— Привет, Джени, — я перенес внимание на девочку, желая завоевать хотя бы ее расположение. — Ты видела, какого огромного и страшного человека я привел показать тебе?

Губы девочки дернулись и вытянулись в жалкое подобие улыбки.

— Чего хочет маленькая Джени? — спросил я, не понимая, что я вообще делаю в вонючей хижине, сидя на корточках перед крестьянкой и ее ребенком. Может быть, пытаюсь что-то доказать принцу Стрелы? Может быть, это последствия удара головой о землю? Может быть, когда-то в раннем детстве Мейкэл сильно ударился головой, и этот удар всю жизнь напоминает ему о себе?

— Хочу, чтобы Дейви вернулся. — Девочка была неестественно застывшей, шевелились только ее губы. И глаза.

— А кем ты хочешь быть? — Я вспомнил свое детство. Я хотел превратиться в крылатую смерть и терзать мир до тех пор, пока он не даст то, что принадлежит мне.

— Принцессой, — прошептала девочка, потом помолчала и добавила: — Или русалкой.

— Я ей рассказываю сказки, сэр, — пояснила женщина, ее голос звучал испуганно, срываясь в отчаяние. Вероятно, она никак не могла понять, что еще я намерен у них отнять. — Те, что я слышала когда-то от моей бабушки. Они передаются в нашей семье из поколения в поколение. — Женщина погладила девочку по головке. — Я рассказываю ей сказки, чтобы отвлечь, чтобы она на время забыла о боли. Думала о всяком несбыточном. Она даже не очень-то понимает, кто такие русалки.

Я прикусил язык. Три неосуществимые просьбы — три желания. Я воспринял их как король, который с короной на голове сидит на троне, которого вместе с его золотом в сокровищницах охраняют крепостные стены и армия. А девочка хотела вернуть брата, она хотела быть принцессой или русалкой. И скоро смерть вырвет ее из рук плачущей матери, чтобы заточить в холодной могиле и превратить в прах. И вся королевская конница, и вся королевская рать здесь бессильны. Я легким движением едва коснулся лба Джени. Смерть вошла в нее уже достаточно глубоко, и мне не нужно было расширять ее пространство. Но я коснулся лба девочки пальцами, чтобы почувствовать пульсацию смерти, почувствовать, как она поглощает жизнь ребенка. И некромантия во мне сразу откликнулась на это прикосновение: произошло соединение — ее дыхание судорожно затрепетало в моем.

— Ты готов ехать, Йорг?

— Да. — Секунда, и я уже был в седле.

Мы медленно тронулись.

— Брат Йорг, у тебя осталась гвоздика? — спросил Макин.

Я похлопал себя по поясной сумке.

— Ничего не осталось, все истратил, чтобы унять эту чертову боль.

Макин округлил глаза и оглянулся на разрушенное крестьянское хозяйство.

— Господи Иисусе, там было достаточно… — тихие звуки цимбал оборвали его на полуслове. Клацанье тарелок, жужжание механизмов, топанье и слабый детский смех.

— Йорг, ты там еще кое-что оставил? — спросил Макин.

— Красный Кент был прав, — ответил я. — Проклятая вещица. Дьявол. Пусть все зло от него падет на голову крестьян, нам от этого только лучше будет, не так ли?

На равнине ветер больно бил по глазам.

Райк натянул поводья и развернул коня, намереваясь вернуться.

— Не смей, — остановил я его.

И он не посмел.

В эту ночь спалось плохо. Возможно, три месяца в Логове разнежили мое тело. Спалось плохо, забытье сна и вовсе не наступало. Я лежал в темной комнате, вонявшей блевотиной и хлевом, и не видел ничего, кроме ее глаз — глаз девочки. И ничего не слышал, кроме «тик-тик-тик» моих часов на запястье и «хра-хра-хра» ее дыхания, жаркого, сухого и быстрого. Бесконечно долго я лежал с «тик-тик», «хра-хра» и болезненным блеском ее глаз.

Мы лежали, и теплая река несла нас, воды ее терпко пахли гвоздикой.

«Тик-хра, тик-хра, тик-хра».

Я проснулся, резко вскрикнув.

— Что? — сонно и глухо пробормотал кто-то в темноте. Возможно, Кент, с головой укутавшийся одеялами.

— Ничего, — ответил я, не до конца освободившись от морока сна. — Показалось, часы остановились.

Но дело было не в часах.

В серых сумерках возникло растянутое зевком лицо Макина, лежавшего рядом со мной. Он сплюнул и почесал спину.

— Господи Иисусе, как все болит, — сказал он и сонными глазами посмотрел на меня. — И щепотки гвоздики не осталось?

— Сегодня ночью девочка умерла, — сказал я. — Легко умерла, не мучилась.

Макин поджал свои толстые губы и ничего не сказал. Возможно, вспомнил своего ребенка, умершего много лет назад. Он даже не спросил, откуда мне это известно.



Казалось, прожитые годы не давят на брата Мейкэла своей тяжестью, словно его неспособность вести им счет защищает его. Он смотрит на мир серыми спокойными глазами, вдыхает его широкой грудью, пробует на ощупь крепкими руками. Брат Грумлоу стрижет его коротко, сзади оставляет косичку и бороду сбривает начисто, обнажая острые скулы. Если не предупредить, что в голове у Мейкэла пусто, вы примите брата Мейкэла за одного из ловких мошенников среди братьев. Хотя в бою его руки действительно приобретают ловкость и подвижность, и его можно счесть полноценным, но потом шум боя стихает, мертвые остаются лежать на земле, а Мейкэл бродит по полю и плачет.

9

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

На Высокогорье были и равнины, правда, немного и все больше каменистые, и количество камней росло, как только крестьяне начинали пахать землю. За три месяца моей бытности королем я не выезжал за пределы Высокогорья. И только сейчас, оказавшись на дороге, ведущей на север к Химрифту, я увидел окраины своего королевства, граничившего с Анкратом и Топями Кена.

Мы покинули разрушенное крестьянское поселение, Мартена и Сару, чьи имена врезались отныне в мою память, их мертвую дочь Джени, чье дыхание остановилось весенней ночью, когда мы не успели отъехать и на двадцать миль. Мы двигались к пограничной территории, куда братья имели обыкновение стремиться и где возможностей для них было с избытком. Глубина, на которую всякого рода головорезы могут проникнуть на территорию королевства, есть мера его слабости. Тертаны имели слабые границы, а Топи Кена и того слабее. Чего нельзя было сказать об Анкрате. О его границы можно было зубы сломать.

