Гарри захохотал:

— Я же говорил, что ты — лжец! Ты сам не веришь в то, что говоришь! Даже себе ты боишься сказать правду. Даже себе!

— Перестань! — казалось, дона сейчас хватит удар, он покраснел и схватился левой рукой за грудь. — Прекрати! Замолчи! Заткнись!!!

Гарри внезапно успокоился. Он с некоторым удивлением смотрел на отца.

— Ты злишься на меня? Почему? Не потому ли, что я сказал правду? Не потому ли, что я был счастлив хотя бы месяц, в то время как у тебя кроме твоей семьи ничего нет?

— Прекрати!!! — сорвался на визг Джакопо Салотти. — Прекрати немедленно! Сейчас же! Я приказываю!

— Ты боишься, — вдруг догадался Гарри. — Ты боишься меня!

— Перестань! Заткнись ты, ублюдок!!!

Визг дона напоминал уже вой умирающей собаки. Неожиданно для всех, в том числе и для себя, Гарри начал наступать на отца.

— Я понял! Ты боишься! Боишься, потому что я свободен! А ты — раб! Ты делаешь то, что от тебя требуют! Семья, доны, обстоятельства твоей дерьмовой жизни! Боишься потому, что я был счастлив...

— Прекрати!!! Заткнись!!!

— А ты — нет! — продолжал наступать на отца Гарри. — Ты боишься потому, что я способен полюбить, а ты — нет! Ты боишься потому, что я человечен, а ты — нет!!! В твоей жизни нет ничего, кроме крови, грязи, дерьма и страха! И даже лежа на смертном одре, ты будешь бояться!!!

— Прекрати!!!

— Тебе нечего вспомнить, кроме убийств, шлюх и толпы «горилл» вокруг.

Гарри подошел к отцу вплотную и заглянул в его перекошенное лицо.

— В твоей жизни...

Он не успел договорить. Пуля, выпущенная из «магнума’38», разорвала ему сердце. Гарри секунду удивленно смотрел на дымящийся револьвер, зажатый в руке отца, а затем пошатнулся и рухнул на темный ковер, приглушивший звук падения.

— В моей жизни был ты, — беззвучно прошептал дон.

Луччи поднялся со своего кресла и, подойдя к Салотти, осторожно коснулся его плеча. Тот дернулся, словно от удара током.

— Дон, — почтительно прошептал consigliori, — успокойтесь. Вы поступили правильно.

— Позвони Тони, — хрипло выдавил из себя тот. — Ты знаешь, что сказать ему. Знаешь... что сказать.

— Да, — кивнул Луччи.

— Надо быть милосердным, — бесцветно проговорил Салотти, не отрывая взгляда от мертвого тела сына. — Они любили друг друга. Когда- то. Теперь у меня нет сына.\' Но надо быть милосердным.

— Я понимаю, — вновь кивнул consigliori. — Я все понимаю.

— Сделай это Винс... для меня...

— Конечно, дон.

— Иди, — прошептал Салотти. — И пришли людей. Нужно убрать мальчика отсюда. Негоже ему лежать здесь. Иди, Винс.

Винцент Луччи вышел из гостиной и торопливо направился к телефону.

* * *

Аэропорт Логана был переполнен. Здесь толпилось столько народу, что хватило бы, чтобы возвести «живую» изгородь от Вашингтона до Лос-Анджелеса. Терминал «В», расположенный прямо напротив автомобильной стоянки, бурлил. Он был самым многолюдным.

Лион попросил таксиста остановиться у больших стеклянных дверей терминала и помог Джастине выйти на улицу. Затем, уже вдвоем, они подхватили Барбару.

Девушку пошатывало. Она выглядела очень уставшей. Ее отсутствующий взгляд замер на какой-то невидимой точке впереди девушки.

Лион торопливо протянул таксисту две стодолларовых купюры, и тот с благодарностью принял их. Сумма, заплаченная «щедрым господином», превышала реальную плату за проезд по меньшей мере на сорок долларов.

— Спасибо, мистер! — крикнул таксист ему вслед.



Лион проводил женщин в здание терминала и усадил на места для пассажиров.

— Джас, тебе придется присмотреть за девочкой, пока я схожу за билетами, — сказал он. — Это не займет много времени.

— Конечно, Ливень, — Джастина кивнула.

