Скрестив руки на груди, детектив угрюмо замолчала. Джеффри снова взглянул на дорогу. А потом закрыл глаза, надеясь успокоить бешено вращающийся желудок. На простое несварение не похоже. Голова кружится, перед глазами темнеет. Может, он все же попробовал кофе? А на днях пил тот горький тоник… Вдруг цианид попал в организм?

Лена шагала взад-вперед вдоль машины, и когда вошла в амбар, инспектор не сказал ни слова. Через пару минут детектив вернулась, беспокойно поглядывая на часы:

— Надеюсь, Лев не нагрянет.

— Сколько времени прошло?

— Меньше часа. Если Пол появится раньше Сары…

— Пошли, — сказал Джеффри, с трудом отлепившись от машины.

Помощница двинулась вслед за ним, и что удивительнее всего — молча. Она не задала ни единого вопроса, пока не поднялась на кухню и не увидела на столе две кружки.

— Думаете, Коул пошел на это сознательно?

— Нет. — Еще никогда в жизни Джеффри не был так уверен. Десятник ужаснулся, поняв, что происходит. Более того, инспектору показалось, что Коул догадался, кто это сделал. Безотчетный ужас в его глазах говорил, что старик представлял, какая смерть его ждет. А еще знал, что его предали.

Лена на цыпочках прошла мимо тела. «Вдруг воздух на кухне отравлен»? — подумал Джеффри, однако на чем-то одном сосредоточиться не удавалось, мысли то и дело возвращались к той чашке кофе. От чая или кофе он не отказывался ни при каких обстоятельствах, особенно если предлагал человек, от которого можно было получить ценную информацию. В полицейской академии на первом же занятии учили: нужно создать комфортную обстановку, чтобы подозреваемый расслабился и считал вас другом.

— Только посмотрите! — Остановившись у шкафа, Лена показала на аккуратно развешанную одежду. — Помните, у Эбби было то же самое. Расстояние между плечиками будто линейкой вымеряли. И в обувном отсеке такая же картина.

— Наверное, это Коннолли постарался, — проговорил шеф и, чтобы легче дышалось, ослабил узел галстука. — Он застал Эбби, когда она собирала вещи, чтобы сбежать с фермы.

— От старых привычек так просто не избавишься. — Детектив достала из шкафа розовый чемодан. — По-моему, не мужской… — Положив его на кровать, она подняла пластиковую крышку.

Джеффри приказал себе подойти ближе, но ноги не слушались, наоборот, сделали шаг назад, к входной двери.

Лене было не до странного поведения шефа: она прощупывала подкладку, проверяя, не спрятано ли что-нибудь за ней.

— Бинго! — воскликнула она, открывая наружный карман.

— Что там?

Женщина перевернула чемодан вверх дном и как следует встряхнула. На кровать упал коричневый бумажник. Придерживая за краешек, Лена открыла его и прочитала:

— Чарлз Уэсли Доннер.

Джеффри снова ослабил галстук. Несмотря на открытое окно, в комнате было жарко, как в сауне.

— Что-нибудь еще?

Одними ногтями детектив вытащила из-за подкладки очередную находку.

— Автобусный билет до Саванны! — объявила она. — Куплен за четыре дня до исчезновения девушки.

— А имя там не указано?

— Эбигейл Беннетт.

— Спрячь понадежнее.

Положив билет в карман, Лена подошла к комоду и открыла верхний ящик.

— Совсем как у Эбби, — объявила она. — Белье сложено точно так же. — Детектив проверила все ящики по очереди. — Носки, рубашки. Почерк явно совпадает…

Желудок судорожно сжался, и Толливер прислонился к стене.

— Коул сказал, девушка собиралась сбежать с Чипом, — задыхаясь, пробормотал он, но, увидев, что помощница направляется к буфету, закричал: — Осторожнее, ничего там не трогай! — Боже, он превратился в настоящего истерика.

Удивленно взглянув на инспектора, Лена двинулась в обратную сторону и застыла у плаката: крупные мужские руки сжимают крест, а из перекладин бьет молния. Она провела по нему пальцем, сметая невидимые крошки.

— Что там? — выдавил Толливер: самому смотреть нет сил.

— Подождите… — Лена подцепила уголок, старясь не порвать приклеенную скотчем бумагу, и осторожно отлепила плакат. Вместо стены за ним оказалась небольшая ниша, а в ней — прибитые к стойкам доски.

Нечеловеческим усилием Джеффри сделал шаг вперед. Полки ломились от пакетиков, содержимое которых вопросов не вызывало, но для пущей убедительности Лена принесла их шефу.

— Взгляните! — Помощница передала кармашек из прозрачного полиэтилена. Что в нем, догадаться несложно, гораздо интереснее аккуратный ярлычок с чьим-то именем.

— Кто такой Джеральд? — спросил начальник полиции.

— А Бейли? — Лена показывала один пакетик за другим. — Кэт? Барбара?

Джеффри собирал их на ладонь, думая, что в его руках сейчас пара тысяч долларов.

— Некоторые имена кажутся знакомыми, — заметила Лена.

— Откуда?

— Это работники фермы, которые приезжали к нам в участок. — Она вернулась к нише. — Метамфетамин, кокаин, травка. Здесь всего понемногу…

Инспектор машинально взглянул на тело и с трудом отвел глаза.

— Коннолли снабжал Чипа наркотиками. Может, он и другим их давал?

— Змей искушал Еву, — повторил Коннолли слова Джеффри.

За спиной послышались шаги, и, обернувшись, он увидел поднимавшуюся по ступеням Сару.

— Извини, что задержалась, — начала та, хотя добралась из города за рекордно короткое время. — Что случилось?

