- А правда, как Вы себя чувствуете себя в этой роли? - Максим осторожно отошел к двери, там была мертвая зона - пепельница, пули, осколки гранаты по идее сюда не долетели бы.
- Ах ты, черт, - ругнулся Наум и тихо засмеялся. - Я то думал, что нас всего двое, что это такой личный разговор. А тут ты - грамотный. Пошел вон. Третий лишний. Я хочу прогуляться - один. Дай ключи от машины.
- Не положено. Я довезу и буду стоять в уголочке. Не положено, господин Чаплинский. У нас криминогенная обстановка.
- Ладно, вези, - Чаплинский хитро сощурил глаза и добавил. Тринадцатая линия. Знаешь? Вот туда и вези.
Они спустились по черной лестнице, прошли через кухню и в маленьком хозяйственном дворике сели в машину. \"Хорошо придумано\", - решил Наум. \"Как для себя сделали. С любовью и безопасностью.\"
- Ты её знаешь, девицу эту жующую?
- Выясним. К вечеру доложим, - кивнул Максим, сосредоточенно глядя на дорогу. - \"Где бы черт побрал эту тринадцатую линию? Сейчас скажу - не знаю, так и выкинет из машины. Придурок. Алкоголик.\" Мысли были нерадостные и говорить совсем не хотелось.
Наум внутренне посмеялся над вынужденной деликатностью своего охранника и подытожил: \"Первый шаг сделан, первый шаг. Теперь нужен второй. третий, четвертый. Теперь надо идти.\"
- Вот там сверни налево и по трамвайным путям. К реке.
...Наум Чаплинский родился в пятидесятом году в провинциальном индустриальном городе. Хотя мог бы и в столице. Но папина мама: \"Скоро здесь будет плохо пахнуть. Мы давно не были виноватыми. Надо ехать. Надо ехать. И почему не ехать, если тебе, Леня, обещают квартиру. Ты даже можешь там жениться. На Ирочке. Там теперь живет Аллочка, у неё незамужняя девочка Ирочка. Я разрешаю.\"
Леня поехал. Такое еврейское счастье - ехать. Он устроился на завод, получил квартиру в трехэтажном бараке босяцкого заречного
района. И от тоски по Москве женился на Ирочке, потому что её мама знала маму Лени. Через год, когда в столицах стали бить антисемитов,
у них родился сын, которого в знак протеста решено было назвать Наум.
- Все же догадаются, что он еврей, - сокрушалась Ирочка, отчаянно картавя.
- А так все думают, что мы с тобой русские, - Леня хлопал жену по крутой заднице и шел на очередное партсобрание, чтобы тихо сказать:\" Я коммунист и фронтовик\".
Их не трогали и не тронули. Леня был умным и толковым, а у Ирочки было много знакомых, которые в случае чего могли подтвердить, что вообще они поляки.
Когда Неме исполнилось шесть лет, он забрал у соседского мальчишки велосипед и весь коммунальный двор орал, что он жид порхатый говном напхатый. Национальный вопрос Нема пережил однажды, но остро. Он вцепился зубами в ногу самой крикливой соседки и не выпускал её до тех пор, пока из поликлиники с работы не пришла Ирочка.
- Мне придется делать уколы от бешенства, - орала соседка, отойдя от Немы на безопасное расстояние.
- Они тебе уже не помогут, - кричала ей Ирочка, крепко держа за ухо борца-интернационалиста.
Папа Леня Наума не бил, но сказал: \"Или тише едешь - дальше будешь. Или громче всех, потому что против силы не попрешь.\"
Наум выбрал второе. К семи годам он пошел в школу и прибился к местной шпане, которой руководил местный татарин Равиль. Наум взял отцовский пистолет, и всю осень их банда охотилась на местных кур, что жили в сараюшках у бараков. С тех пор Наум воротил нос от курятины, в том числе и от кошерной. На ноябрьские праздники их выловил участковый. И с поличным доставил в семьи. Равиль неделю не выходил. Наума грозились отправить к московской бабушке, что было равносильно декабристской ссылке. Всю зиму его держали дома на книгах.
К весне банда распалась и была объявлена подпольной пиратской организацией. Они искали клады, нашли только старые кресла и солку в мокрых подвалах. Равиль сказал, что с таким босяком он больше не водится и стал учиться шить. В моду входили брюки-клеш, а Нема поехал в путешествие по реке. Его вернули домой через неделю, и папа Леня таки дал ему по заднице: \"Ты брось свои гойские штучки\".
Но взывать к национальной гордости было уже бесполезно. Наума увлекла свободная бродяжья жизнь. Окончив семилетку, он ощутил генетическую тягу к точным наукам и соорудил самопал. Стреляли на пустыре по консервным банкам и пустым бутылкам. Участковый пообещал, что Нема сядет, а папа сказал, что он будет учиться. Наум согласился с папой, и стрелять они стали в выгребную яму общественного барачного туалета.
В четырнадцать лет Наум носил кепку, лихо сплевывал через дырку в передних зубах и мог сбить с ног кого - либо, кто неаккуратно
и невежливо произносил слово \"Жид\".
Тяга к путешествиям не пропала ни у него, ни у его команды. Чтобы не отлучаться далеко и надолго, банда стала осваивать чердаки в надежде найти карту, помеченную дряхлеющей рукой капитана Дрейка. Наум знал точно в этих домах не выбрасывают ничего, целые поколения копят и складывают, чтобы было потом что везти в новые квартиры, которые будут у всех при коммунизме. На чердаках держали коробочки от чая, велосипедные шины, сундуки, старое тряпье, детские ванночки, газеты, книги и журналы. Больше всего потрясли Наума подшивка \"Нивы\" за девятьсот четвертый - двенадцатый год,
\"Новый мир\" и растрепанные книжки. Однажды, возвращаясь с чердака, Нема сказал своим друзьям:
- Что-то я чего0то не понимаю. Надо, наверное, подучиться.
- Ага, и в институт поступить. Вон Равиль ходит - горя не знает. И без книг, и без клада, и без всего. Надо на машинке строчить.
Компания распалась. Сменился участковый. Незаметно пришло другое время, приход которого Наум пропустил, усердно занимаясь физикой и математикой, чтобы поступить таки в этот институт, где чему-то важному его все - таки научат.
Часть бараков снесли, вместо них построили красные пятиэтажки с маленькими отдельными дворами. Во дворе появились новые люди, которые не стали ни знакомыми, ни близкими родственниками, каждый стал жить сам по себе, и на чердаках уже не откладывали дорогие сердцу швейные машинки \"Зингер\". Новодомцы гордились, заносились и считались чужаками. Пару раз Наум организовывал потасовки, чтобы приезжие знали, кто во дворе хозяин. Он очень удивился, когда комсомольское бюро школы вызвало его на заседание и высокая противная девица заявила:
- Вот я его соседка, а он меня даже не знает. Он нас бьет. Поступает не по-советски. Пусть оправдывается.