— Почему остановились? — спросил Макин.

Дорога разветвлялась. Не обозначенная на карте грязная дорога глубокой рытвиной уходила к холмам, туда, где границами сталкивались Анкрат, Топи и Высокогорье. Ветер гнал волны по высокой траве. На пограничье трех стран растительность буйная. Кровь отлично удобряет почву.

— А, развилка. Что ж, выберем ту дорогу, что не ведет в Анкрат, — сказал Макин.

Я закрыл глаза.

— Ты слышишь, Макин?

— Что?

— Послушай, — сказал я.

— Да что послушать? — повернулся он ко мне. — Птицы, что ли?

— Более суровые звуки.

— Комары? — Макин нахмурился.

— Даже Бог их слышит, — сказал я. — А ты не слышишь?

Он заехал мне за спину.

— Колокол?

— Да, колокол в Джессопе. Там с миазмами болот поднимаются мертвецы. Звук такой густой, он расползается над топями на целые мили, — сказал я.

Когда-то этот колокол звал меня домой. Этот же колокол оповестил меня о скором появлении на свет моего брата, который развивался и рос в животе чужой женщины, надевшей платье королевы. Платье из шелка и кружев. И сейчас он напомнил мне о словах принца Стрелы, которые его меч практически выбил из моей головы. Мой маленький брат появился на свет, и те игрушки, которые мой отец положил ему в колыбель, были претензией на мое наследство.

— Мы поедем по этой дороге, — сказал я, свернув на грязную.

— Химрифт в другой стороне, — возразил Макин и внушительно добавил: — Я не спорю, просто не хочу, чтобы потом, когда мы все будем лежать на земле и истекать кровью, вы не говорили, что я не предупреждал.

Конечно же, Макин спорил, но у него был свой резон, и я не стал его останавливать.

Уже около часа мы ехали вдоль болот, источавших кисловатый запах гниения. Весна цвела на равнинах Анкрата и с трудом поднималась по склонам Высокогорья. Мы добрались до леса, ветки деревьев густо зеленели молодыми листочками, словно весна мановением волшебной палочки заставила раскрыться все почки разом. Я велел братьям свернуть с дороги и углубиться в лес. Если хочешь избежать нежелательной встречи, держись лесных тропок, особенно в Анкрате, если учесть, что я отнял у отца Лесной Дозор.

По-весеннему теплый ароматный воздух, которым невозможно надышаться, яркая зелень клейкой молодой листвы, пение дроздов и жаворонков… у Анкрата были свои преимущества перед Высокогорьем Ренара. Но за последнее время я научился ценить дикую красоту своего королевства: голые скалы, недоступные человеку горные пики и даже пронизывающий ветер, непрерывно дующий с востока на запад.

Грумлоу наклонился и что-то вытащил из волос юного Сима.

— Клещ, — сообщил он и с хрустом раздавил насекомое пальцами. Даже в раю, как вы помните, нашелся свой змей-искуситель.

Тропа становилась все уже, и телега начала застревать в кустах и цепляться колесами за валежник. Чертыхания Райка сделались более частыми и злобными и следовали за хлесткими ударами веток по лицу.

— Слишком высоко сидишь, Малыш Райки, — сказал я.

Подъехал Макин, за ним — Кент и Роу, оба похохатывали после брошенной Макином шутки.

— Ну что, придется скоро пешком топать? — Он пригнул голову, проезжая под низкой зеленой веткой.

Я остановился у ручья, через который был перекинут небольшой мост из плит на каменной основе. Мост, вероятно, успел состариться еще до рождества Христова. Я его помнил. Это был, пожалуй, самый дальний предел, куда я забирался в своих одиноких путешествиях до того, как покинул Высокий Замок навсегда.

— Лошадей оставим здесь, — сказал я. — Грумлоу, присмотри за ними, ты сегодня оказался самым зорким из братьев.

Зоркость была не единственным достоинством Грумлоу. Возможно, усы и придавали его лицу глуповатый вид, но кинжалами он владел как весьма разумный человек, у него в запасе всегда было достаточное количество.

Я подумал оставить у моста Гога и Горгота, особенно Горгота. Его не заметить было весьма трудно. Он впервые появился в Логове, когда я уже пару дней просидел на троне, и произвел настоящий переполох. Павел панику своим устрашающим видом, хотя был изранен, пока удерживал ворота замка. В один из базарных дней я приказал Коддину привести его в замок через западный двор. Разгорелся такой сыр-бор, будто двор забросали осиными гнездами. Одна бабенка закричала, схватилась за грудь и грохнулась наземь. Меня это насмешило. Но когда мне сказали, что она так больше и не встала… это все равно казалось мне забавным на тот момент. А сейчас я не видел в этом ничего смешного, вероятно, старею. Но, если не кривить душой перед истиной, упала она действительно смешно.

В итоге я взял с собой и Гога, и Горгота. Горгот незаменим в самых патовых ситуациях, а Гог способен в мгновение ока разжечь большой костер почище любого проворного поваренка.

Идти по лесу незамеченным не так уж сложно, если знаешь дорогу и не шарахаешься от каждого засохшего дерева, как от внезапно возникшего человека. Это особая порода одиночек, они не разносят слухи, и Райку не нужно их убивать.

Мы без особого груда углублялись в лес Анкрата, двигаясь по оленьей тропе. Даже крепкие королевства имеют свои бреши в наглухо закрытых границах.

— Подозрительно легко у нас получается разгуливать по территории Анкрата, — сказал Макин. — В мою бытность Коддину и его парням было бы несдобровать, если бы чужаки вот так вольготно разгуливали по лесам. — Макин покачал головой, хотя его ворчание по поводу слишком безопасной прогулки по чужой территории мне показалось нелепым.

— Армия твоего отца потеряла силу? — спросил Горгот, тяжелая поступь которого приминала молодую траву.

Я пожал плечами.

— Половина его армии томится на дне болота. Время от времени эти мертвецы стремятся выбраться из трясины. И не они одни. У меня при дворе был торговец, который рассказал о Затонувшем острове, опустившемся в царство Короля Мертвых. Со всеми его жителями. Стал прибежищем для мертвецов, болотных упырей, некромантов и всякой прочей нежити.

Макин перекрестился и прибавил шагу.

Мы продвигались без препятствий, лес был для нас хорошим укрытием и сносно кормил. Юный Сим ловко ловил кроликов, я камнями сбивал с веток зазевавшихся белок и вяхирей. Весной живность — легкая добыча, дичь слишком зачарована пробуждением жизни, теплом и ароматами земли и теряет бдительность, не замечает притаившегося в тени охотника.