— Закрой нишу! — велел Джеффри помощнице, а сам вышел на лестницу. Пакетики нужно спрятать в карман, чтобы потом спокойно обработать, а не ждать, пока с ними будет возиться Эд Пелем. — Спасибо, что приехала, — поблагодарил он бывшую супругу.

— Не за что, — машинально отозвалась Сара.

Из кухни вышла Лена.

— Езжай за Двухразовиком, — кивнул Джеффри, понимая, что ничего интересного больше найти не удастся. Значит, самое время вызвать шерифа округа Катуга.

Как только детектив спустилась по ступеням, доктор Линтон взяла Толливера за руку.

— Он сидел и пил кофе… — нерешительно начал Джеффри.

Сара посмотрела на кухню, затем снова на него:

— А ты?

Джеффри нервно сглотнул: в горло будто толченое стекло насыпали. Наверное, у Коула тоже началось с горла. Кашель, удушье, а затем боль едва не разорвала его пополам…

— Джеффри!

Толливер молча покачал головой.

Доктор Линтон крепче сжала его ладонь.

— У тебя руки холодные.

— Немного не по себе…

— Все произошло на твоих глазах?

Джеффри кивнул.

— Представляешь, я просто стоял рядом и смотрел, как он умирает.

— Ты ничего не мог сделать, — заверила Сара.

— А вдруг оставался…

— Коннолли умер слишком быстро, — перебила она. Толливер не ответил, и она сжала его в объятиях. — Все в порядке, — шептала она, уткнувшись в его шею.

Закрыв глаза, Толливер положил голову ей на плечо. От Сары пахло мылом, лавандовым лосьоном и шампунем. Какой славный чистый аромат! Джеффри вдыхал его полной грудью, чтобы смыть зловоние смерти, которым дышал последние тридцать минут.

— Мне нужно поговорить с Терри Стэнли, — наконец объявил он. — Все дело в цианиде. Лена сказала…

— Пошли! — перебила его Сара.

Толливер будто прирос к месту.

— Может, сначала…

— Я видела более чем достаточно. — Сара тянула его за рукав: двигайся, мол. — Сейчас ничего нельзя сделать. Тело представляет биологическую опасность, равно как и все, что находится в амбаре. Вам не следовало сюда заходить, — поспешно добавила она, а потом спросила: — Лена к чему-нибудь прикасалась?

— На стене плакат, а в нише за ним Коул прятал наркотики.

— Он был наркоманом?

— Не думаю, — покачал головой Джеффри. — Скорее, раздавал работникам фермы, проверяя, кто возьмет, а кто откажется.

Подняв облако пыли, у амбара остановился седан шерифа округа Катуга. Удивительно, как быстро он прибыл! Лена не могла еще даже до участка доехать.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — заорал Пелем, выскочив из машины столь стремительно, что даже не потрудился закрыть дверцу.

— Убийство, — коротко ответил Джеффри.

— А вы случайно оказались здесь?

— Ты разговаривал с моим детективом?

— Она пыталась меня остановить, но я проехал мимо. Ваше счастье, что мне понадобилось ехать в эту сторону!

Сказал бы ему Джеффри, куда идти с мудрыми советами, да сил не было. Скорее, скорее в машину, чтобы умчаться подальше от Коула Коннолли!

— Что ты, черт подери, делаешь на моей территории? — грозно спросил Пелем.

— Уже уезжаю, — кротко отозвался Джеффри, будто и без того не было ясно.

— Не смей! Немедленно вернись на место! — приказал шериф Катуги.

— Ты что, меня арестуешь? — открыв дверцу, поинтересовался Толливер.

Саре тоже хотелось уехать.

— Эд, может, стоит позвонить в бюро расследований штата? — посоветовала она.

— Спасибо, но мы в состоянии разобраться сами, — раздуваясь, как индюк, заявил Пелем.

— Конечно! — Столь приторным голос Сары становился лишь перед вскрытием особо важного трупа. — Только боюсь, на втором этаже ждет отравленный цианидом старик, а если концентрация цианистоводородной кислоты в воздухе превышает полпроцента, вдохнувшие его обречены на смерть. Не разумнее ли пригласить специалистов, имеющих оборудование для работы в зоне повышенного риска?

— По-вашему, это действительно опасно? — задумчиво поглаживая кобуру, спросил Пелем.

— Боюсь, Джим не захочет заниматься таким трупом, — проговорила Сара. Коронер Катуги, шестидесятилетний Джим Эллерс, до выхода на пенсию владел процветающим похоронным бюро. Несмотря на возраст, он оставил за собой должность коронера, вероятно, чтобы зарабатывать на мелкие расходы. Джим не был дипломированным доктором, просто проводил вскрытие за небольшое вознаграждение.

— Черт! — раздраженно сплюнул Пелем. — Вы хоть представляете, во сколько это обойдется? — Не дожидаясь ответа, он поплелся к своему седану и достал рацию.

Тем временем Джеффри устроился на пассажирском сиденье, Сара — на водительском.

— Каков осел! — пробормотала она, заводя мотор.

— Довезешь до церкви? — попросил Толливер.

— Хорошо, — согласилась доктор Линтон, отъезжая от амбара. — А где твоя машина?

— На ней Лена уехала — Толливер взглянул на часы. — По идее должна скоро вернуться.

— С тобой будет все в порядке?

— Да, только выпить не мешает.

— Договорились, вечером приготовлю коктейль.

— Извини, что напрасно потратил твое время и сорвал с работы, — превозмогая слабость, улыбнулся Джеффри.

— И вовсе не напрасно, — сказала доктор Линтон, останавливаясь у белого здания. — Это церковь?

— Да.

Выбравшись из машины, Джеффри взглянул на небольшое, непритязательное строение.

— Я немного задержусь, — сказал он.

— Будь осторожен, — Сара пожала ему руку.