Наум пожал плечами, а бюро постановило организовать над ним шефство для перевоспитания. И поручило эту процедуру той самой соплюшке девятикласснице. Она оказалась активной и политически грамотной.
- Анна. Меня зовут Анна. А ты говори - товарищ Анна. Мы будем дружить и подтягиваться. Ты мне поможешь по математике, а я тебе - по комсомольской работе. Чур, не влюбляться.
После этих слов Наум посмотрел на неё повнимательнее. Влюбиться было не во что - две ноги, две руки, две жиденькие косицы, слишком длинный нос и запавшие в череп глаза. Она была похожа на пиратский флаг. Он снова пожал плечами и разрешил себя воспитывать. Мама Ира радостно захлопотала. Во дворе изредка кричали \"жених и невеста\". Анна называла это пережитками буржуазного строя, а Наум принес ей \"Ниву\". Анне понравились картинки платья, экипажи и автомобили, но в целом журнал был назван пропагандой западного образа жизни и приговорен к сожжению. Наума передернуло, он обозвал Анну дурой и все лето готовился в институт. Он поступил на физико-математический, и сразу записался в кружок \"Молодые голоса\". Туда ходили красивые городские девочки с томно подкрашенными глазами. Науму нравились их дешевые духи и не нравились каблуки. Науму катастрофически не хватало роста и значительности. Пришлось добирать фрондерством. Прочитав на заседании кружка \"Один день Ивана Денисовича\", взятый из чердачных запасов, он позволил себе усомниться в великой роли товарища Сталина и присоединился к мнению старого профессора о том, что Синявского и Даниэля затравили и осудили неправильно. Правда, тогда он ещё не знал, о чем идет речь. Высокие девицы стали поглядывать на него с интересом, а комсорг группы строго предупредил: \"Держи язык на привязи\". Через год Наум уже хорошо знал, кто такой Бродский и сколько стоит на рынке свободы запретное слово \"самиздат\". Через год на торжественном вечере, посвященному международному дню студентов, он встретил Анну, которая забыв про старую обиду, пригласила его на прогулку.
- Только чур, не влюбляться, - тихонько сказала она и значительно добавила. - Надоело.
Наум поверил. Теперь ей могло надоесть. Две жиденькие косички превратились в модную прическу со стриженной челкой, запавшие глаза были подведены карандашом, а голос стал низким и томным. Анна взяла его под руку и потащила на бульвар, где воспитывали детей и выгуливали пенсионеров. Для Анны была ранняя осень, для Наума - конец пражской весны.
- Мне не нравятся твои ориентиры, - сказала она улыбаясь. - Я все время за тобой летела, и ты все время шел куда-то не туда. Не годится, а? она привстала со скамейки, поправила юбку и красиво заложила ногу за ногу.
- Если ничего не поменять, то в нашей стране наступит кризис. Помяни мое слово.
- Есть люди, которым положено об этом думать. Займись делом и в эти люди попадешь ты. А так - просто все плохо кончится.
- Я еврей, меня не примут.
- Так ты поэтому, - разочарованно протянула она. - Только поэтому? Вообще - глупости. В нашей стране национального вопроса не существует.
- Для русских, - уточнил Наум. - И коммунизм можно построить, если чуточку подправить.
- Ты хочешь в тюрьму? - глаза Анны округлились и стали излучать рентгеновское сияние. - Мы тебя спасем. Вот.
- Уже поздно. Я выбрал для себя дело , - Наум был гордым и думал, что умным. Казалось, что мир только и ждет его нежного, но принципиального участия в переустройстве оного по лучшим продуманным образцам.
- Математику? - она лукаво улыбнулась. - Будем всем говорить, что ты выбрал математику. А с самиздатом, - шепнула она треснувшим севшим голосом и нервно обернулась по сторонам - с этим прекращай. Еще не хватало тебе листовки клеить.
- Анна, - строго сказал Наум и решительно встал со скамейки. - Не лезь не в свое дело.
- У меня комсомольское поручение-шефство над тобой. И никто так и не отменил. Приходи ко мне на день рождения. Я дам тебе лекарство от глупости.
- Сама дура, - огрызнулся Наум.
- Проходили уже, - улыбнулась она и, легко слетев со скамейки, исчезла между деревьями...
...Максим беспомощно завертел головой. Машина стояла на обочине. Шеф ушел в прошлое, а если простоять здесь весь день, то Чаплинского могут запросто объявить в розыск. И прощай, славный приют бывших охранников суперматиствов.
- А говорил, знаешь. Не местный, что ли? - спросил Наум не поворачивая головы.
- Так улицы теперь по названиям. Не по линиям, - неуклюже оправдался Максим.
- Направо, метров триста и через балку. Есть такая?
- Нет, застроили. Давно. Я ещё в школу ходил.
- Действительно, давно, - усмехнулся Чаплинский.
Надо слушать женщин. Всегда слушать женщин. Они не воюют, не убивают. Они подстраиваются и принимают любые условия. Мировые проблемы для них служебный фон очередного романа, а жизненные этапы измеряются модой на шпильки, платформу, шиньоны и парики. Евреи молодцы, что ведут род по матери. Они, наверное, просто не знают, на что способны другие гойские женщины...
- Знакомься, Наум, это Таня. Моя сокурсница, - Анна подтолкнула невысокую темнорусую девушку в плечо, и та едва не упала в объятия опешившего подщефного. \"Все подстроено\" , - сделал вывод проницательный Наум и решительно приложился губами к тонкой, почти прозрачной руке.
- Он - нахал, - спокойно констатировала девушка и аккуратно вытерла ладошку о широкую серую юбку. - Слюнявый причем.
- Нет, я просто голодный. Как волк, - Наум почему-то не обиделся. Ему стало легко и свободно. Маленькая пичужка оказалась Анькиным бойцом, но размером - ГОСТом и стандартом подходила Науму. \"Будем брать\" , бесшабашно решил он, ещё не понимая, что влюбился окончательно и бесповоротно, как принято делать, если ты хороший мальчик и тебе девятнадцать лет. - Я сейчас поем и, выполняя комсомольское поручение, буду танцевать с вами весь вечер.
- Можно на ты, - разрешила Таня.
- Никогда. Без брудершафта - никогда, - церемонно ответил Нема.
Танечкины губы были узкими, прохладными, неуверенными, но для Наума такими опытными и умелыми, что стало даже обидно. Ведь он-то...
Мелькнула даже шальная мысль: \"Может жениться\". Мелькнула и пропала борец должен быть одиноким, чтобы не подвергнуть опасности свою семью. Правила этой новой игры были уже изучены досконально. Стало быть, Анин план провалился? Или провалился только наполовину.
- Ты проводишь меня, - спросила Таня, трогая его за руку.
- Если недалеко. И не тремя видами транспорта. А то укачивает.
- Какие мы нежные, - фыркнула она, на всякий случай оставляя добрыми и глаза, и улыбку. - Ань ,ну мы пошли. Все было прекрасно.
Еще раз с днем рождения.