Анкрат завораживает благодатью, и особенно в лесу, где день течет, как мед, и солнечный свет струится золотыми потоками сквозь густую листву.

Мы двигались цепью под треск дроздов и чириканье воробьев, пьянея от ароматов боярышника и дикого лука. И я забылся, я вернулся в детство. В памяти всплыла та ночь, когда Уильям лежал больной, мама плакала, а придворные рыцари не поворачивали в мою сторону суровых лиц. Я вспомнил, как шептал молитвы в темной церкви, когда все святые отцы уже спали в своих постелях, какие давал обещания. Тогда я не угрожал и даже не торговался с Богом. Затем я на цыпочках вернулся в нашу комнату, забрался на кровать, на которой лежал Уильям, и обнял его. Монах успел напоить его какой-то горькой микстурой и пустить дурную кровь, сделав надрез на ноге. Мама натерла ему грудь медом и луком. Не знаю, насколько это помогло, но, по крайней мере, дышать он стал полегче. Я лежал, обняв Уильяма, и прислушивался к звукам ночи: сухое хриплое дыхание младшего брата, похрапывание нашего пса Джастиса, спавшего у дверей, позвякивание вязальных спиц служанок в зале, слишком пронзительные крики летучих мышей в безлунной темноте за окнами Высокого Замка.

— О чем задумался, брат Йорг?

Я тряхнул головой, возвращая себя в реальность.

— Мои мысли и ломаного гроша не стоят. — Я был и остался глупым ребенком.

Иногда мне хотелось вырвать всю память с корнем и растоптать ее ногами. Если бы можно было острым ножом вырезать мою слабость тех дней, я бы ее вырезал, оставив только твердь усвоенных уроков жизни.

Лес мы прошли без проблем и наконец увидели Высокий Замок, стоявший на голом пространстве распаханной под посевы земли — очень выгодно: земля и кормит, и обеспечивает хороший обзор, врагов видно издалека.

Я привалился плечом к массивному буку — последнему гиганту на границе между лесом и полями, что зеленели ростками не то моркови, не то капусты. Поля тянулись в обе стороны на сколько хватало глаз. Наблюдало за нами одно-единственное огородное пугало.

— Дальше пойду один, — сообщил я и начал снимать нагрудник.

— Куда пойдешь? — спросил Макин. — Тебе туда нельзя, Йорг. Из нас никому туда нельзя. Да и зачем? С какой целью ты туда пойдешь?

— У человека есть право время от времени навещать своих ближайших родственников, брат Макин, — ответил я.

Я снял наручи доспеха, нагрудник и, наконец, латный воротник. Мне нравилось носить железный воротник, пару раз он сохранил мою голову на плечах. Но там, куда я направлялся, доспехи не могут защитить. Я отстегнул ножны.

— Кент, оставляю тебе на хранение. — Кент округлил глаза, будто не знал, что вожак привязывает к себе своих людей доверием.

— Такой меч… сэр Макин…

— Я отдаю его тебе, — перебил я Кента.

— Йорг, не стоит расставаться с мечом, — сказал Мейкэл, глядя на меня недоуменными глазами.

Стоявший у него за спиной Сим молча наблюдал за мной, разворачивая гусли. Он, по крайней мере, уже начал готовиться к ожиданию и знал, чем занять себя. Невидимым движением фокусника я продемонстрировал кинжал, этому трюку научил меня Грумлоу.

— В этом деле он меня защитит, брат Мейкэл. Дайте мне два дня, — сказал я. — Если я к концу второго дня не вернусь, пошлите Райка разнести замок в пух и прах.

Кивнув головой, я оставил братьев наблюдать, как растет морковка. А может быть, капуста.

По кромке леса я направился к Римской дороге. Говорят, если идти по этой дороге, никуда не сворачивая, она приведет прямо к Папскому дворцу. Но меня это направление мало интересовало.

Поодаль от Римской дороги, практически поглощенное лесом, находилось кладбище, о существовании которого уже мало кто помнил. Ребенком я частенько бродил по этому кладбищу среди обветшалых надгробий и усыпальниц, заросших мхом и густо опутанных плющом, треснувших под натиском мощных корней деревьев. Затерянный город мертвых. В старых пыльных книгах он значился как Пер-Шез. Надписи на надгробиях ничего не значили для меня: «Возлюбленной, 1845»; «Безвременно ушедшему, 1710»; «Мое сердце навсегда осталось с тобой, 1908». Надписи едва читались. Все это было так давно, что даже даты теряли всякий смысл.

Вырезанные из камня буквы были приклеены прозрачной смолой, словно стеклом. Мне потребовалось несколько лет, чтобы заметить их. Непогода давно сделала свое пагубное дело, и даже молоток в руки брать не нужно было, чтобы их разбить. Зодчие в течение веков оберегали эти старые надгробия как нечто драгоценное.

Не углубляясь в лес, я шел мимо упавших надгробных камней, ближе к дороге местами их и вовсе не было. К западу от кладбища стоял крестьянский дом, полностью выстроенный из надгробных камней, хранивших полустертые надписи. Дом, построенный из историй жизней, канувших в Лету, чтобы стать кровом для безграмотных крестьян, не способных их прочитать.

Я нашел ее у края дороги — в волосах осыпавшиеся с дерева розовые лепестки. Течение лет смыло черты ее лица. Но красота осталась: четко очерченные скулы, нежная грация юного тела с едва обозначившейся девичьей грудью, тронутой крапинками лишайника. Не нужно было выбивать на надгробии длинных стихов, повествующих о ее короткой жизни. Здесь я похоронил своего ребенка. Ясно без слов. Она умерла зимой, дочь богатого человека, который отдал бы все свое богатство и даже больше, чтобы купить для нее все ее непрожитые весны.

Впервые я увидел ее осенью — девочку из камня, бегущую за каменной собакой. Было это много лет назад, листвы в тот год нападало столько, что засыпало собаку. Пока я стоял и рассматривал ее, люди спешили по дороге, гонимые пронизывающим ветром. Некоторые на мгновение останавливались, гадая, куда она бежит, и шли дальше, сгорбившись под дождем. Они уходили. А я стоял и смотрел на нее. Возможно, уходившие задумывались, за чем они бегут. Она — за собакой. Маленьким терьером, вытесанным из камня, потерявшимся той осенью в мокрой желтой листве. Бег длиною в столетие, видевший смерть всех, кто ее любил, всех, кто знал имя терьера. Бег, помнящий, как остыли руки, которые прикасались к этой девочке, и как угасли жизни, которые существовали в мире вместе с ней.