Джеффри смотрел на машину до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Хотел постучать, но потом передумал. Открыл дверь и вошел в часовню.

В большой комнате было пусто, а откуда-то из глубины слышались голоса. За кафедрой — маленькая дверца, и на этот раз Толливер решил предупредить о своем появлении.

Открыл Пол Уорд, на лице которого читалось неподдельное удивление.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он.

Высокий и крупный, он загораживал дверной проем, но Джеффри разглядел стол, за которым собралась вся семья: Рейчел, Мэри и Эстер — по одну сторону, Пол, Эфраим и Лев — по другую. Во главе стола в инвалидном кресле восседал Томас, напротив стояла металлическая урна, где, по всей видимости, покоился прах Эбби.

— Пожалуйста, заходите! — поднимаясь, проговорил Лев, а Пол чуть ли не вразвалку двинулся к своему месту, явно недовольный появлением инспектора.

— Простите за беспокойство, — начал Джеффри.

— Что-нибудь нашли? — вырвалось у Эстер.

— Расследование получило новое направление. — Он подошел к старику в инвалидном кресле. — Мистер Уорд, кажется, мы с вами еще не знакомы.

Бледные губы шевельнулись, и с них слетело нечто похожее на «Томас».

— Томас, — повторил Джеффри, — очень жаль, что нас свели такие обстоятельства.

— Какие еще обстоятельства? — вскинулся Пол, а инспектор посмотрел на старшего из братьев.

— Я ничего им не сказал, — забился Лев, — слово даю!

— Слово даешь? — не унимался Пол. — Лев, во что ты впутался на этот раз? — Приподняв дрожащую руку, Томас попытался успокоить сына, но куда там! — Папа, серьезно, если я считаюсь семейным адвокатом, они должны меня слушать!

— Это еще не значит, что ты можешь командовать! — неожиданно рявкнула Рейчел.

— Пол, — вмешался Лев, — не думаю, что я во что-то впутался.

В этом Джеффри уверен не был, тем не менее сообщил:

— Коул Коннолли мертв.

Присутствующие хором ахнули, и Толливер ощутил себя персонажем детектива Агаты Кристи.

— Боже мой! — Эстер прижала руки к груди. — Что случилось?

— Его отравили.

Миссис Беннетт взглянула на мужа, затем на старшего из братьев.

— Ничего не понимаю…

— Отравили? — эхом отозвался Лев, сползая на стул. — Интересно чем?

— Почти уверен, что цианидом, — проговорил Джеффри. — Тем самым, которым убили Эбби.

— Но ведь… — начала Эстер, — вы сказали, она задохнулась…

— Цианид — удушающее вещество. Кто-то растворил соль в воде и влил в трубку…

— В трубку? — переспросила Мэри. Она заговорила впервые после появления незваного гостя, и на глазах у Джеффри мертвенно побледнела. — В какую трубку?

— В ту, что соединялась с гробом, — пояснил инспектор. — Цианид подействовал…

— С гробом? — эхом отозвалась Мэри, будто слышала об этом впервые. Или действительно впервые? В тот день она выбежала из комнаты, едва Джеффри начал объяснять, что случилось с Эбби. Вдруг мужчины сочли, что эта новость не для ее нежных ушей?

— Коул сказал, что делал так и раньше, — проговорил начальник полиции, по очереди оглядывая каждую из сестер. — Он наказывал таким образом ваших детей? — Инспектор посмотрел на Эстер: — Например, Ребекку?

— Зачем ему… — задыхаясь, начала миссис Беннетт.

— Инспектор Толливер, — перебил Пол, — думаю, нам сейчас лучше остаться одним.

— У меня еще несколько вопросов… — запротестовал Джеффри.

— Да, — кивнул Пол, — понимаю, просто в данный момент…

— Вообще-то, — перебил инспектор, — один из них адресован конкретно вам.

— Мне? — удивился адвокат.

— Эбби заходила к вам за несколько дней до исчезновения?

— Ну… — задумался Пол. — Кажется, да.

— Она привезла тебе документы, — напомнила Эстер. — Ну те, на трактор.

— Ах да! Я оставил их здесь в портфеле. Правоустанавливающие документы, которые следовало подписать и отослать до конца рабочего дня.

— По факсу их нельзя было передать?

— Требовались оригиналы, — отозвался Пол. — Поездка была недолгой: туда и обратно. Эбби часто так ездила.

— Нет, не часто, — возразила Эстер. — Раз или два в месяц.

— Да какая разница? — вмешался Лев. — Главное, что она повезла Полу бумаги, чтобы ему не пришлось тратить четыре часа на дорогу.

— Она поехала на автобусе, — напомнил Джеффри. — Почему не взяла машину?

— Эбби не нравилось ездить по шоссе, — отозвался Лев. — А что это меняет? Думаете, она в автобусе с кем-то познакомилась?

— Вы были в Саванне, когда пропала Эбби?

— Да, — ответил адвокат. — Я же говорил, одну неделю живу там, одну — на ферме. Все дела кооператива приходится вести мне. — Достав блокнот, Пол что-то написал. — Это телефонный номер офиса в Саванне, — сказал он, вырывая листок. — Можете позвонить моей секретарше Барбаре. Она подтвердит, где я был.

— А вечером?

— Алиби проверяете? — вскричал он, будто не веря своим ушам.

Георгий Панкратов

— Тише… — шепнул Лев.

Севастополист

— Послушайте, — заявил Пол, тыча пальцем в лицо Джеффри, — вы беспардонно сорвали похороны моей племянницы. Понимаю, у вас работа такая, но существуют же какие-то этические нормы…

© Георгий Панкратов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Джеффри сдаваться не собирался.

Художественное оформление Василия Половцева

* * *

— Уберите палец!