— Я быстро, — пообещал Лион и направился к видневшейся в дальнем углу огромного зала стойке авиакомпании «Скаймастер».

Джастина посмотрела на дочь. Жалость тронула ее сердце, но слез у женщины уже не осталось. Душа Джас напоминала огромное пепелище. Все, что было у нее в жизни, рухнуло вчера, оставив после себя лишь дымящиеся развалины. Мир, солнечный мир, такой прекрасный, добрый, яркий, исполненный сбывшихся фантазий и счастья, вдруг превратился в кошмар наяву.

«Сколько боли... Сколько боли...», — подумала Джастина.

Барбара сидела прямо, словно внутри у нее появился железный стержень. Она не оглядывалась и никак не реагировала на окружающее. В ней вдруг угасла искра жизни, которая наполняет тело и делает его живым, способным любить и сострадать, смеяться и плакать. Глаза, тусклые, подернутые серой пленкой отстраненности, не двигались. Сцепленные «в замок» руки бесчувственно лежат на бедрах. Даже грудь почти не вздымается.

У Джастины создалось впечатление, что Барбара не дышит.

— Как ты себя чувствуешь, доченька? — спросила она девушку.

— Я умерла, мама, — вдруг тускло сказала та. — Я умерла. Они уже здесь. Мне пора идти.

— Кто, милая?

В душе Джастины шевельнулось сострадание. Хотя на пути ее чувства моментально возникла подсознательная преграда: из-за Барбары убили человека. Она сама согласилась на это...

— Они...

Голос девушки стал тихим, сошел почти на шепот. Джас с трудом различала его в монотонном гуле толпы.

— Они... — повторила Барбара. — Люди без лиц. И все здесь залито кровью. Все. И платье Элен тоже. И мое. Я умерла, мама. Неужели ты этого не видишь?

Острая, как спица, жалость пронзила сердце матери. Она обняла дочь, привлекла к себе и начала укачивать ее, как младенца.

— Господи... — шептала она. — Господи...

И неожиданно слезы хлынули у нее из глаз. Соленые дорожки сползали по щекам Джастины и падали в волосы Барбары, замирая на них капельками росы.

Полицейский автомобиль обогнул терминал «А» и медленно покатился по парковочной дорожке мимо метеобашни, диспетчерской вышки, к терминалу «В». Сидящий за рулем патрульный внимательно вглядывался в людской поток. Еще один полицейский примостился рядом с ним на переднем сиденье. Сзади, на сиденье для задержанных, вольготно развалился громила в сером плаще. Все трое ощупывали толпу настороженными взглядами.

У терминала «В» машина остановилась. Водитель снял с панели рацию.

— «Центральная»? Это «двадцать седьмая». Проверь, когда ближайший рейс на Сидней?

— Подожди, «двадцать седьмая». Ага, вот. В одиннадцать шестнадцать. Рейс ноль-два-четыре, компания «Скаймастер».

— Отлично. Спасибо, «Центральная».

Водитель наклонился вперед и принялся рассматривать таблички с названиями авиакомпаний, укрепленные за огромным витринным окном.

— «Дельта», «Америкэн иглз», «Ю. С. Экспресс»... Ага, «Скаймастер», терминал «В». Похоже, мы обратились по адресу, парни. Пошли!

Все трое вышли из машины и зашагали к стеклянным дверям...

... Лион протянул улыбающейся девушке кредитную карточку и получил три пестрых билета с изображенной на них эмблемой авиакомпании и надписью: «Скаймастер».

— Три билета до Сиднея, первый класс, рейс ноль-двадцать четыре, вылет в одиннадцать шестнадцать, — сообщила девушка, возвращая карточку бледному Лиону.

Тот кивнул.

— Благодарю вас, мисс.

— Пожалуйста. Мы будем рады увидеть вас еще раз в числе наших пассажиров.

Улыбка ее стала еще шире.

«Этого не будет, — подумал про себя Лион. — Никогда. Думаю, мы больше не ступим и шага из Дрохеды».

Сунув билеты и карточку в карман, он повернулся и почти налетел на крепкого, рыжеволосого ирландца в полицейской форме. Тот коснулся пальцами козырька фуражки:

— Прошу извинить. Мистер Хартгейм?

— Да, — подтвердил Лион. — Это я.