Зимой с первым снегом я пришел на свидание к своей бегущей девочке. Возможно, моей первой любви. Я смотрел на нее, а снег падал, кружились снежинки, казалось, я слышал их хрустальный перезвон. Зимой сумерки сгущались рано, ветер, завывая, гулял по диким просторам, закручивал вихри на Римской дороге, со свистом разбивал ледяную стружку о камни. Мороз серебристым инеем украсил ее платье, но никто, кроме меня, этого не видел. Прошло несколько лет, и вот я снова здесь, а она по-прежнему ждет наступления весны. Ее окружали надгробные плиты лордов и знатных дам. Поэтов и бардов. Но сейчас на этом кладбище хоронили слуг. Достаточно близко от Высокого Замка, чтобы чрезмерно сентиментальным дамам было удобно приходить сюда и оплакивать своих кормилиц, и достаточно далеко, чтобы они могли поставить это себе в заслугу. Вокруг моей девочки, бегущей навстречу весне, хоронили старых слуг и преданных собак. Сюда придворные дамы несли надушенные игрушки, чтобы прекратить нежелательные им пересуды. А однажды шестилетний мальчик притащил что-то мокрое и окоченевшее, похожее на труп волка.

— Здравствуй, Йорг.

Я обернулся. Между старых надгробий медленно шла Катрин. Солнце, таинственно поблескивая, рассыпалось золотом и путалось в ее волосах.

10

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

«Здравствуй, Йорг». И это все, что она мне сказала? Катрин, которую я встретил среди могильных плит в Реннатском лесу. «Здравствуй, Йорг», — и только?

Я пытаюсь пробудиться. Может быть, я всю жизнь только и делаю, что пытаюсь пробудиться. Я барахтаюсь в сумятице, тону. И где-то там, наверху, проблески света и воздух, который мне хочется наконец вдохнуть полной грудью.

Я едва знаком с Катрин, но хочу ее с какой-то безудержной яростью. Это похоже на болезнь, это сравнимо с невыносимой жаждой. Так Парис желал Елену. Так и я опрокинут навзничь этим нестерпимым желанием.

У меня перед глазами ее лицо, она идет между могильными плитами, и свет на ее лице сменяется тенью, тени падают от Высокого Замка, от деревьев. Я завидую этим солнечным бликам, беспрепятственно скользящим по ее волосам, по щекам, по телу. Я помнил все. Даже ее дыхание. В жаркой кухне Дрейна крошечную капельку пота, которая скатилась вниз по ее шее. Я убивал мужчин и тут же забывал их. Зачем помнить загубленные души. Но капелька ее пота сияла у меня перед глазами бриллиантом.

«Здравствуй, Йорг». И все умные слова вылетели у меня из головы. И вновь я почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой, а вовсе не мужчиной. Я хотел ее вопреки здравому смыслу. Мне нужно было обладать ею, поглощать ее, поклоняться ей, терзать и мучить. Но это были лишь мои желания — несбыточные. Она — живой человек, девушка, но она стоит у дверей в мое прошлое, и я не могу туда вернуться… и она не может оттуда выйти и принести с собой аромат и вкус утраченного тепла. Это причиняет боль, которую невозможно терпеть. Боль сожжет нас в пепел.

Она приходит ко мне во снах. Я вижу ее на фоне гор. Высоких, покрытых снегом, холодных и белых, недоступных. Я взбираюсь на одну из вершин и выкрикиваю ее имя: «Катрин!» — ветер подхватывает и уносит его. Уносит и меня в пустоту, где остро ощущается невосполнимая потеря.

«Здравствуй, Йорг».

Что-то колющее обожгло меня. Я потер щеку — кровь; глубокий порез. Все тело пронзили иглы и булавки. Настоящие иглы и настоящие булавки. Я кричу, и, подобно набухшим почкам на ветках деревьев, изнутри мою плоть прорывают шипы, они растут из костей. Животные, пронзенные штырями, как экспонаты в доме чучельника. Крыса, горностай, хорек, лисица, собака… ребенок. Слабый. Смотрит на меня.

И снова я кричу и лечу в темноту. Ночь, и только шепот, напоминающий, что это ночь. Шепот, как монотонное пение, которое становится все громче и громче.

Топология, тавтология, трепка, терзание, толкание, туго натянутый, напряженный, взятый, поглощение… брать… что он хочет взять?

Кто-то неловко хватает меня за руку, слишком неловко, хочет снять часы. Быстрым движением я ловлю запястье — какое-то невероятно толстое и крепкое. Большим пальцем давлю на точку. Лундист показал мне ее в книге.

— А-а-а! — вопит Райк. — Пакс!

Я резко сел и шумно вдохнул, разгоняя кошмар, клубившийся в моей голове. Топология, тавтология, трепка… бессмысленные слова продолжают трещать в мозгу.

— Райк! — Брат Райк навис надо мной, закрывая собой слишком яркое солнце.

Он ухмыльнулся и подался назад:

— Пакс.

«Пакс». Жаргон братьев с большой дороги: «Все ради мира и покоя». Так можно было оправдать любое преступление, за которым тебя застукали. Иногда мне хотелось, чтобы это слово было написано у меня на лбу.

— Где мы, черт возьми? В аду, что ли? — проворчал я. Внутри пустота откуда-то из живота расползалась по всему телу.

— Именно там, — сказал подошедший Красный Кент.

Я посмотрел на свою руку. Вся в песке. Песок повсюду.

— В пустыне?

Два ногтя на моей правой руке были сорваны. Полностью. Боль адская. На остальных пальцах ногти раскрошены. Тело в синяках.

Из-за одиноко растущего куста терновника появился Гог, он приближался медленно и робко, словно я мог укусить.

— Я… — Моя голова была вся в песке. — Я был с Катрин…

— И что потом? — Откуда-то из-за спины раздался голос Макина.

— Я… — Ничего. Силюсь вспомнить. И снова — ничего. Будто малыш Йорги слишком опьянел от возбуждающего воздуха весны, и вдруг из тени деревьев — камень, сбил его с ветки.

Я помнил шипы. Все еще ощущал зуд и боль. Я поднял руки. Никаких ран, только кожа красная, как у Кента, словно в подтверждение его прозвища — Красный, и покрыта какой-то паршой. Я повернул голову в ту сторону, откуда донесся голос Макина. И он тоже был покрыт какой-то сыпью. А его лошадь, которую он держал под уздцы, выглядела еще хуже своего хозяина — вокруг морды вязкая тягучая слизь, на языке волдыри.