— Не желаю терпеть ваши…

Посвящаю эту книгу маме и благодарю Абдулаеву Ю. за помощь и терпение в трудные дни


— Уберите палец от моего лица, — медленно повторил Джеффри, и у Пола хватило здравого смысла послушаться. Начальник полиции по очереди оглядел сестер, затем сидящего во главе стола Томаса. — Эбби убили, — произнес он, чувствуя, как внутри все клокочет от гнева. — Коул Коннолли уложил ее в гроб. Девушка провела в нем несколько дней, пока кто-то знавший, что она там, не пришел и не влил цианид прямо ей в горло.

Пролог

Имя мое Фиолент, и однажды я понял, как сильно устал от жизни. Нет, не от жизни вообще. А от такой, какая была у меня там, внизу. Какая была у всех нас.

Эстер зажала рот рукой, из покрасневших глаз брызнули слезы.

Вы не слышали такого имени – Фиолент? Да что говорить, оно и у нас было редким: с трудом вспомню хотя бы пару людей с одинаковыми именами. Было не принято? Или фантазии хоть отбавляй? Нет, все гораздо проще. Теперь-то и я знаю, что все – в принципе все – проще. Ну а тогда…

Ладно, закончим с именем, чтобы не мешать рассказу. Не помню, кто мне его дал. Когда я вышел в мир, мои недалекие отправились в Кладезь – так делали у нас все. Эта служба называлась слишком дико, чтобы произносить вслух: что-то вроде «Кладезь вновь воссозданных и восстановленных вариаций предписания природы человеческой», в общем, чушь на постном масле. Недалекими у нас называли всех, кто жил под одной крышей; в моем случае это были люди, по чьей воле и чьими стараниями я вышел в мир – мама с папой, но многие включали в этот круг и тех, благодаря кому вышли в мир сами их недалекие, и даже соседей из ближайших дворов. Едва среди них появлялось прибавление, как начинались первые хлопоты: дойти до Кладезя, оставить запрос. Хлопоты приятные, волнительные: никогда ведь не знаешь, что этот Кладезь выдаст.

— Я только что стал свидетелем точно такой же смерти, — продолжал инспектор. — Видел, как взрослый мужчина корчится от боли, ловит ртом воздух, прекрасно понимая, что ему не выжить. Думаю, он молил Бога, чтобы тот смилостивился и освободил его от мучений.

Моим маме и папе выдали официальный конверт, вскрыв который, они и увидели имя. Мое имя. Кто дал – они и не помнили, а я никогда не знал: почему Фиолент, почему не другое? У нас ведь много имен, и никто не знает, что все они означают. Это потом мне рассказали, что в далекой древности были другие – ветхие, как мы их называли – имена, которые имели смысл: «гордый», «статный», «смелый»… У нас же, внизу, все просто: Фиолент. И это означает Фиолент, ничего больше.

Закрыв лицо руками, Эстер зарыдала в голос. Остальные будто застыли, а когда Джеффри обвел глазами комнату, все, кроме Льва, отвели взгляд. Священник хотел что-то сказать, но младший брат многозначительно сжал его руку.

Одно знаю точно: будь у меня ветхое имя, оно точно не означало бы «скромный». Скорее уж «сильный» – все, кто со мной водился, знают, а кто не водился – так поэтому и не водились. Ну и «красивый» – так девчонки говорят, а им-то, конечно, виднее. Я любил садиться в свой большой автомобиль с открытым верхом и катать их. Красавицам это нравилось, да и некрасавицам тоже. Некрасавица в нашей компании была только одна, и это точно не моя машина! Все любили ее, и никто не завидовал мне – это потом я узнал, что такое зависть. Позже. И выше.

Такая машина не то чтобы считалась у нас редкостью – при желании любой бы мог владеть ей. Я точно знаю, что в городе есть места, где стоят такие же. Но никто не хотел, кроме нас, нескольких отщепенцев. Там, внизу, все живут в своих двухэтажках – домиках, которыми застроен город. Рождаются и отмирают в них, а в промежутках между этими двумя событиями выращивают что-то во дворах. И вечерами сидят на складных стульчиках лицом к небу, любуются им в окружении кустов и цветов под бледно-синим полотном неба, нависшего над нашим городом. Так живут все, и наши молодые жили так, и молодые с жильцой, и пожившие, и пережившие. И я, бывало, полол наши грядки, пока не хотелось упасть без сил. Любовался бледными цветами, проросшими на тонких стебельках из рыхлой, сухой земли – они тянулись к щекам моим, к носу, словно ластившаяся кошка. Я любил их, лелеял и не жалел для них сил, как любил все плоды труда нашего – меня и людей, подаривших мне эту жизнь, этот город. Все было невероятно вкусно – все эти овощи, фрукты, выросшие из косточки, разросшиеся из маленького неокрепшего стебелька до сильного ствола, стремящегося ввысь, под синее полотно.

— Ребекки до сих пор нет, — напомнил начальник полиции.

Вот только одного я не любил – смотреть в него, полотно это. В чем было удовольствие для города – застыть, замолчать, уставив взгляд ввысь? Я жил в горизонтальном мире, смотрел вперед и по сторонам, хотя и знал, что впереди лишь линия возврата, а справа, слева – бесконечные дворы, прямые улицы, ровные квадратные перекрестки одинаковых жизней, одинаковых домов, одинаковых небосмотров. И лишь где-то там, далеко за ними – высокие обрывы и бездонное, равномерно колышущееся, как диафрагма спящего, море.

— Так вы считаете… — начала Эстер, но договорить не смогла, осознав страшный смысл своего вопроса.