Наум подал Танечке пальто и шаркнул ножкой в адрес хозяйки дома. Уже тогда было что-то нелепое, трагическое в этом их новообразовавшемся треугольнике. То ли фальшивая больная улыбка Ани, то и смутная тревога Наума, то ли слишком доверчивая Танина ладошка, которая трогательно лежала в его тяжелой, разбитой уличными боями, руке.
- Не заблудитесь на лестнице, у нас жильцы занимаются спортом, ядовито напутствовала Анна, почувствовав, что дружеский жест оказался значительно шире, чем могла вместить её обиженная женская душа. - Ничего, прошептала она, закрывая дверь. - Ничего, пусть походит. Лишь бы глупостями не занимался. Ничего...
Наум внимательно посмотрел на Максима. Если бы он спросил: \"Зачем едем?\", то Наум может быть и рассказал бы, что хотел, всегда хотел вернуться в свой самый счастливый вечер, который никогда в жизни больше не повторился. Всегда было ещё что-то - работа, борьба, дело, ненависть, долги. И память, которая как-то слишком услужливо рисовала эту картинку. И ничего не выдерживало сравнения с этой медленной ходьбой вокруг солидной Танечкиной пятиэтажки, построенной ещё при Сталине для усиления партийного воздействия предметнопространственной среды на одного отдельно взятого гражданина.
У Наума тогда было слишком много времени. Во-первых, целая жизнь впереди. С возможностями исправления и переделывания. Во-вторых, он хорошо и легко учился. Хвостизмом не болел, но прогуливал с пользой - в библиотеке или с \"Молодыми голосами\", в третьих, неусыпный контроль Анечки, которая в романе была третьим лишним,
добавлял суткам пару-тройку краденных часов - ночами Наум простаивал на лестничной площадке и объяснял Танечке, почему так жить нельзя и что для этого нужно сделать. Она соглашалась, не спорила, занимая паузы в рассуждении обстоятельными неторопливыми поцелуями. Иногда - были только поцелуи. Мещанская рутина затягивала, ещё немного, и непростое украшенье упало бы на палец. Прощай, молодость и её ошибки.
Наум умел вовремя прекратить. Оборвать и начать все сначала. Лекции, библиотека, споры и короткие извинительные речи для любимой девушки. Танечка покорно ждала, будто зная, что он никуда не денется. Родители, напряженно переговариваясь, готовились к худшему - к армии, к войне с Америкой, к выговору по партийной линии и к скоропалительной свадьбе по необходимости. Вести душеспасительные беседы с Наумом стало невозможно. Он стал похожим на ежика. Без головы и без ножек. Оставалось сетовать на всю молодежь целиком и полностью. И если бы не Аня, которая буквально за руку приводила домой юного \"негодяя\", то он просто бы пулей вылетел из института за неуспеваемость
и подпольные антигосударственные увлечения. Но однажды Анино терпение лопнуло. Она не собиралась положить свою молодую педантично продуманную жизнь на спасение чужого ухажера со скомпрометированной пятой графой.
- Его посадят в тюрьму. Это если по-хорошему. А по - плохому - в психушку. Дети от сумасшедшего. Ты об этом подумала ? - она вычитывала Таню все на той же лестничной площадке, где сладко пахло весенней побелкой и мартовской кошачьей свадьбой. Таня ковыряла пальцем стену и закусывала губы. Ей было обидно и непонятно, чего вообще хочет эта Анька.
- А ты здесь причем? - она нервно пожала плечами и твердо решила немедленно раздружиться.
- Я - не причем. А ты будешь отчитываться на комсомольской собрании о своей аморальной и антиобщественной деятельности. Потому что когда его посадят, то первой показания будешь давать ты.
- А что он такого сделал? Что? Болтает много? А ты сама мне анекдот про Брежнева не рассказывала?
- Замолчи, - Аня хлопнула кулаком по перилам, - замолчи. Ты ничего не понимаешь. Вместо того, чтобы помочь увести его из этой компании, ты... А профессора-то взяли.
Вчера повесткой пригласили. Знаешь? А о родителях ты подумала?
- Это мой выбор, - прошептала Таня испуганно.
- Неправда, - жестко отрезала Аня. - Ты выбираешь для всех. И для них-тоже. Или зять в тюрьме - подходящая семья для директора советской школы? Или ты в Сибирь за ним собралась. Так там удобства для выродков не предусмотрены. Смотри-решай. Я сказала, потому что мне тебя жалко. И его тоже было жалко, но только поздно уже. Вот так. Профессора вызывали сегодня. Значит, не сегодня - завтра. Сама понимаешь.
- Он тебе, кстати, никаких бумаг не оставлял? - Анна смотрела настороженно и требовательно. Танино сердце сжалось. Что скажут люди. Родители уехали, а дома будет обыск. И если что найдут... Что люди-то скажут. И что с Таней теперь вообще будет.
- Не оставлял, - прошептала она.
- Так и гони ты его в три шеи, пока не поздно. Уяснила? Обещаешь? Анна покровительственно улыбнулась и чмокнула Таню в щеку. - Как прогонишь, позвони. Я тебя поддержу. Поплачем вместе, идет?
- Пьяный по дороге, - буркнула Таня и ушла домой думать. Впрочем, думать было не о чем. Предельно прозрачный факт-человек не нашего круга, это если словами родителей, вражеский агент(с ударением на первом слоге),это если по соседским понятиям, сумасшедший, заключенный... в будущем. И кому это надо? А если поверить? И он прав, а рота шагает не в ногу. От такой крамольной мысли захотелось подержаться за комсомольский значок. Еще немного и он сделает Таню перебежчицей. И если захочет в Израиль? Куда они
все? Так что же, Родину из-за него бросать. Тем более и родителям Наума она никогда не нравилась.
Таня вытерла слезы, выпила тридцать капель валерианки, для верности глотнула полстакана армянского коньяка и решительно сняла трубку. В десять этот гад должен быть дома. Если, конечно, его ещё не посадили.
- Танюшка, лечу, - радостно выкрикнул он. - Я уже у тебя. Жди.
- Не надо, - замогильным голосом сказала она, представляя себя стоящей на комсомольском собрании. - Не надо. Больше никогда ко мне не приходи. Ты - предатель Родины. Мне с тобой не по пути. Не-на-ви-жу, - она всхлипнула, нажала на рычаг и оставила трубку рядом с телефоном. Смелости на повторный разговор уже не было. И сил не было. И желания. Потому что он лучше всех на свете. И Сибирь, и Израиль-это всего лишь расстояние. И ещё он говорил: \"Никто никуда не едет\". И еще...
Все плохо.
Наум все понял. Еще утром. Его вызвали к декану. Кричали, требовали и пугали. Он молчал и пытался стоять насмерть. Но понимал - только начало. Дальше будет хуже. Только - куда уж хуже.
Отец с порога отвесил оплеуху и сказал: \"Сволочь. Фашист. Убирайся\". Мать плакала и тянула на себя желтый фибровый чемодан. Но ему было совсем нетрудно обрадоваться Таниному звонку. Счастье-это когда тебя понимают.