— Думаю, это плохое место, чтобы здесь оставаться. — Я потянулся за кинжалом, но кинжала не было. — Что мы здесь делаем?

— Приехали повидаться с человеком по имени Лунтар, — сказал Макин. — Алхимик с Внешнего Востока. Он живет здесь.

— И что это за место?

— Тар.

Я знал это географическое название. На карте оно лепилось к краю пастбищ Тертанов. Но саму территорию закрывало пятно прижога. И вполне возможно, что возникло оно не случайно.

— Ядовитая земля, — сказал Макин. — Некоторые называют ее обетованной.

Много столетий назад здесь сияло Солнце Зодчих. «Обетованная» означало, что придет день, и эта земля вновь будет процветать.

Я погрузил пальцы, кроме тех, что были без ногтей, в песок, и почувствовал смерть. Я ощущал ее подушечками пальцев. Горячо. Смерть и огонь слились вместе.

— Он живет здесь? — спросил я. — И он не сгорел?

Макин нервно передернул плечами.

— Нет, не сгорел, — ответил он. Непросто было заставить Макина так нервно передергивать плечами.

Чувство пустоты нахлынуло, особенно терзали незаданные вопросы.

— И что, — продолжал я, — мы хотим от этого мага с востока?

Макин показал то, что он все это время хранил при себе.

— Вот это.

Шкатулка. Медная шкатулка с выдавленным узором терновой ветки, без замка и петель. Недостаточно большая, чтобы там могла поместиться отсеченная голова. Разве что сжатая в кулак кисть ребенка.

— Что в шкатулке? — Я не хотел этого знать.

Макин покачал головой.

— Йорг был не в себе, когда вернулся.

— Что в шкатулке?

— Лунтар спрятал в нее твое безумие. — Макин сунул шкатулку в седельную сумку. — Оно тебя убивало.

— Он спрятал в ней мою память? — недоверчиво спросил я. — Вы позволили ему отнять у меня память?!

— Ты умолял его сделать это, Йорг. — Макин старался не смотреть на меня. А Райк, напротив, пялился, не отрываясь.

— Дай мне ее. — Я бы протянул руку, но рука не хотела этого делать.

— Он не велел давать ее тебе, — ответил Макин с какой-то непонятной грустью. — Сказал, нужно дождаться определенного дня. Но если ты будешь настаивать, я ее тебе дам. — Макин начал остервенело кусать губы. — Но, Йорг, поверь мне, ты не хочешь вернуться в то состояние, в котором ты находился.

Я пожал плечами.

— Завтра отдашь. — Именно доверие укрепляет авторитет предводителя. Да и мои руки не хотели брать шкатулку. Они бы предпочли сгореть, но только не брать ее. — И где мой чертов кинжал?

Макин посмотрел куда-то за горизонт.

— Лучше забудь о нем.

Мы двигались вперед, ведя лошадей под уздцы. Мы снова были вместе, как в старые добрые времена. Путь лежал на восток, и когда поднимался ветер, песок впивался в лицо острыми иглами. Казалось, только Гогу и Горготу все нипочем. Гог держался сзади, как будто не хотел приближаться ко мне.

— Везде песок? — спросил я его, только чтобы поймать его взгляд. — И там, где живет Лунтар?

Гог покачал головой.

— Вокруг его хижины нет песка, трава растет. Черная трава. Острая, можно ноги порезать.

Мы шли на восток. Райк шел рядом со мной, то и дело поглядывая на меня. И смотрел он на меня как-то по-другому. Как будто мы стали равными.

Я смотрел себе под ноги и старался вспомнить. Я просверлил дырку в мозгу. «Здравствуй, Йорг», — сказала она… Память — это то, что мы есть. Моменты жизни и чувства, застывшие, как насекомые в янтаре, жемчужины, нанизанные на нити разума. Отнимите у человека его воспоминания, и вы отнимите у него все. А будете отнимать воспоминания частями — это равносильно тому, что будете вбивать гвозди человеку в голову. Я хотел бы вернуть то, что составляло суть меня. Я бы открыл шкатулку.

«Здравствуй, Йорг», — сказала она. Мы были у статуи девочки с собакой, у могилы, вокруг которой сентиментальные дамы и глупые дети хоронят своих домашних питомцев.

И дальше… ничего.

Давно я усвоил урок: если ты не можешь выйти к цели через главную дверь, найди черный ход. И я знаю обходную дорогу к кладбищу. Это не та тропка, которой я бы хотел воспользоваться, но все же я пойду по ней.

Когда я был маленьким, лет шести, моему отцу нанес визит герцог. Он приехал откуда-то с севера, человек с серебристо-белыми волосами и бородой, ложившейся на грудь. Аларик из Маладона. Герцог привез моей матери подарок, чудо из старого мира. Что-то блестящее двигалось и вращалось внутри стеклянного сосуда. Вначале рассмотреть мешали большие руки герцога, а затем чудо исчезло в глубоких складках платья матери. Я страшно хотел заполучить это нечто чудесное, что не успел рассмотреть и понять. Но этот подарок не был предназначен для маленьких принцев. Отец забрал его у матери и спрятал в своей сокровищнице, обрекая лежать в пыли и безвестности. Я узнал об этом, тихо прислушиваясь к разговорам.

Сокровищницу в Высоком Замке закрывала железная дверь с тремя засовами. Дверь эту сделали не Зодчие, а турецкие мастера — из темно-серого чугуна, и усыпана она была сотнями гвоздей с большими шляпками. Когда тебе шесть лет, то все закрытые двери представляют для тебя проблему. Эта же дверь представляла сразу несколько проблем.

Одно из моих первых воспоминаний: высокий парапет, наклон вперед, в бездну, где свистит ветер и хлещет дождь, и мой смех. И в следующее мгновение чьи-то руки оттаскивают меня назад.

Если ты тверд и непреклонен, никакие руки не смогут оттащить тебя назад. К своим шести годам я успел освоить не только Высокий Замок, но и его окрестности. Зодчие мало что оставили для честолюбивых покорителей вершин, но строители Анкрата и Дома Оров за столетия своей деятельности постарались оставить множество точек, которые в глазах ребенка могли сойти за вершину.