— Вам необходимо пройти в медпункт. Это в соседнем терминале.

— А что случилось?

— С вашей дочерью что-то произошло. По- видимому, какой-то приступ на нервной почве. Точно не знаю.

— О, Господи, — выдохнул Лион. — Где это, вы говорите?

— Терминал «А». В правом дальнем углу увидите вывеску.

— Спасибо, офицер.

— Не за что. Поторопитесь, они там.

— Они?

— Конечно. Ваша дочь и жена, — кивнул ирландец.

— Ах, да, конечно. Разумеется. Еще раз спасибо, — торопливо пробормотал Лион и, расталкивая толпу, побежал к дверям.

Теперь по плану ирландец должен был идти к машине и ждать остальных, но он вместо этого принялся крутить головой, отыскивая кого-то в бурлящей круговерти туристов. Наконец, он нашел того, кого искал, и быстро направился в зал.

... — Миссис Хартгейм?

Джастина подняла глаза и с удивлением увидела невысокого коренастого патрульного. Тот нависал над ней, глядя женщине в лицо. Фу- ражка на его голове сидела неровно, с каким-то пижонским шиком.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Мистер Хартгейм, Лион Хартгейм ваш муж?

— Да. Что с ним? — встревожилась Джастина.

— Он упал и сильно повредил голову.

Женщина застонала, прикрыв глаза.

— Не беспокойтесь, это не очень серьезно. Но все-таки вам лучше пройти к нему. Он в медпункте, в терминале «А». Как войдете, направо и в дальнем углу.

— Но... Господи, у меня дочь...

— Не волнуйтесь, миссис, я могу побыть с ней, пока вы сходите к мужу.

Джастина нерешительно переводила взгляд с патрульного на Барбару. Ей не хотелось оставлять дочь одну, но Лион... ему плохо. Что же делать?

— Не переживайте, мэм, — улыбнулся патрульный. — У меня у самого две дочери. Я пригляжу за девушкой. Все будет о’кей.

— Хорошо. Спасибо, — Джастина встала. — Только, пожалуйста, не оставляйте ее одну. Ей очень плохо.

— О’кей. Конечно, мэм.

— Спасибо.

Джастина побежала к выходу.

В ту же секунду из толпы вынырнул высокий здоровяк, держащий руки в карманах серого плаща. Он пружинящей, упругой походкой подошел к девушке и, оглянувшись, откинул полу плаща в сторону. Карман в нем оказался сквозным. В руке его был зажат пистолет с удлиненным глушителем стволом.

Барбара смотрела прямо в черный провал ствола, но на лице ее не отражалось эмоций. Это было лицо уже умершего человека.

— Пока, крошка, — буркнул убийца.

Два выстрела: один — почти неслышный, второй — напоминающий удар в барабан, грохнули практически одновременно. Убийцу отшвырнуло в сторону. Падая, он, правда, успел повернуть голову и заметить стоящего в двух шагах слева рыжеволосого ирландца и «спешл детектив» в его руке. А через мгновение убийца, Тони, уже коснулся пола, ударившись виском о чей-то ботинок. Но этого ему почувствовать было не дано.

Пуля, выпущенная из «беретты» с глушителем, прошила ключицу, легкое и задела сердце Барбары. Но, как ни странно, девушка не чувствовала боли. Совсем. Она сползла с кресла и лежала, глядя в потолок, на котором сияли белым люминесцентные лампы. Белым, не окрашенным кровью.

Кровь была на полу. Ее кровь. Большая лужа, становившаяся с каждой секундой все больше и больше.

И Барбара вдруг улыбнулась.

«Мне пора. Я иду, — подумала она. — Там ведь нет крови?»

Кто-то склонился над ней, и уже угасающим взглядом девушка успела увидеть плачущую мать и отца. Барбара хотела улыбнуться им и сказать, как ей хорошо, потому что она уходит не в кровь, а в белоснежное сияние рая. Но не успела...

Джастина стояла посреди замершей толпы и плакала, плакала, плакала. И слезы текли по ее щекам...

Потом, через какое-то время, они встретятся там, где не будет алого, а будет только белое, и где птицы не бросаются грудью на шипы, а просто поют, и где все любят друг друга.

Это будет потом, позже. Но обязательно будет.

День, когда они войдут в рай.