Впрочем, это пешком – далеко, а на машине… Мы знали о городе, где родились, все – впрочем, все, ну, или почти все, что можно о нем знать, теперь известно и вам. Огромный, огромный город, словно разделенный спущенным сверху гигантским зеркалом на две равные и одинаковые… нет, почти одинаковые половины. Если представить – а кто, кроме нас, фантазеров, еще мог такое выдумать? – что город вдруг станет возможно согнуть по разделительной линии, его две части совпадут друг с другом, накроют друг друга, сложившись дом к дому, дворик к дворику, маленькая улочка к точно такой же маленькой улочке, а линия обрыва – к линии обрыва: что выдуманная, что настоящая, возле которой мы так любили стоять, глядя в даль. Или в то, что ею казалось.

Интересно, что скрывает пустой взгляд Льва? Пол стиснул зубы, но от злости или тревоги — неизвестно.

Но пожелай мы назвать ту самую линию, по которой столь просто «сложили» город, нам бы не пришлось делать этого, ведь имя уже было, и, подозреваю, происходило оно все из того же Кладезя – и вправду, кто еще мог придумать такое: Широкоморское шоссе? Центральная ось, магистраль города. Приди он в движение – продолжим фантазию – наверняка бы вращался вокруг этой оси, как мясо на шампуре. О, это было еще одним излюбленным развлечением наших уютных зеленых дворов!

Мы просто знали, что шоссе Широкоморское – и все. Но почему шоссе? Да и вообще, что это слово значило? Ведь других шоссе в нашем городе не было, а бесчисленным улочкам, отходившим от него, никто не давал названий. По ширине они были такими же, что заставляло усомниться в справедливости первой части названия, на них стояли – и, я уверен, стоят – одинаковые дома.

Повисший в воздухе вопрос решилась озвучить Рейчел.

Но что впечатляло – так это его протяженность. Одной стороной Широкоморское шоссе, оправдывая вторую часть своего названия, упиралось в море. Ведь город омывался морем с двух сторон, как я и говорил, и в точке, где линии обрыва и воды должны были слиться, шоссе вдруг оборачивалось лестницей, сужавшейся ближе к воде. Спустившись по ней, можно было попасть на длинный мол и долго идти по узенькой тропке, обложенной по краям валунами, между двух морей. На самом-то деле море, конечно, одно, но как Широкоморское шоссе режет надвое мой город, так и узкий бетонный мол вспарывает водную гладь. Смотреть налево, когда идешь к маяку, было приятней – то было море для отдыха; в нем купались. Его и называли так: Левое море, считалось, что город, словно стрела, устремляется в море, хотя, если смотреть по карте, мол с маяком находились внизу, а значит, Левое море должно было быть Правым… Когда я говорил об этом нашим горожанам, те лишь пожимали плечами, особенно пожившие и пережившие. «Какая разница, – говорили они мне, – где в самом деле право или лево, когда так хорошо и спокойно жить?» Я неуверенно кивал, пытаясь согласиться, хотя и не понимал, что это значит – жить неспокойно. Разве жил когда-нибудь наш город неспокойно?

— Думаете, Ребекку похитили? — произнесла она дрожащим от тревоги за племянницу голосом.

– А в Башне? – спрашивал я вскоре после того, как появился. – В Башне живут неспокойно?

– В Башню приглашают лучших. Только они знают, как там живут. Но они не расскажут. Потому что мы их больше не увидим.

— Я думаю, кто-то из вас непосредственно участвовал в трагических событиях. — Джеффри швырнул на стол стопку визиток. — Здесь все мои координаты, — объявил он. — Позвоните, когда захотите узнать правду.

На этом разговор о Башне прекращался – никто не любил говорить о ней, да и что обсуждать то, о чем никто не знает. Вот где точно царило спокойствие, и о том в городе знали все, – так это в Правом море. Если Левое море предназначалось для обычного отдыха, Правое было для отдыха вечного. Пожившие и пережившие, закрыв в последний раз усталые глаза, отправлялись прямиком туда – летели с Обрыва прощания, под крики напутствия и благодарности. Прощания сопровождались особым, траурным небосмотром, длившимся столь долго, что я не выдерживал и убегал. Даже выращивать цветы и вспахивать огороды переставали, и говорить друг с другом – тоже. Останавливалось все. Я уходил к Левому морю, чтобы скорее забыть о Правом. Я еще только начинал жить, и мне не хотелось думать о том, что когда-нибудь… Да и теперь мне не хочется думать об этом.

В известном смысле мол был границей между живым и мертвым, и, идя по нему, можно было размышлять о бренности людей, о приходящих и уходящих, накатывающихся, словно волны, наших жизнях… Но никто не думал. Все знали: станешь пережившим – и тогда поймешь. Пережившие всегда говорили: «Уходить не страшно… Меня ждет море, а я уже жду его…» – вот что они говорили. Они уставали от жизни и закрывали глаза – отмирали, как говорили у нас. А у вас говорят так? Кто знал, что я устану раньше – гораздо раньше, чем стану пожившим, не говоря уже пережившим… А отмереть, не достигнув последней стадии, как вы, наверное, знаете, невозможно. Что оставалось? Только веселиться.

Пятница

I. Город

Вообще, пройти по молу между морями можно хоть до самого конца, вот только смысл? Вряд ли это путешествие открыло бы и без того нелюбознательным нашим людям что-то новое и удивительное. Все знали, что рано ли, поздно ли ты упрешься в высокий, в три человеческих роста, забор, за которым возвышается гигантская глыба каменного маяка. А дальше можно стучать в проржавевшую дверь, кидать в нее камни, хоть биться лбом – никто тебе не откроет. Смотритель – для того, чтобы смотреть, а не вести беседы с посторонними. Да, в маяке живет cмотритель. Разве я еще не говорил?

