еще будут ходить пассажирские лайнеры. Я приеду чуть позже, — Люк поцеловал ее и легонько отодвинул, чтобы они могли смотреть друг другу в лицо. — Сипаям нужна подготовка, — уговаривал он Мэдди. — Я уверен, что мы займемся этим в Англии. Я возьму отпуск и приеду к тебе. Может быть, все закончится еще до того, как мы подготовимся к войне. Для нас все останется как прежде.

Она кивнула, проглотила слезы, но ничего не ответила.

У нее было предчувствие, что для них как раз-таки изменится все.

Но лучше было не произносить этого вслух.