\"Анька\", - догадался он почти сразу, оставляя за своей принцессой право на ошибку. \"Анька - вот кто за все получит\". Наум рванул к двери, передумал - подскочил к холодильнику, дернул бутылку водки для припарок и услышал отцовское напутствие:
- Чтобы твоей ноги здесь больше не было. Гаденыш. Змея ты продажная.
- С большим удовольствием, - он захлопнул дверь под громогласное рыдание матери и быстро добежал до Аниного подъезда. Нужно было найти подходящие случаю слова. И решить - бить её, или не бить. Женщина она, или враг. Самка или идейный противник?
Он примостился у остывшей батареи и аккуратно вытянул зубами приспособленную мамой винную пробку. Запах водки неприятно ударил в нос. \"Ничего\", - решил Наум и, мужественно задерживая дыхание, сделал несколько больших глотков. В носу защипало, а на душе сразу стало скверно и пасмурно, тихо и тревожно.
Было слишком много времени, чтобы не думать. Все казалось таким правильным и очевидным. Еще не поздно было все поправить-вернуть в нормальное ленивое русло. А она - ненавижу. Ненавижу? За что?
Очень хотелось плакать. Добро пожаловать в детский мир. Слеза послушно прокатилась по щеке и требовательно защипала, приглашая за собой подружку. Он закрыл голову руками и вздрогнул всем телом.
- Ну и чего ты здесь сидишь? - раздался откуда-то сверху мелодичный женский голос. Мелодичный и сдобренный хмельным азартом.
- Сижу и сижу! - буркнул он, не поднимая головы.
- Девушка бросила. Да, птенчик, - мягкая ладошка опустилась на голову и погладила по волосам. Наум поежился - по спине побежали мурашки, а слезы обиделись и прекратились. - А и ну её. Пойдем - чаю попьем. Водку выльем. Или выпьем? Пойдем. - теперь рука тормошила его за плечо, нахально тянула за ухо. - Не сиди, сейчас кто-нибудь милицию вызовет, пойдем.
Это был серьезный аргумент. Особенно - в его положении. Не хватало только вытрезвителя. Наум неохотно поднялся на затекшие ноги и в тусклом свете лампочки почти не разглядел женщину лет тридцати пяти, которая щедро улыбалась и продолжала гладить его по спине.
- Лучше выпьем, - согласился он. - Куда - наверх?
- На низ. Я в дворницкой живу. Пойдем.
Они выпили и водку ,и чай, и её припрятанный к майским самогон. Вернее, пил Наум, пил и рассказывал, какой он хороший, все плохие и виноватые. Женщина усмехалась, и намазывала серый хлеб маслом: \"Ешь, закусывай. Не то свалишься. \"Ему было хорошо и приятно, месть Аньке мелькнула в своей обязательной необходимости и как-то погасла. Женщина все понимала, кивала и слушала. Иногда поддакивала и соглашалась. \"Я, наверное, народник\", - решил Наум и поцеловал чуть загрубевшую мозолистую руку агитируемого народа. Потом поцеловал ещё и еще. До локтя, до плеча, коснулся губами чуть дряблой шеи... А потом...Ухнулся с разбега в неё всю, в понимающую и послушную, такую любимую, что не было сил ни остановиться, ни подумать... Было только страшно отпустить, размокнуть. Было так страшно остаться самому в этой черной-черной ночи.
- Я тебя так люблю, - сказал он, прижимаясь щекой к её круглому белому плечу.
- Тебя зовут-то как? - спросила она ласково.
- Нема. Нема меня зовут, - ответил он и заснул.
Утром в дворницкой было тихо. Чистый стол, бутерброд и чай. Наум открыл глаза, все вспомнил, тихо охнул, залился краской и, мигом натянув штаны, выскочил во двор.
На лавочке у подъезда сидела бледная, напряженная Таня. Судя по черным кругам под глазами - сидела давно, нервно и не напрасно. Наум сел рядом, страстно желая взять её за руку.
- Я так и знала, - обреченно выдохнула она. - Я так и знала. Значит, ты и Анька... - она горестно всхлипнула. - Значит, все специально... Я потом перезвонила, теперь все поняла...
- Но я..., - начал было Наум, не зная, что сказать в свое оправдание, и есть ли вообще в этом оправдании какой-то смысл.
- Ах так! - Таня поднялась со скамейки, одернула платье, поправила косынку на шее. - Так? Идем! Идем! Сказала же...
- Максим, останови здесь, - сказал Чаплинский, указывая коротким загорелым перстом на стойкую хрущевку, утонувшую в зелени розовощеких и бледнолицых новостроек. - Здесь.
- Будем заходить? К подъезду заворачивать? - Максим нервно заерзал на сидении, продумывая варианты защиты от снайперской пули или просто куска черепицы, которая могла легко свалиться на голову этому партизану-домушнику Чаплинскому.
- Пока стоим. Так, чтобы не мешать движению. И выключи музыку, раздраженно бросил Наум.
\"Хорошо быть звездой,\" - устало вздохнул Максим.
Наум закрыл глаза. Он мог позволить себе молчать и говорить, когда он хочет. Большой человек - большие проблемы. Он к этому не стремился. Все совпало. У него всегда было так - просто совпадения. Путь. Судьба. Он не уклонялся от объятий и обнимал сам. Ему повезло иногда быть честным. Он стал много знать. Но он так до конца и до начала не понял того, что называют женской логикой. Никогда и ни с кем он этого так и не понял.
Целую неделю они с Таней прожили как муж и жена. Она поглядывала на него с обидой и интересом и все доказывала, доказывала, что она лучше, чем Анька-комсомолка.
Она была лучше всех. Потом были другие - лучше нее. А потом была Галит. Последний приют монаха. Галит и обет безбрачия для всех прочих красивых, молодых и жадных до удовольствий девиц. Репутация политика - это белая простыня, которую не украшает чужая девственная кровь.
Простыню они с Таней сожгли в раковине, вместе с переписанным им отрывком из хроники текущих событий. Он рассказывал ей \"По ком звонит колокол\", а она варила жирный безвкусный борщ на постном масле.
Получалась ерунда. Получалось - прощай, оружие. Оставалось только вступить в ряды под марш Мендельсона. Но машина уже закрутилась.
Мама Ира пришла к Тане с паспортом и залитым слезами желтым фибровым чемоданом.
- Тебе надо уехать. Поездом. К бабушке в Москву. И сидеть там тихо. Или ты не понял, в какое дерьмо вступил?
- Я буду тебе писать, - сказал Наум Тане.
- Мой сын - идиот, деточка. Он большой идиот, как его папа. Он будет писать, ты будешь бегать. Ты будешь бегать, как заяц. Как тот сраный вечный жид.
- А если на Главпочтамт, до востребования, - пискнула Таня.
- Попробуй , - мама Ира пожала плечами и согласилась выпить \"вашего кислого чая\", потому что до отхода поезда где-то надо было сидеть. Таня ей не понравилась, она была не пара её красивому, немножко беглому сыну.