В королевской сокровищнице было одно-единственное высокое окно в совершенно гладкой стене на высоте ста футов от земли. Окно было слишком узкое, чтобы в него мог пролезть человек, да еще заколоченное досками, подогнанными так плотно, что змее не проскользнуть. В стене замка рядом с тронным залом отверстие вело к голове горгульи на внешней стене замка. И если дверь сокровищницы открывалась, то возникал сквозняк, и горгулья подавала голос. В тихие ясные дни горгулья жалобно стонала и кряхтела, а в ветреную погоду она громко выла. При сильном восточном ветре горгулья предупреждала, что в кладовой кухни забыли закрыть окно. Если такое случалось, поднималась суматоха, и кого-нибудь в назидание жестоко пороли. Без высокого узкого окна горгулья не имела бы голоса, и король никогда бы не узнал, что кто-то открыл дверь его сокровищницы.

Однажды в безлунную ночь я встал с постели. Уильям спал в своей детской кроватке. Меня никто не видел, кроме нашего огромного охотничьего пса по кличке Джастис. Он тихо заскулил, собираясь последовать за мной. Я приказал ему замолчать, вышел и перед его носом закрыл за собой дверь.

Доски выглядят крепкими, но, как и все, на что мы полагаемся в этой жизни, внутри они были трухлявыми. Гниль съела их. Достаточно приложить усилия, и поддадутся даже самые крепкие в центре.

В одну из ночей, когда моя няня спала, а трое стражников у стены спорили, кому достанется серебряная монета, найденная ими на ступеньках при смене караула, я спустился по веревке и ступил в сокровищницу своего отца. Смахнул труху с рубашки, стряхнул мелкие щепки с волос, расчехлил фонарь и поставил его на пол.

Награбленные сокровища Анкрата, свезенные сюда со всех уголков империи, лежали на каменных полках, вываливались из переполненных сундуков, грудились кучами. Рыцарские доспехи, мечи, золотые монеты в деревянных бочонках, какие-то механизмы, похожие на насекомых, — все это поблескивало в свете фонаря и наполняло воздух странным ароматом из смеси цитрусовых и металла. Я нашел то, за чем пожаловал сюда, рядом со шлемом, наполненным шестеренками и пеплом.

Подарок герцога меня не разочаровал. Под стеклянным куполом, который вовсе не был стеклянным, на диске из слоновой кости, который не был на самом деле из слоновой кости, стояла крошечная церковь, а вокруг нее такие же крошечные домики, и там была фигурка человечка, и еще одного. Я поднес загадочную вещицу поближе к фонарю и начал рассматривать, поворачивая ее то так, то эдак, и вдруг там внутри заклубились снежные вихри, они поднимались снизу такие густые, что вскоре сквозь них нельзя было ничего разглядеть. Я держал в руке полусферу, внутри которой бушевала метель. Я поставил полусферу на место, испугавшись, что могу ее сломать. И — чудо из чудес — метель начала стихать.

Сейчас это для меня уже не чудо. Я знаю добрую дюжину мастеров, которые могут сделать нечто подобное всего за несколько недель. Все из того же стекла и слоновой кости, не знаю, из чего они сделают снег, но древнее чудо исчезло, волшебство исчезает, когда тебе больше шести лет. Но в тот момент все это было настоящим чудом. Украденным чудом.

Я еще раз встряхнул полусферу, и снова поднялась метель, повергающая в хаос миниатюрный мир, и снова метель улеглась, воцарился прежний покой. Снова я потряс полусферу. Все это казалось неправильным. Буйство метели ничего не значило. Для чего же тогда вся ее разрушительная сила? Мужчина продолжал свой путь к церкви, а женщина продолжала ждать его у дверей дома. Я держал в руках весь мир, и как бы я его не сотрясал, заставляя части одного целого складываться в новые конфигурации, ничего не менялось. Мужчина никогда не дойдет до церкви.

Уже в шесть лет я знал о Войне Ста. На карте отца мои деревянные солдатики вели настоящие бои. Я видел, как через Высокие Ворота возвращались войска, потрепанные и окровавленные, одни женщины рыдали в тени, другие бросались к своим вернувшимся мужчинам. Я читал книги о сражениях, о наступлениях и отступлениях, о победах и поражениях. Если бы отец знал меня, он бы даже прикасаться к этим книгам не позволил. Я все это понимал и знал, что держу целый мир в своей правой руке. И это была не какая-нибудь игрушечная земля, игрушечная церковь и крошечные фигурки людей, сделанные руками древних. Это был мой мир. И никакие потрясения его не изменят. Мы можем вовлекать друг друга в невообразимые водовороты интриг, кровавые сражения, убивать, разрушать, восстанавливать, но как только туман рассеется, война будет продолжаться — неизменно, поджидая меня, моего брата, мою мать.

Если игру нельзя выиграть, измените саму игру. Это я прочитал в книге Кирка. Не раздумывая, я бросил полусферу через голову и разбил ее об пол. Из груды осколков я вытащил фигурку мужчины размером с пшеничное зернышко у меня между пальцами.

— Ты свободен, — сказал я и щелчком отбросил его в угол, чтобы он нашел свою дорогу домой, потому что у меня не было ответов на все вопросы тогда, не было их и сейчас.

Я покинул сокровищницу, ничего не взяв, едва выдержав подъем по веревке. Я чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным. Сделанное казалось мне самым правильным поступком, и я был уверен, что все остальные подумают так же и не сочтут это за преступление. С ноющими руками, покрытый древесной трухой и царапинами, я взобрался на парапет.

— Что ты тут делаешь? — Огромная рука схватила меня за горло, и ноги повисли в воздухе. Оказалось, стражники не настолько, как я рассчитывал, увлеклись монетой, которую я им подбросил.

И очень скоро я уже стоял в тронном зале, где сонный паж зажигал факелы. Для ночного освещения никакого китового жира не было припасено, потрескивали смоляные факелы и оставляли на стенах черные пятна копоти.

Сэр Рейлли крепко держал меня за плечо, я чувствовал тяжесть его латной рукавицы. Мы в ожидании стояли в тронном зале и наблюдали за пляшущими тенями на стене. Наконец паж ушел.

— Я сожалею о своем поступке, — сказал я. Хотя вины за собой не чувствовал.

— Я тоже сожалею, Йорг, — мрачно произнес сэр Рейлли.

— Я больше не буду так делать, — сказал я, совершенно не собираясь выполнять обещание.

— Я знаю, — сказал сэр Рейлли почти нежно. — Но мы должны дождаться твоего отца, а он человек крутого нрава.

Мне показалось, мы прождали отца полночи, а когда, наконец, дверь с глухим грохотом распахнулась, я сильно вздрогнул, хотя давал себе зарок этого не делать. Мой отец в пурпурном облачении, в стальной короне на голове, без малейших следов сна на лице прошел к трону, сел и положил руки на подлокотники.

