– Профессор только к утру смог заснуть, так ослабел. И супруга его тоже всю ночь глаз не смыкала, беспокоилась за мужа. Брунгильда Николаевна, напротив, с утра была очень бодра и весела, чувствовала себя превосходно, поехала навещать профессора Глиссера. Мура, то есть Мария Николаевна, тоже собиралась на свои Бестужевские курсы.
– Ничего удивительного, – заявил следователь, – недаром о девицах сложена пословица «волос длинный, ум короткий». Я бы добавил, и память короткая. Проснулись и защебетали, и запорхали по жизни. Беззаботные, как пташки. Впрочем, шучу. – Следователь плавно переменил шутливый тон на серьезный, заметив невысказанный протест на лице доктора. – Дочери профессора Муромцева как раз представляются мне барышнями серьезными. А нет ли какой-нибудь соперницы у Брунгильды Николаевны?
Неожиданный вопрос Вирхова лишил доктора дара речи.
– Ну, может быть, кто-то из воздыхателей девушки нравится кому-то другому – голос-то в телефонной трубке был женский, правильно я говорю? Может, хочет соперница извести профессорскую дочку?
– Мне ничего об этом неизвестно, – буркнул доктор. – Да и Брунгильда Николаевна держит всех воздыхателей на почтительном расстоянии. У нее одна музыка на уме. А если гаковым считать и меня, то не знаю ни одной девушки, которая могла бы претендовать на мое сердце.
– Понял, понял, не серчайте, – заторопился следователь, почувствовав неловкость ситуации, – просто перебираю все варианты – по профессиональной привычке. Ну что ж, если узнаете что-нибудь новенькое в связи с этим странным звонком, не сочтите за труд сообщить, буду весьма признателен. А я со своей стороны позабочусь о том, чтобы у вас была возможность посетить заседания Конгресса криминалистов. Не забыл о вашей просьбе, выполню.
– Благодарю вас, Карл Иванович, что выслушали, – с чувством пожал руку следователю доктор Коровкин. – Теперь я даже немного успокоился, нет грызущей тревоги.
– Ну вот и хорошо, славно, – улыбался Карл Иванович, провожая гостя до дверей.
Но открыть двери ему не удалось, потому что они сами внезапно распахнулись перед ним.
На пороге стоял взволнованный письмоводитель и переводил взгляд с начальника на гостя.
– Говорите же! – нетерпеливо рявкнул Вирхов.
Письмоводитель непроизвольно вытянулся, опустив руки по швам:
– Звонили из «Фортуны», от Порфирия Федулова. Там в одном из кабинетов найдено мертвое тело. Женское. По словам хозяина, украшения с жертвы исчезли. Официанту она сказала, что у нее назначена встреча с господином Апышко.
Глава 6
Мария Николаевна Муромцева, барышня восемнадцати лет, сколько себя помнила, всегда любила я в теплые солнечные дни сентября приходить в Летний сад: шуршать листиками, как она это называла. Дубовые, кленовые, липовые листья – бледно янтарные, золотисто-багряные, пурпурные, ржавые, – они выстилали обширные лужайки между темными стволами старых деревьев, целиком покрывали широкие дорожки центральных аллей и узкие – боковых. Узорчатые разноцветные листья неторопливо плыли по Лебяжьей канавке, Фонтанке, Карпиеву пруду. Осторожно покачиваясь, словно ища опоры в неярких солнечных лучах, пронизывающих весь сад, листья опускались с высоких, уже заметно поредевших крон на плотный цветной покров, добавляя новые шгрихи к его узору. На гранитные постаменты, на обнаженные мраморные плечи обольстительных античных богов и богинь, населяющих все уголки Летнего сада, на урны и скамейки – листья летели и летели...
Каждый год в сентябре, гуляя по строго прочерченным аллеям, Марья Николаевна специально поддевала носками ботинок неплотные слои палой листвы , чтобы услышать грустное протяжное шуршание. А обойдя весь сад и в полной мере насладившись осенними шепотами, отыскивала уединенный уголок, чтобы посидеть еще несколько минут в полной тишине.
Вот и на другой день после семейного праздника она не смогла отказать себе в удовольствии пошуршать листиками в Летнем саду. Пошуршала, – и удобно расположилась на скамейке, повернув лицо к нежаркому солнцу. Но всласть понежиться не удалось.