У московской бабушки на коммунизм был свой взгляд. Ей не нравилось большая квартира, из которой так долго забирали всех, что теперь она уже не знала соседей в лицо. \"Нема, делай что хочешь. Считай, что я махнула на тебя рукой. Кто-то должен быть в этой семье смелым\".
Через полгода его арестовали. Предложили сотрудничество, психушку или тюрьму. На выбор. Он отказался. Его выпустили и снова арестовали. Наум Чаплинский попал в газеты - в западные. Когда папе Лене объявили о необходимости выхода из партии, он всего лишь раз схватился за сердце и умер прямо на столе парторга завода. Хоронили без Немы, но коммунистом. С орденами на красных подушечках и прочувственными речами коллег. Считалось, что папа Леня умер бездетным.
Науму предложили уехать. На историческую Родину. К сионистам. И продолжить свою подрывную работу там.
Он согласился и перед отлетом, в сопровождении двух серых подтянутых молодых людей зашел на Главпочтамт. Зашел и получил письмо. От Анны...
... - Во сколько у вас заканчивают работать? - спросил Чаплинский, поглядывая на часы.
- Кто как, - раздраженно бросил Максим. Он не терпел этих эмигрантских штучек - ах, как у вас здесь плохо, ах, вы все ещё достаете колбасу, ах, сколько лет длится очередь на ваши машины.
- Что значит, кто как?
- Кто посмелее, кто на рынке, тот сам себе хозяин. В целом - с восьми до пяти. Плюс дорога. Вот и считайте.
Наум нервно дернул ручку, вышел из машины и неприлично быстро направился к подъезду. \"Ну и что мне теперь делать? Бежать за ним, а потом искать колеса. Или охранять машину, а потом искать Наума\", - подумал Максим и решил пока сидеть камнем.
\"Не маленький - разберется. Правильно эта девица сказала, парень явно приехал за головой, и без неё пальцем для города не шевельнет. Интересно, кто это будет - какая-нибудь старушка - веселушка.\" Максим покрутил ручку приемника, настроился на \"Русское радио\" и расслабленно откинулся на сидении. Ждать и догонять - собачья работа.
Через час стемнело, через полтора - ожидаемые фонари так и не зажглись. Максим задергался и, плюнув на колеса, выскочил из машины. Теперь он неприлично быстро бежал все в тот же подъезд, моля Бога не обнаружить там что-нибудь вроде трупа известного правозащитника Наума Чаплинского...
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Анна Семеновна яростно потерла лоб и резко одернула руку. \"Морщины, кожа - вот идиотка. Теперь останется след. Надо срочно делать маску.\" Очередной впустую трудовой день, проведенный в потугах по ликвидации неграмотности в ВУЗах совершенно выбил её из колеи. И все же не только день...
Нужно снова брать ситуацию под контроль. Иначе эта сумасшедшая натворит таких дел, что не повернешься. Анна Семеновна усмехнулась дурацкая детская привычка совать нос в чужие дела обернулась для неё вошедшей в плоть и кровь инфантильной Танечкой. Танечкой, которая решила показать зубки, буквально не дожидаясь никакой старости лет.
М все же - мы в ответе за тех, кого приручили. Особенно, если список этих жертв состоит всего-навсего из мужа, случайно попавшегося на склоне лет, и старинной подруги, которой когда-то, в юношеском запале было сказано: \"Твой ребенок - мой ребенок\".
Тонко порезанные кольцами огурцы приятно разлеглись на лице и попахивали обещаниями вечной молодости. Анна Семеновна придирчиво оглядела комнату - ни пылинки, пролистала блокнот, деловито вычеркнула все сделанное и позволила себе краем уха присоединиться к шоковой - мыльной терапии, что радостно зазывала дурачков с телевизионных экранов. До прихода любимого мужа оставалось сорок минут очерченного, обязательного одиночества. Хорошо.
Только надо было отключить телефон. Потому что провисание на трубке гораздо полезнее соединять с процессом приготовления ужина. Полезнее и экономичнее.
- Да, - мрачно включилась в разговор Анна Семеновна.
- Аня, он уже у тебя? - взвизгнула Танечка, Татьяна Ивановна.
- Кто? - жестко уточнила Анна, раздражаясь уже не на шутку. Поиски тридцатилетнего талантливого безработного Игоря стали нормой, но не каждый же день.
- Ты знаешь, кто! Мне сказали! У меня связи, между прочим. Он поехал по городу. Значит, опять к тебе! Дай ему немедленно трубку.
Опять сошла с ума. Да, Игорь бывал у Анны Семеновны. Часто. Густо. С полным правом некоронованного бескровного племянника. Время от времени, пребывая в благодушном настроении, Анна даже устраивала его на работу или просто давала деньги. Но это не повод тратить её одиночество на пустопорожнюю болтовню.
- Таня, я отдыхаю. Перезвони мне попозже.
- Значит, нет? Тогда - жди. Мы приедем. Я не допущу, чтобы ты снова все испортила.
- Кто о чем, а вшивый - о бане, - выдохнула Анна, устало снимая с лица теплые огуречные кольца. - У меня нет никого, загулял твой Игорек.
- Я о Науме! Не притворяйся дурой. Тебе не идет. И учти - я настроена решительно.
- Ставить чайник на плиту или водку в холодильник? - учтиво осведомилась Анна, - только ты тоже знай - я сама, и никакую встречу мы ещё не обговаривали.
- Ну раз \"еще\" считай мы у тебя. Не позволю, - Таня угрожающе всхлипнула и закончила разговор.
Анна Семеновна разозлилась и обрадовалась. Лучше раз и навсегда покончить с этим делом. И забыть-забыть к чертовой бабушке.
Право слово, когда-то это было и интересно и больно. На собственном любопытстве она, наверное, и заработала учащенное сердцебиение, постоянную жажду и легкое почесывание, получившие приличный диагноз - диабет. Но все прошло. Кроме диабета. Все прошло и перестало быть главным. Пора поставить точку.
Раз и навсегда. У них - своя жизнь, у неё - своя. И за все ошибки она уже расплатилась.
Неужели же он правда едет? К ней, К Анне - к первой? Неужели?
И пусть. Первая любовь не забывается. А что глупо поступила, так кто тогда был умным? Хотелось всего и сразу - но связывать свою жизнь с непредсказуемым человеком не хотелось. И сейчас не хочется. И все же он едет к ней.
Анна Семеновна легко поднялась с дивана и прытко рванула в ванную. Десять минут контрастного душа, пара упражнений из книги об индийских йогах, чтобы кровь прилила к лицу, и легкая бомбежка холодильника на предмет возможной закуски. Хлеб с отрубями она упаковала в красивый фирменный пакет, а диетические конфеты без сахара разложила в коробочку от польского ассорти. Не хватало ещё предстать перед ним героическим чахликом советской медицины!
Звонок, потревоживший предвечернюю тишину квартиры заставил Анну Семеновну вздрогнуть от разочарования. Только безумная Татьяна могла приложиться к кнопке и уснуть на ней на вечные времена.