— Приведите Джастиса, — сказал он так громко, словно в тронном зале стояли не мы с сэром Рейлли, а собрался весь двор. — Приведите Джастиса, — повторил он, глядя на центральные двери зала.

— Я сожалею о своем поступке, — сказал я, на этот раз я действительно сожалел о том, что забрался в сокровищницу. — Могу…

— Джастиса! — заорал отец, не глядя на меня.

Дверь снова открылась, и на телеге, в которой обычно перевозили пленников в донжон или из него, привезли моего волкодава, моего и Уилла, прикованного за каждую ногу. Телегу толкал широкоплечий человек с мягким лицом, слуга по имени Инч, который когда-то сунул мне на празднике сахарную витушку.

Я дернулся вперед, но руки Рейлли удержали меня на месте.

Джастис дрожал на телеге, глядя широко раскрытыми глазами, дрожал так, что едва мог стоять, хотя у него было четыре ноги. А у меня только две. Он выглядел мокрым, и когда Инч подвез его ближе, в нос ударила вонь горного масла, которое слуги заливают в лампы. Инч взял с телеги тяжелый молоток, которым разбивали крупные куски угля для очагов.

— Ступай, — сказал отец.

По глазам Инча было видно, что он предпочел бы остаться, но он поставил молоток на пол и ушел, не протестуя.

— Сегодня тебе следует выучить пару уроков, — промолвил отец. — Ты никогда еще не получал ожогов, Йорг?

Было дело. Однажды я взялся за кочергу, которая была оставлена одним концом в огне. От боли перехватило дыхание. Я не мог кричать. Пока вздувались пузыри, я был не способен издать звука громче шипения, а когда все-таки смог, то взвыл так, что мама примчалась из своей башни со всеми своими фрейлинами, не говоря уже о няньке, которая была в соседней комнате. Раны пылали целую неделю, кожа сползла, пузыри полопались и сочились сукровицей, при малейшей попытке пошевелить пальцами волна горячей боли прокатывалась до плеча.

— Ты взял мое, Йорг, — сказал отец. — Ты украл то, что принадлежит мне.

Я понимал, что сейчас не стоит напоминать, что сфера была подарена матери.

— Я заметил, что ты любишь эту собаку, — сказал отец.

Я так удивился, что даже на мгновение забыл о своем страхе. Вероятно, кто-то ему донес.

— Это слабость, Йорг, — сказал отец. — Любить что-либо — слабость. Любить собаку — глупость.

Я ничего не ответил.

— Должен ли я сжечь эту собаку? — Отец потянулся к ближайшему факелу.

— Нет! — вырвался у меня крик ужаса.

Отец откинулся на спинку трона.

— Видишь, каким слабым сделал тебя этот пес? — Он перевел взгляд на сэра Рейлли: — Как он будет править Анкратом, если не умеет справляться с собой?

— Не жги его, — мой голос умоляюще дрожал, но все же отцовская угроза была слишком жестокой, даже если никто из нас не признал бы этого.

— Возможно, есть другой способ? — произнес отец. — Золотая середина. — Он посмотрел на молоток.

Я не понял. Я не хотел понимать.

— Ты сломаешь собаке ноги, — сказал он. — Быстрый удар — и справедливость будет восстановлена.

— Нет, — я сглотнул ком в горле, почти задыхаясь. — Я не могу.

Отец пожал плечами и наклонился со своего трона, снова потянувшись за факелом.

Я вспомнил об иссушающей боли, причиненной раскаленной кочергой. Ужас накрывал меня с головой, и я знал, что могу позволить себе утонуть в нем, сорваться в истерику, плач, в безумие — и оставаться там, пока все не закончится. Я мог бы убежать в слезах и спрятаться, оставив Джастиса на сожжение.

Я взял молоток, прежде чем рука отца коснулась факела. Потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять его. Джастис дрожал и смотрел на меня, скуля и зажимая хвост между ног, ничего не понимая и чувствуя только страх.

— Размахнись хорошенько, — посоветовал отец. — Иначе придется размахиваться снова.

Я посмотрел на ноги Джастиса, его длинные быстрые ноги, шерсть, слипшуюся от масла, железные скобы — что-то типа тисков из камеры для допросов — впившиеся в пасть, кровь на металле.

— Прости, отец. Я никогда не буду воровать. — И я имел в виду именно то, что сказал.

— Ты испытываешь мое терпение, мальчик.

Я видел холод в его глазах и задавался вопросом: почему он всегда ненавидел меня?

Я поднял молоток ослабевшими руками, дрожащими так же, как дрожала собака. Я поднял его медленно, выжидая, когда же отец это скажет. Скажет: «Хватит, ты все доказал».

Но этих слов я не услышал.

— Ты его сломаешь, или он сгорит, — сказал отец.

И с криком я позволил молотку обрушиться.

Нога Джастиса сломалась с громким щелчком. Мгновение не было никакого другого звука. Конечность теперь выглядела иначе: верхняя и нижняя части сходились под неправильным углом, в вершине которого выпирала белая кость, перемазанная красной кровью. Затем раздался вой, полный ярости, Джастис рвался из оков, пытаясь бороться. Уйти от боли.

— Еще раз, Йорг, — сказал отец.

Он произнес это тихо, но я услышал его сквозь вой. Какое-то время смысл его слов не доходил до меня.

Я сказал: «Нет», но не дал повода тянуться к факелу. Если он возьмет его, он не отступит. Это я хорошо понимал.

На этот раз Джастис знал, что означает поднятый молоток. Он всхлипывал, скулил, просил, как могут просить только собаки. Ослепленный слезами, я размахнулся и ударил. Телега загремела, Джастис дернулся и взвыл, заливая кровью свои оковы, в его сломанной ноге лопнуло сухожилие. Я сломал ему вторую ногу.

Рвота застала меня врасплох, горячая, кислая, она хлынула изо рта. Я ползал в ней, давясь и задыхаясь. Почти не слыша слов отца: «Еще раз».

Когда третья нога была сломана, Джастис уже не мог стоять. Он рухнул на телегу, обгадившись. Как ни странно, он не рычал и не скулил. Вместо того чтобы, когда я рядом корчился от рыданий, дотянуться до моей глотки, он уткнулся в меня носом. Прижался, как прижимался Уильям, когда плакал, разбив коленку или не получив желаемое. Братья мои, вот такие они глупые, собаки. Вот таким глупым я был в свои шесть лет, позволив слабости завладеть собой, давая миру рычаг, с помощью которого можно согнуть железо, сковавшее мою душу.