Что можно рассказать о человеке, которого никто и никогда не видел – только тень, силуэт в его высоком окне, словно парящем над морем и городом? Но, справедливости ради, мало кому была интересна эта загадка. Город жил своей собственной жизнью, утопая в зелени дворов, трудах, коротких небосмотрах. Какое ему дело до смотрителя, живущего своей? А у нашей веселой компашки было полно более интересных занятий, чем караулить человека, выбравшего себе одинокую, тихую жизнь. Быть может, он и выходил, в каком-нибудь сером плаще, с седой бородой до земли – почему-то мне всегда казалось, что это должен быть человек переживший, – медленно шел по мокрому молу, бурча себе что-то под нос, поднимался по лестнице, ступал на Широкоморку, щурился… Где-то же он должен добывать себе еду? Вряд ли там, за забором, у подножия маяка росли огурцы и капуста, да и вообще наши городские дела совсем не вязались в наших головах с его отшельническим образом… А это значит, что смотритель выходил в город. Шел по тем же, что и мы, улицам, проходил мимо наших калиток, ездил в наших троллейбусах, держась за те же поручни, сходя на тех же остановках. Да, о смотрителе нечего и говорить… Так думал я внизу. Не сомневался.

13

Иногда я пытался представить, глядя на далекую вышку маяка (ее верхушка была видна отовсюду, почти из любой точки города, из любого двора), что он видит, куда смотрит, за чем наблюдает? На первый взгляд, все просто: ведь маяк стоит на самом краю мола, значит, в море? Значит. Но не в море. В городе были причалы: навесные лестницы с левого обрыва вели к морю, и все, кто хотел, могли взять лодочку и прокатиться по воде. Доплывали и до мола, сбавляли ход, осторожно шли к маяку. И возле него самого уже зажмуривались, словно бы никто до них не бывал здесь, не пытался обойти маяк. Но, открыв глаза, они видели привычную картину: забор, окружавший маяк, удлинялся, вытягивался, и за одним маяком появлялся, словно выскочив из-под земли (или из воды, все же море!), новый, точно такой же маяк. Никто не успевал опомниться, как обнаруживал вдруг, что это не справа, а уже слева мол – вместе с маяком, забором и валунами, и не позади, а впереди по курсу огромный наш город, белые каменные ступени к Широкоморскому шоссе. Никто не успевал понять, уловить миг, когда же она была пройдена – линия возврата.

Нежась в постели, Сара лениво смотрела в окно. На кухне гремел посудой Джеффри. Около пяти утра он до смерти ее перепугал: вскочил и, не включая свет, натянул шорты. В бледном свете луны Толливер казался маньяком, пробравшимся в спальню к девственнице. Через час Сару снова разбудили: наступив в темноте на Боба, Джеффри выругался, как портовый грузчик. С возвращением Толливера пса выселили из спальни. Он приучился спать в ванной и до глубины души возмутился, когда в несусветную рань его потеснили и оттуда.

Все объяснялось просто: уловить этот миг невозможно. Все знали про линию вокруг города – это была граница, возвращавшая нас каждый раз домой, словно блудных сыновей, сбившихся с правильного пути. Люди жили вдали от линии – с трех сторон она проходила по морю, и только с одной – на севере – по суше. До северной границы не ходили пешком – далеко, да и незачем. Возле нее не строились, да в нашем городе не строились вообще: все жили сообща со своими недалекими, в своих зеленых дворах. Возле северной границы и стояла та самая Башня.

Ходили слухи, что смотритель в ней бывал. И – единственный из всех живущих – вновь возвращался в город. Чтобы спрятаться в своей крепости. Отмирал ли смотритель? – что за вопрос, в конце концов, ведь все люди отмирают – и кто сменял его? Откуда этот «кто-то» появлялся? Такие вопросы были слишком сложны в нашем простом и, в общем-то, добром городе и редко кого занимали. До поры меня интересовало лишь одно: что он видит там, на линии разрыва, бесконечно всматриваясь вдаль? Такой же маяк напротив, только пустой? Или море, как все мы, – бескрайнее море за маяком, которое не переплыть, не изведать? Я долго смотрел вдаль, пытался представить. И не представлял.

И все-таки Сару радовало присутствие Джеффри. Ей нравилось среди ночи чувствовать тепло его тела. Нравились его голос и запах миндального лосьона, которым он мазал руки. А больше всего нравилось, когда Толливер готовил завтрак.

Среди тех, кому вообще было дело до смотрителя, ходили слухи, что он видит то, что за линией. Те, кто такое говорил и в это верил, были все как один похожи друг на друга: нервные, худые, они ходили в старых одеждах и обгрызали ногти, постоянно озирались по сторонам, избегали транспорта, да и вообще не появлялись лишний раз на улицах. В хозяйстве от таких, как правило, тоже толку было немного. Эти люди твердили, что за линией возврата есть некий другой мир, в который нас не пускают и в который нам не особо-то надо… «Но сам факт», – говорили они, повышая на этих словах голос. Говорили о том, что секретные тоннели под землей ведут в другие города, что мир не оканчивается Севастополем… Мне было жаль этих людей. Им стоило бы следить за собою, тогда, возможно, и мысли пришли бы в порядок. Один из таких жил по соседству с нами, через два дома. «Смотритель видит, что там дальше», – бормотал он. «Конспиронавт хренов», – отмахивались мои недалекие.

Однажды он исчез, и я спросил недалеких, что с ним. Ответ папы меня удивил.

— Подними задницу и поджарь яичницу! — прокричал из кухни.

– Его пригласили в Башню.

– Но туда же зовут только лучших! – помню, воскликнул я. – Самых достойных.

Пробормотав несколько слов, от которых Кэти упала бы замертво, Сара выползла из-под одеяла. В доме было по-зимнему холодно, несмотря на яркое, золотящее озерную гладь солнце. Завернувшись в халат Джеффри, она побрела на кухню.