- Приехал? - прокричала она из-за двери, совершенно не желая считаться с ничьим семейным положением и возможной ревностью дорогого мужа.
- Заходи, в Багдаде все спокойно, - Анна отступила в сторону, давая возможность подруге оценить территорию как святую и нетронутую. Буквально девственную. Не в пример многим.
- Странно, и машины во дворе нет. Так я подожду? - Татьяна Ивановна сбавила обороты и доверчиво улыбнулась.
- Сиди. - Анна равнодушно пожала плечами. День уже испорчен. Так чего паниковать? А дитя где?
- Приедет за мной. С работы. Его Инночка Константиновна пристроили. В больницу, санитаром пока, а там - ему ж надо институт закончить. Курс один висит - даже жалко. А сейчас он стихи такие пишет. Работа нравится времени на все хватает.
- Таня ты мне зубы не заговаривай. Прекращай свою комедию ломать и о преимуществах нового образа жизни доказывать - я тебя насквозь вижу. Остынь, Таня. Не делай глупостей. Особенно - за чужой счет.
Татьяна Ивановна выпрямила спину, наморщила лоб - сделала умное лицо, чмокнула губами, оформив прощальный поцелуй разума и молча подошла к окну.
- Не хочешь разговаривать? - уточнила Анна, обращаясь к ней как к душевнобольной . - Не хочешь - не надо. Я пойду чайник выключу, а ты подумай. Потому что отвечать придется. За все и сразу.
Аня, а ты не боишься? - Татьяна Ивановна резко задернула шторы. В комнате сразу стало темно и уныло. - Кары, например? - она повернулась и выстрелила зарядом подготовленного безумия на раскрасневшееся лицо подруги.
- Нет, - крикнула Анна и прошла в кухню, уже оттуда добавив. - Ничего и никогда. А тебя - так и подавно. Давай спокойно все обсудим...
Не получилось. И не по вине старинных подруг, уже готовых вцепиться друг другу в волосы, чтобы выяснить правду для учебников по новейшей истории разрушенной державы. Нет, не по их вине. Они уже устали стоять насмерть - пришла пора, должен был подъехать повод, причина и следствие, но замок лязгнул и на пороге появился сияющий муж. Просто муж, который попался случайно, из студентов-заочников и теперь все удивлял Анну Семеновну деловой хваткой и способностью любить и холить её, педантичную женщину с комплексом одиночества и замашками старой холостячки.
Анна Семеновна тяжело вздохнула. Как никак муж - это святое. Во всяком случае - для них. И переучиваться на склоне лет - фи. И выяснять при нем отношения - тоже фи. Мужей надо ценить, а то получится как у этой Нади-Наденьки. Миллион без единицы.
- Девчонки, будем ужинать или будем дуться, - муж заскочил в туалет и весело вопрошал прямо оттуда. Издержки воспитания. Что поделаешь . - Что шефу дарить будете? Ну, отвечайте! Или у вас тут заговор?
- Андрюша, выходи. Никакого заговора. Все в порядке.
Татьяна Ивановна зашла на кухню и сделала страшные глаза: \"А если Наум придет, что говорить будем?\" \"Что он твой любовник\" , - усмехнулась Анна, понимая, что контрастный душ она принимала совершенно напрасно.
Когда они сели за стол, снова тренькнул звонок. Привычно и необычно. Анне повезло - она резала хлеб, поэтому никто не увидел мертвенной бледности, быстро разлившейся по её лицу.
- Я не понял, мы будем считаться? Вышел месяц из тумана..? Или кто-нибудь откроет дверь гостю. Я - не могу. Я с набитым ртом, - сообщил Андрей, Андрей Леонидович, только что завершивший удачную сделку по оживлению работы копировальных аппаратов, сеть которых принадлежала ему лично. - Открывайте, я пока расскажу.
Таня спокойно покинула кухню, снова воинственно выровняв спину. На всякий случай надо бы подкрасить губы, но над дверью снова задребезжало устройство, которое нервировало и не обещало ничего хорошего.
- Ань, ну чего ты не слушаешь? Ну разберется она с замками - не первый раз. Я письмо придумал. Письмо счастья: \"Перепиши двадцать раз, а то у тебя отвалятся ноги, руки и голова. И дети родятся уродами, и в почках найдут камень. И истории из жизни привел. А кто перепишет - тому счастье. И деньги. Класс? - Андрей Леонидович не желал понимать настороженно-панического состояния своей супруги и веселился от души.
- И что хорошего? - безучастно спросила Анна Семеновна.
- Вот и ты не догадалась, а письмо на двух страницах. А переписать его надо тридцать раз и отправить друзьям.
Так лучше же отксерить. А?... - Андрей задумчиво ковырнул вилкой в зубе. - Что-то я не пойму...
- Что? - дернулась Анна, вытягивая шею в сторону коридора.
- Что? Что? Думаю, мне выгодно заключить контракт с почтой? А? Как посреднику?
- Что происходит? - выдохнула Анна Семеновна.
- Ты меня ругаешь? Мы будем богатыми людьми. Повезем тебя за границу и подошьем такой укольчик - автомат! А ты - ругаешь! - Андрей Леонидович обиделся и крупные капли пота покрыли его тугую, красную лысину. - А где Таня? - наконец встрепенулся он.
- Вот именно, - Анна Семеновна решительно поднялась со стула и вышла в коридор на всякий случай объявляя: \"Таня, я иду\". Сердце неприятно заухало, пребольно ударяясь о ребра. Три шага прямо и два налево, а, казалось, будто прошла три остановки пешком по бездорожью. И кто бы мог подумать, что так разгуляется душевная мука. Она же мука. Она же нафталин. Черт бы их всех побрал. Андрей и заграница - надежная синица, гораздо более надежная старого израильского журавля. А сердце... Так дело очень важное, вот и сердце, долг у Анны Семеновны всегда был на первом месте. И стоил здоровья. Вот.
- Фух, - выдохнула она, опускаясь на маленький телефонный диванчик. Игорь, Таня, что вы здесь делаете? Как вы нас напугали. И дверь закройте дует! Андрюша, это Игоря за Танечкой, - громко крикнула она, зная по опыту, что адреналин вреден. А потому - да здравствуют эмоции, скандалы, громкие голоса, но по возможности дома и за закрытыми дверями.
- К столу! За компанию, - радостно ответили из кухни.
- Нет, спасибо, дядя Андрей. Мы уже пойдем. Мама сумку полчаса ищет, найти не может. Вот и тишина, - Игорь красиво развернул голову и показал крепкие на редкость не фарфоровые зубы. - Вы извините, я с работы.
- Да - да, - кивнула Инна, смутно догоняя мысль, которая так красиво оформилась и промелькнула, что потерять её было жалко. - Да-да, сумка на окне. Наверное, на окне.
Краем глаза Анна Семеновна увидела, как Татьяна и Игорь переглянулись. Как сообщники, как палач и жертва? Как солдаты разных, пока ещё нейтральных армий? Что-то Таня стала слишком резкой. Может быть, даже опасной.