— Еще раз, — сказал отец. — У него еще осталась одна нога, не так ли, сэр Рейлли?

И на этот раз сэр Рейлли не ответил своему королю.

— Еще раз, Йорг.

Я посмотрел на Джастиса, переломанного, слизывающего слезы и сопли с моих рук.

— Нет.

Отец взял факел и бросил его в телегу.

Я откатился от внезапно взметнувшегося пламени. Невзирая на то, что мое сердце просило меня сделать, тело вспомнило кочергу и не позволило мне остаться. Вой из телеги обессмыслил все, что было раньше. Я называю это вой, но это был крик. Человек, собака, лошадь… Когда нам так больно, все мы звучим одинаково.

Тогда я резко крутнулся, и хотя в шесть лет руки у меня были слабые и неловкие, я схватил молот, он показался мне страшно тяжелым, и метнул его. И если бы мой отец замешкался и не отклонился, я бы стал королем обеих земель. Но молот лишь задел его корону, свернув ее набок, ударился в стену за его троном и упал на пол, оставив на камнях Зодчих неглубокий шрам.

Конечно, мой отец был прав. В ту ночь я должен был усвоить урок. Собака была моей слабостью, а мужчина, имеющий такую слабость, не может победить в Войне Ста. В этой войне может победить мужчина, абсолютно лишенный слабостей. Маленькая уступка, и в следующую секунду ты услышишь: «Еще раз, Йорг, еще раз». И в конце концов то, что ты любишь, сгорит в огне. Отец преподнес мне хороший урок, и я был бы ему благодарен, если бы я мог простить выбранное им средство обучения.

Во время своего бродяжничества по дорогам я строго следовал отцовскому уроку: всем правит сила, не знающая жалости. Дороги укрепляли мой юношеский максимализм, и я верил, что трон будет мой, если я усвою уроки Джастиса и тернового куста. Слабость — как инфекция: раз вдохнул, и она разъест тебя изнутри. И все же я не знал, несмотря на все мои пороки, смогу ли преподнести такой урок своему сыну.

Уильяму никогда бы не понадобились такие уроки. Он с самого начала имел стальной стержень, всегда был умнее и жестче, несмотря на то, что был на два года младше меня. В ту ночь он сказал мне: «Я бы сразу метнул молоток. Я бы не промахнулся. И тогда я стал бы королем, и наша собака осталась бы с нами».

Через два дня я сбежал от своей няни и стражника, мне нужно было попасть на помойку за рыцарской конюшней. Северный ветер, еще по-зимнему студеный, бил по лицу ледяными струями дождя. Я нашел останки нашего пса: воняющая смолой и гарью черная бесформенная масса, очень тяжелая, как оказалось. Но я тащил, потому что обещал Уильяму похоронить нашего волкодава, мы не хотели, чтобы он гнил на помойке. Я тащил останки пса две мили под ледяным дождем по Римской дороге. Дорога была пустой, если не считать одного-единственного торговца, который проехал в своей повозке, низко опустив голову, прячась от непогоды. Я притащил останки Джастиса к девочке с собакой и там похоронил, вырыв яму в грязи окоченевшими руками, мне самому хотелось окоченеть и ничего не чувствовать.

«Здравствуй, Йорг», — сказала Катрин. И больше ничего…

Ничего? Но я же помнил ту страшную ночь! Помнил обходную тропу к кладбищу Пер-Шез. Я жил с этим много лет и… Что спрятано в той шкатулке, и какого черта я хочу это вернуть?



У многих людей внешность обманчива. Мудрость может прятаться за глупой улыбкой, смелость может смотреть глазами, полными слез и страха. Но брат Райк — исключение, его внешний вид выдает всю его подноготную. Низкие надбровные дуги, глупое выражение лица, изуродованного старыми шрамами, маленькие черные глазки смотрят на мир с первобытной злобой, черные волосы топорщатся на огромном черепе грязной щетиной. И если бы Бог вместо тела гиганта и бычьей силы дал ему слабое тело карлика, это был бы самый жалкий и презренный карлик во всем христианском мире.

11

ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Горы обладают великим искусством уравнивать всех и вся. Их не интересует, кто вы и сколько вас. Одни верили, что Маттеракс были созданы Зодчими, которые пили красную кровь земли, чтобы наполниться ее силой, и пики возникли, когда сами горы взбунтовались и стряхнули с себя Зодчих. Гомст говорит, что Господь Бог поставил горы здесь, когда лепил из влажной глины мир людей. Кто бы ни проделал эту работу, я ему благодарен. Именно Маттеракс подарили первую часть имени Высокогорью Ренара.

Горы тянулись с востока на запад, на карте было видно, как они волной проходили по нескольким королевствам, но Высокогорье было наивысшим проявлением их красоты и мощи. Говорили, что именно здесь Маттеракс диктовали свои условия — куда человек может пойти, а куда нет. Пару раз мне говорили, что у меня непреклонный характер. Ни под каким предлогом я бы не подписался под запретом свободно передвигаться по всей территории моего королевства.

С тех пор как я приехал сюда зеленым юнцом и все то время, пока я изучал свистящую песнь меча и осваивал искусство бритья, я любил лазать по горам.

Оказалось, это занятие было внове не только для меня, но и для жителей Высокогорья. Они отлично знали то, что им нужно было знать, — где находятся высокогорные пастбища для длинношерстных коз, как сплетаются и разветвляются летние торговые тропы, где в Игерских скалах можно найти опалы. А что скрывается там, куда их не манила коммерческая выгода или необходимость добывать пропитание?

— Какого дьявола ты там делаешь, Йорг? — однажды спросил меня Коддин, когда я вернулся весь ободранный до крови.

— Сходи со мной, и увидишь, — поддразнил я Коддина. Честно говоря, на горной вершине нет места для двоих, и я лазал в одиночку.

— Хорошо, спрошу по-другому, — сказал Коддин. Я обратил внимание на седину, появившуюся у него на висках, — тонкие серебристые нити. — Зачем тебе это нужно?

Я скривил губы и усмехнулся.

— Горы бросают мне вызов, убеждают, что есть места недоступные.

— Помнишь историю короля Кнуда Великого?[1] — спросил он. — Следовать его примеру я бы не советовал, поскольку мне теперь платят за то, чтобы я давал советы.

А интересно, Катрин бы лазала по горам? Думаю, что да, представься ей такая возможность.