– Что ж, – пожал плечами папа. – Значит, и среди конспиронавтов такие есть.

Признаться, моим недалеким не было дела до Башни – как и всему городу в целом. Никто не стремился быть приглашенным и не завидовал им. Башня была данностью, о которой каждый узнавал, приходя в этот мир, и которую уносил с собой, падая с обрыва в море мертвых. Башня существовала в абсолютном, непоколебимом измерении, в отличие от всех нас, горожан, появлявшихся и исчезавших. Такой же данностью был и маяк смотрителя. Мне казалось, что это просто красиво: в городе есть маяк, а в маяке – смотритель. Ведь город начинался здесь. Как световой пучок из одной точки, вырывался он в реальность, утверждал себя, раскидывался во все стороны.

Склонившись над плитой, Толливер жарил бекон. Черная футболка подчеркивала темневший на бледном лице синяк.

– А вдруг это Точка сборки? – сказал я однажды друзьям. – Весь город собирается здесь, весь наш мир стремится к ней, вливается в нее.

Мы сидели на молу и кидали камешки в воду, соревнуясь в скорости. Справа от меня полулежала, маня своим прекрасным телом, красавица Евпатория, и ветер трепал ее золотистые волосы. Крепыш Инкерман стоял за моей спиной и замахивался.

— Я догадался, что ты проснулась.

– Конечно, стоя ты меня уделаешь, – заметил я. – А ты попробуй сидя.

Помню, как он увлекся тогда – даже не стал кидать камень, присел рядом, взволнованно заговорил:

— Неудивительно, с третьего-то раза! — проворчала она, гладя ластящегося к ней Билли. Боб развалился на диване, свесив лапы.

– Я, кажется, понял тебя. Это как выключить лампу в погребе, да? Ведь свет – он не принадлежит себе, его хозяйка – лампа. Она как бы выпускает его погулять. Ну, как тебя в детстве мама.

Мама была главной из всех недалеких, сколько бы их ни было; ближе к ней стоял папа, а уже вокруг них – у кого были – все остальные. Со словом мамы не спорили, а если и пытались, это было бесполезно: не пустила – значит, не пустила. Разговор с мамой – очень короткий, даже у папы. Так уж у нас было принято.

Старый кот Бубба гонялся за кем-то в саду.

– Мальчики, вы такие глупости говорите, – развернулась к нам Евпатория. – Но такие красивые глупости…

– Была бы здесь Фе, она б поддержала, – заметил я.

Джеффри уже достал яйца и положил их рядом с миской. Сара начала их разбивать, стараясь не измазать стол белком. Понаблюдав за ее мучениями, Толливер махнул рукой:

– Была бы здесь Фе, ты говорил бы другие глупости, – рассмеялась девушка.

– Тори, послушай. – Инкер напрягся, словно боясь потерять мысль. Или, вернее, свет своей мысли.

— Сядь, отдохни!

– Вся во внимании, – Евпатория расплылась в улыбке.

– И вот этот свет, который заливает черное пространство погреба, лампа, выключаясь, как бы зовет домой. Она собирает его – свет ведь не просто исчезает, он собирается обратно, в лампу.

Доктор Линтон опустилась на табуретку, глядя, как он наводит чистоту.

– Ну, примерно, – кивнул я. – Так и маяк, может быть, собирает город. И однажды мы все соберемся в точку – в эту исходную точку.

– Но зачем? – удивилась девушка.

— Что, не спалось? — спросила она, будто сама не знала.

– Мы с Фи думаем, что так был создан наш город, – сказал Инкер. – Он вырвался из маяка, словно пучок света из лампы. Но ведь любая лампа гаснет, и тогда…

Знали ли мы, что еще не раз вспомним тот разговор о лампах? Что это совершенно из ниоткуда взявшееся в наших головах сравнение получит удивительное и невероятное продолжение? Ну конечно же нет.

— Нет, — покачал головой Джеффри, бросив тряпку в раковину.

– Никто не знает, как был создан город, – возразила Евпатория. – Но Точка сборки – это, пожалуй, красиво. Пусто, но красиво. А я – за красоту.

– Согласен, – улыбнулся Инкер и, присев, попытался обнять девушку. – Тем более за такую, как твоя.

Его беспокоило дело, а еще больше — помощница. Сколько лет он знал Лену Адамс, столько же переживал и волновался. Сначала из-за несдержанности во время патрулирования и агрессивного поведения при арестах. Потом из-за некомпетентности и желания любой ценой стать лучшей в участке. Джеффри обучал ее с особым тщанием, прикрепил к Фрэнку, но при этом лично опекал, готовя к должности, которую, как казалось Саре, девушка никогда не сможет занять. Лена была слишком прямолинейной, чтобы руководить, и чересчур эгоистичной, чтобы подчиняться. Еще двенадцать лет назад Сара была убеждена, что даже в зрелом возрасте Салена Адамс не изменится. Сейчас удивлял только отвратительный вкус в отношении мужчин: надо же, связалась со скинхедом Итаном Грином!

Я вздохнул, наблюдая за ним. Инкерману здесь ничего не светило – уж я-то знал точно, что он совсем не в ее вкусе. Евпатория отстранилась и нахмурилась.

— Собираешься поговорить с Леной? — спросила Сара.

– Давайте так и будем говорить теперь: Точка сборки, – предложил я. На самом деле просто хотелось прервать неловкое молчание. – Ну, в нашей компании.

– Точно! – подхватил Инкерман. – И пусть все гадают, что это. Мама, я на Точку сборки… Точку сборки? Сынок, а это не опасно? – Он захохотал.

— Она слишком умная, — невпопад проговорил Джеффри.

Помню, отсмеявшись, я спросил тогда:

– Но если маяк – Точка сборки, что же тогда делает смотритель?