Анна Семеновна закрыла дверь и, невзирая на боевые крики объевшегося мужа, зашла в гостиную и, осторожно одернув шторы, выглянула в окно. У подъезда стояла машина. Неизвестной для Анны марки, но очень чистая, похожая по очертаниям на мерсовские тачанки. За рулем сидел человек и нервно вертел головой: то ли оглядывал девятиэтажки, то ли кого-то ждал.
А что, если... А что, если он все-таки приехал, поднялся и увиделся с ней? С ними? И эта дура опять все испортила. И не только себе? Как же ей объяснить? Как теперь объяснить все ему? Как помочь?
Письмо счастья? Может быть, послать ей письмо счастья? Пусть будет занятие - она верит в дурости, вот и ладно. Заодно и в семью копейка. И вся академия - на ушах. Надо и ректору подарить письмо счастья. На славный юбилей - \"а кто не перепишет, у того отпадут руки, ноги и голова.\" Впрочем, голова отпала уже у всех поголовно.
- Андрюша, надо своим тоже помочь, - натянуто улыбаясь, Анна Семеновна вошла на кухню. Что-то надо было делать. Но вот что?..
Через час Анна Семеновна снова выглянула в окно - машины не было. Летучий голландец растворился во тьме грязного двора. \"Мало ли что придумаешь с перепугу\" , - решила жена Андрея Леонидовича и посвятила себя телевизору. Нелегкое братание с ним закончилось бессонницей. Мысли, одна глупее другой, лезли в голову, наплывали и рождали галлюцинации, достойные того, чтобы превратить их в слайды по библейским сюжетам. Анна Семеновна маялась картинками вселенской потопа, страшного суда и второго пришествия... Она забылась сном лишь под утро, и только для того, чтобы проспать и быть разбуженной взволнованным голосом Мишина, кричавшего в телефон.
- Измена! На кафедре измена. Пропал протокол, шелковые шаровары и моя ручка. Нет, ручка нашлась она закатилась под стол. Наверное, при обыске. Немедленно на работу. Немедленно. Получена подметное письмо. Экстренно собираемся в моем кабинете. Кафедра может прослушиваться. Анна Семеновна, вы наш старейший работник - вам я доверяю. Бдительность и осторожность! Немедленно! Берегите себя.
\"Идиот\", - мысленно выругалась Анна Семеновна в адрес Мишина и заодно мужа, который укатил с утра пораньше, не удосужившись её разбудить. Непредвиденные ситуации выбивали Анну Семеновну из колеи. Ей уже и так было достаточно необходимости руководить Танечкой - теперь ещё и сборы на работу по системе \"оружие к бою\". И на что она будет похожа, если макияж делается вместе с завтраком, а утренний кофе - просто отменяется из-за невозможности его сварить. Растворимые чудовища Анна Семеновна не пила.
А план на день - бестолково и бессмысленно что-то вспоминать. Тут бы себя не забыть. Свежий платок, лекцию, журнал, наглядное пособие, методичку, косметичку, расческу, шарф, сменную обувь, проездной... Что еще...
Она захлопнула дверь и побежала по лестнице вниз, перечисляя список необходимых вещей. Укол!!! Ах, ты, черт! Она вернулась, не разуваясь, промчалась в ванную, схватила ампулы и одноразовые шприцы (два на всякий случай), и снова оказалась на лестнице. В два движения она распахнула дверь и натолкнулась на печального мужчину средних лет и средних способностей, который снимал подвал их подъезда для офиса.
- Извините, - буркнула Анна Семеновна, пытаясь обогнуть застывшего арендатора.
- Это вы меня извините, - пробормотал он. Задумался, - а вы нашу уборщицу не видели? Что-то не приходит. Вон - бутылок сколько...
- Раю? - уточнила Анна. - Нет, не видела. Я вообще месяца два её не видела. У нас с ней расписание разное.
- М - да... Неужели мой партнер переманил? Вот дает... - он задумчиво потер живот и посторонился. - Извините.
- Да, - бросила Анна на ходу, понимая, что дежурная учебная часть уже греет руки над её приговором о злостных опозданиях на лекции. А что писать в объяснительной? Непонятно. Спасибо Мишину, разбудил-позвонил...
Подметное письмо! Неужели Андрюша добрался до святая святых нашего образования!?
- Извините, - Надежда Викторовна покорно опустила глаза и тихо спросила. - А можно мне сарафанчик поменьше? Или мы в нём что-то проносить будем.
- Мы вас проносить будем, если вы не уйметесь. Значит так: будем всё менять. Но костюмы примерить. А план менять, - Мишин прищурился, оторвался от потолка и вставил глаз в Надежду. - А вы случайно не брали протокольчик? Совершенно случайно? Для домашнего изучения. Лучше признаться сейчас...Пока не поздно...
В подтверждение начальственно угрозы грянул звонок, издаваемый в помещении вручную, по старинке - большим медным колоколом, который завалялся у декана-коммуниста со времён героического раскулачивания церквей. Получалось, что звонок в этом здании академии напоминал ещё и гром небесный, что было особенно важно ввиду возвращения общества к христианской традиции.
- Не брала, - новенькая гордо расправила плечи и царственно мотнула головой.
\"Хороша, - подумал Виталий Николаевич, зря она так, конечно, с мужьями, но для роли держательницы малины очень подойдет\".
- А где Анна Семеновна? - обиженно спросил Мишин. - Без неё ничего нельзя решить.
- Господи, какой бред, - шепнула Надя. - Какой бред.
Виталий Николаевич втянул носом воздух. Ему не пахло бредом. И почему бред? А например - не абсурд. И зачем так категорично. Нужно уметь извлекать выгоды - вот и все. Выводы, уроки и полезные знакомства. Если костюмированный бал в академии считать плодом больного воображения, то зачем тогда стремиться в Венецию в период
карнавала. Почему там можно разрисовывать себе лица, а здесь нет? Пусть начнется маленькая красивая традиция и как знать, может через годы их город станет центром нового увлекательного искусства. Ведь если разобраться, то по отношению к истории и Риму - Венеция просто большая тухлая дыра. Виталий Николаевич посмотрел на Мишина с обожанием. А на Надю - с презрением. \"Породистая безмозглая самка\", - громко подумал он и, испугавшись, втянул голову в плечи.
- Так - протянул Мишин. - Так, понятно. Первое, сарафан надеть и доложить. Второе, Анну Семеновну с пары - сюда. Третье, прекратить препирательства, потому что нашим главным козырем станет Чаплинский.
- В национальном еврейском костюме, - не удержалась Крылова и была сметена с порога прицельным огнем прозрачных глаз отставного полковника. Можно приступить к выполнению? - спросила она из-за двери.
- А не надо было её брать, - заявил Виталий Николаевич, проникаясь чувством великой солидарности к почти разрушенному празднику.
- А попробовали бы мы. Будем отслеживать её контакты. Может оно и к лучшему, - неуверенно покачал головой Владимир Сергеевич. - Может и приведет к организаторам травли нашей кафедры. Но жаль - боец!!!