— Не понимаю, как жестокое обращение связано с наличием ума или его отсутствием…

– Как что? – удивился Инкер. – Собирает.

– Тогда его правильнее называть собирателем, а не смотрителем. И что будет, если он вдруг пожелает разобрать город?

— Поэтому, на мой взгляд, Коул и не брался за Ребекку. Она непомерно упрямая и своенравная. Он не трогал тех, кто мог дать отпор.

Инкерман долго смотрел в сторону маяка, сложив на груди руки. А потом не выдержал и прыснул со смеху.

– Нет, – сказал он тогда. – Так мы до такого договоримся… Ну его нафиг, ребят…

— Брэд до сих пор прочесывает катугские леса?

Я и теперь смогу рассказать о смотрителе совсем немного. Все, что стоит о нем узнать, умещается в нескольких словах. Скажи кто-нибудь их мне тому, беззаботно прожигавшему жизнь, я бы просто не понял. Не поймете и вы, так что я их скажу позже. Да и не главный он в этом рассказе, смотритель. Главный в этом рассказе – я. Так уж вышло, я этого не хотел.

Странно все это объяснять – никому внизу и в голову бы не пришла такая мысль: рассказывать о городе, в котором ты живешь. Зачем? Ведь все и так знают – и о городе, и о городской жизни. Уже в ласпях, куда водили нас, едва научившихся говорить, недалекие, чтобы мы не мешали их тяжкой работе, нам объясняли, что нет городов, кроме нашего. Об этом говорили нам, только вышедшим в мир, глубоко пережившие, не способные уже к чему-то большему, кроме как присматривать за нами, севастопольцы. Поживее было в артеках – туда мы поступали, покрупнев и окрепнув в ласпях: там пожившие и люди с жильцой учили нас жизни и знаниям, рассказывали о былом нашего мира, но мы уже и сами начинали соображать, собственными головами. К тому же в артеках мы не только кучковались в тесных комнатах, внимая скучным речам, но иногда отправлялись гурьбой к самым важным местам города. Линии возврата со всех сторон Севастополя убеждали в том, что наш город единственный, крепче любых разговоров. Да и вправду, о чем говорить еще, когда несколько раз пройдешь линию туда и обратно: все ведь понятно, все очевидно.

— Да, — апатично отозвался Джеффри, будто и не надеялся, что поиски дадут какой-то результат. Судя по несвязным ответам, все его мысли занимал десятник соевой фермы. — Ребекка пожаловалась бы матери, а Эстер… Эстер перегрызла бы Коннолли горло! — На левой руке Джеффри до сих пор носил тугую повязку, но и одной правой он очень ловко разбивал яйца в миску. — Коул бы не рискнул.

Но после всего, что случилось со мной и о чем будет эта история, сложно молчать. Я знаю теперь: есть что-то еще. Что за место, куда я попал, мне лишь предстоит выяснить. Но сначала нужно ответить: откуда я? У вас ведь всегда так спрашивают… Я бы вернулся в свой город, но дороги туда нет, или просто о ней не знаю; скучаю по своему городу, и с той самой поры, как меня разлучили с ним, нет слаще слова, чем его имя, означавшее с тех самых пор, как я впервые открыл глаза, мир.

Я из Севастополя. Единственного города в мире.

— У хищников врожденная способность выбирать жертв, — согласилась Сара, думая о Лене. Искореженная трагическими обстоятельствами жизнь сделала ее легкой добычей для Итана и подобных ему. Нетрудно догадаться, как все произошло, но, зная Лену Адамс, Сара никак не могла в это поверить.

— Мне всю ночь снилась агония Коннолли и паника в его глазах, когда он догадался, что происходит. Боже, какая ужасная смерть!

Пустырь

В компании нас было пятеро. Нет, как это со всеми бывает, конечно, к нам прибивались и новые люди – знакомились с кем-то, общались. Но почему-то их хватало ненадолго – возвращались к своим огородам, придумывали что-то: мол, потом, заняты; а сами вновь садились на крыльце смотреть в бесконечное небо. Я не осуждал их – у каждого свой интерес. Но вот они… те, кто не желал ничего, кроме тихой жизни, не тревожил себя впечатлениями, никогда не бывал у моря и не гулял возле Башни, не проходил возвратную линию, не катался, в конце концов, ни на чем, кроме троллейбусов и скучной нашей ветки метрополитена, протянутой в точности под Широкоморским шоссе… У них и не было мысли о том, что они теряют что-то в жизни – или попросту не видят. Многие смотрели на нас косо, когда мы возвращались уставшие с прогулки – небольшого городского приключения, заряженные друг другом, неизвестными им впечатлениями, пропитанные воздухом городских границ…

— С Эбби случилось то же самое, — напомнила Сара, — только она была одна, в темноте и не понимала, что с ней творится и почему.

– Опять катались? – слышал я усталый, но беззлобный вопрос что от своих недалеких, что от соседей и знакомых. Бывало, я им рассказывал, спеша, давясь от удовольствия, жестикулируя, о том, как прекрасен наш город в его отдаленных краях, о маяке и лодках, о том, как чист и опьяняющ воздух, когда ты мчишь на скорости к краю света, и мелькают чужие дома, подземные переходы, светофоры, а ты летишь… Как замечательны друзья мои, как трепетно и жадно впитывают они данный нам всем общий мир, как любят его и друг друга… Но случилось так, что усталость поселилась и во мне. Я смотрел в их глаза и понимал, какой их устроит ответ: молчаливое согласие, кивок.

— Уверен, он все знал, — твердил свое Джеффри. — Ну, или под конец догадался!

– Ну типа того, – произносил я.

– Когда же вы успокоитесь? – говорили каждому из нас. – Что же вам не сидится, в небо не смотрится?