Щеки Танечки - лаборантки были пунцовыми, а взгляд испуганно, но радостно бегал по кафедре в поисках точки заземления.
- Анна Семеновна, кажется, сошла с ума, - прошептала она в упоении.
- До такой степени, что вы укололи ей успокоительное? - спросила Надежда Викторовна, хмуро натягивая на себя сарафан.
- Да вы б разделись. Я дверь подержу, - предложила Танечка.
- Я как шеф - сверху. Присоединяйтесь - места всем хватит, недовольно буркнула Крылова и перевела взгляд на использованный шприц, что валялся на столе.
- На кафедре ещё и наркоманы? Приятно оказаться среди своих.
Танечка - лаборантка тряхнула плечиком, подобрала длинную юбку и горячо зашептала: \"Это Анны Семеновны. Она не успела сделать укол. Пришлось тут. Я сейчас выброшу. Не волнуйтесь\".
Хрипло тренькнул телефон, и Танечка, по-солдатски подобравшись, крикнула в трубку: \"Кафедра. Мишин.\"
- Вы тоже Мишин? - удивилась Крылова, разглядывая себя, изуродованную фольклорной стилизацией, в зеркале. - Какая разница, если ректор все равно умрет, когда все это увидит.
Танечка пробормотала в трубку что-то ласковое и обещающее.
- Ну, как я вам? - спросила Крылова, не отрываясь от своего изображения.
- Как все. Мне надо Анну Семеновну к телефону. Муж спрашивает. Вы здесь побудете или закрывать?
- Я сама её позову. Начальство велели представить под светлые очи.
- Вы так и пойдете? - прыснула Танечка.
- Но вы же все так сидите. А я - пойду, понесу культуру в массы. В какой она аудитории?
- В триста пятнадцатой. Выбросите тогда и шпиц, пожалуйста. А то, действительно, странно, - сказала Танечка и с сожалением вздохнула. Что-то очень интересное сегодня все время крутилось рядом, но никак не складывалось в нормальную сплетню-то звонок, то Мишин. Не работа, а каторга за двадцать долларов. Вот бы в кибитку с хорошим мужиком. Танечка зажмурилась и перестала печатать. Хотелось в степь, в любовь, в страдания. И желательно - без всех этих сумасшедших.
Анна Семеновна чувствовала легкое головокружение. Она чуть не совершила большую - большущую ошибку. Откровенничать с лаборанткой! Которая не понимает намеков, которая в жизни-то умеет складывать только буквы на печатной машинке. Вот до чего доводит дефицит общения. Но - обошлось. Да здравствует диабет! Если бы не он...
Теперь осталось довести до логической точки одно занятие и домой. Подальше от всех.
- Включите свет. Что-то темно, - вдруг приказала она, понимая, что стремительно наступает душный летний вечер. А может быть - солнечное затмение. В такие дни ей всегда было плохо. Как сейчас. Звон в ушах, сухость во рту и мокрые руки, холодный пот, который ощущается везде - даже на внешней стороне костюма, даже на крышке этого зачуханного стола. И звуки становятся ватными, неправдоподобно громкими. И разве сейчас лето? Анна Семеновна пыталась посмотреть на часы. \"Как далеко я их ношу. Как это неправильно...Неправильно. И кто шумит на паре? Кто? Нарушать дисциплину...\"
- Анна Семеновна, вам плохо?
Плохо. Очень плохо. Что-то вспыхивает и быстро гаснет. Анюта. Анечка. Письмо счастья...
- Вас к телефону. Муж.
- Быстро \"Скорую\". Быстро, студенты. Бегом.
\"Неужели я упала на пол? Как плохо. Мне сделают укол. Вот эта женщина в русском платье. В сарафане. Она пришла
мне помочь. Но почему - не в халате? Вот оно... Надо собраться с силами и словами отогнать видение.\"
- Должок, - прошептала Анна Семеновна на ухо всем фантомам, что враз окружили её. Должок. Василиса Прекрасная, - потом она вздохнула и спокойно закрыла глаза.
\"Скорая\" приехала через сорок минут и констатировала смерть. Гипокликемическая кома и слабое сердце. И еще - отсутствие бензина. Обычное дело - просто нищета.
Надежда Викторовна выглядела нелепо. Она сидела на полу и держала голову усопшей на коленях. Атласный, расшитый гладью синий сарафан и шприц, зажатый в руке, делали её похожей на городскую сумасшедшую. Все это было так смешно, что никто не смеялся. Глупые дети богатых родителей, вроде вполне привыкшие к телевизионным показам окровавленного человеческого мяса, сидели тихо, уткнувшись в учебник, пытаясь убедиться, что знание - сила. Но знание почему-то не спасало. Детей снова обманули.
- Это вы делали ей инъекцию? - осведомилась уставшая женщина-врач.
- Нет, - Надежда Викторовна осторожна качнула головой, как будто боялась разбудить спящую.
- В любом случае - вы не виноваты. Даже, если делали. Такое случается - могли перепутать дозировку. Есть тут кто-то главный? Мы не возим трупы, женщина завертелась на месте, призывая союзников-студентов к активным боевым действиям.
- Почему не доложила сразу? - прогремел голос Мишина, очутившегося в эпицентре трагедии через час после случившегося.
Надежда Викторовна смотрела в никуда. И в нарушение субординации молчала. Как немецкий шпион.
- Так, началось, - Мишин удовлетворенно потер руки. - Началось. Что скажете, доктор? Кого задерживать?
Врачица махнула рукой и ответила:\" Нас - не стоит. Полно вызовов\".
Хорошо. Это, - Мишин указал перстом на изваяние Крыловой, сделанной ею самой под кафедральный арест. - Большой сбор у меня в кабинете. Будем разбираться сами до приезда милиции.
- Какая милиция, - устало заметил фельдшер, выполнявший свои обязанности по разглядыванию юных перепуганных девиц.
- Не вашего ума дело. Выполняйте.
Все сразу засуетились, ожили и принялись отдирать мертвых и полуживых дам друг от друга. Весть о смерти под доской вмиг разлетелась по бывшему общежитию, и в аудиторию то и дело заглядывали разгоряченные довольные паузой в учебном процессе лица студентов.
Под усиленным конвоем, состоявшим из членов студсовета и детей деканата, Надежда Викторовна была препровождена на кафедру и закрыта на ключ. График дежурства у дверей был составлен на полтора дня вперед, преимущество на первоочередные караулы имели лица, закончившие прошлый семестр без троек и не имеющие ни единого пропуска занятий в этом месяце.
Члены кафедры, почти в полном составе, за вычетом естественной убыли собрались в кабинете Мишина.
- Вот так, - глубокомысленно заметил он. - Такие дела. Какие будут предложения? Только попрошу без слез.
- Давайте собирать деньги на похороны, - предложила Инна Константиновна.
- О главном, - Мишин стукнул кулаком по столу и матерно выругался. Про себя. Пропал протокол, погиб на боевом посту наш товарищ.
- Так на похороны... - попыталась вклиниться Танечка и была остановлена презрительной фразой начальника.