Звук приглушенного шлепка заставил ее обернуться: большой кленовый лист шафранового цвета еще вздрагивал на груди нагой мраморной женщины; поколебавшись с мгновение, он плавно заскользил вниз, к постаменту. Мура обежала глазами знакомую статую «Зодчество»: в руках обнаженная женщина держала чертеж, циркуль и лекало. Девушка перевела взгляд на другую статую, «Навигацию», симметрично расположенную на круглой площадке, образованной перекрестьем аллей. Одной рукой «Навигация» прижимала к обнаженному бедру компас, другой – карту, прикрывающую ее голые ноги. Мура задумалась: а как могла бы выглядеть фигура, олицетворяющая «Фотографию»? То, что древние греки, обязательно создали бы такую статую, будь фотоаппарат изобретен ими, Мура не сомневалась. Правда, вряд ли древние греки позволили бы своим женщинам заниматься фотографированием.
Мария Николаевна Муромцева тяжело вздохнула: и в начале двадцатого века, несмотря на эмансипацию, о которой много говорят, такое безобидное занятие, как фотографирование, считается не вполне приличным для благовоспитанной барышни! Она пока безрезультатно просила родителей купить ей фотоаппарат. Они отказывали, а ее лично фотогра\"фирование очень занимало, и служащие фотосалонов и фотомагазинов охотно рассказывали ей об аппаратах, негативах, объективах, об освещенности, о фотографировании под водой и даже о том, как умело сделанные снимки помогают полиции. Она и сегодня, воспользовавшись тем, что лекцию профессора Тураева о Древнем Египте отменили, отправилась с Васильевского острова в Адмиралтейскую часть через Неву, на темно-синем пароходике «Финляндского общества», и успела по дороге в Летний сад заглянуть в фотосалоны. В начале Невского проспекта их было несколько – особенно ее влекли салон Бергера и магазин «Иоахим и КЇ», торгующий фотографическими и канцелярскими принадлежностями..
Безнадежно вздохнув, Мура еще раз придирчивым взглядом обвела прекрасные, словно светящиеся изнутри статуи, и решила, что античные красавицы действительно раза в два толще Брунгильды. Если и есть сходство, то только в преисполненном внутренней силы и покоя выражении лица. Впрочем, вот уже как два дня Брунгильда явно утратила душевное равновесие.
Неужели ее сестра, благоразумная Брунгильда, действительно влюбилась с первого взгляда?
Мура прикрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти облик юного гостя художественного критика Стасова. Можно ли было назвать Глеба Тугарина красивым? Пожалуй, скорее необычным: темные, чуть раскосые глаза, светлые волосы, удлиненное лицо со впалыми щеками. В его внешности было что-то чуть-чуть не правильное, но именно оно и придавало лицу юноши необычное и таинственное выражение. Несомненно, он тоже с первого взгляда влюбился в Брунгильду – иначе зачем бы он, как зачарованный, целовал ее ботик?
Да, он смотрел только на Брунгильду, и Муре было немного грустно, что она сама до сих пор не влюблена.
Но Брунгильда! Мура хорошо знала свою старшую сестру и всегда могла заметить у нее даже ничтожные и тщательно скрываемые признаки волнения! А тут! Брунгильда ничего не слышала во время отцовской беседы с искателями его химических консультаций! Дома вела себя странно: бегала в прихожую и любовалась на свои ботики! Удивительно, что не положила себе под подушку! И сегодня, уходя из дома, их не надела, приказала Глаше их не трогать – наверное, для того чтобы та не стерла случайно драгоценный след поцелуя!
Да и вчера, в день своего рождения Брунгильда была явно не в своей тарелке. Она не спит уже две ночи. Вчера, бледная и потерянная, вообще долго не ложилась в постель, сидела в комнате с отчужденным лицом. А когда легла, битый час смотрела в потолок, закинув руки за голову: она так делала всегда, когда хотела удержать слезы. Но, притворившись спящей, Мура все равно слышала редкие всхлипы сестры. Над чем же та проливала слезы в свой день рождения? Сестра что-то скрывает. И почему Брунгильда не влюбилась в Клима Кирилловича? Он намного симпатичнее незнакомого Тугарина, спокойный и надежный...
Неожиданно Мура услышала сухой щелчок и негромкий мужской смех. Она встрепенулась: слишком долго сидела с закрытыми глазами, предаваясь размышлениям, и не заметила, как неслышно подкрался к ее убежищу юный фотограф – теперь он стоял у аппарата и тихо смеялся, приподняв шляпу.
– Простите великодушно, – сказал он, складывая штатив и делая по направлению к Муре два шага, – грех было не воспользоваться такой чудесной экспозицией. Это будет лучший портрет в моей коллекции.
– Но я не давала разрешения на съемку. – Поднимаясь со скамейки, Мура старалась напустить на себя рассерженный вид.
– Простите еще раз, – поклонился русоголовый незнакомец, – я прошу вас заранее принять в подарок будущий портрет. Вам он понравится. Юная барышня, греющаяся на солнышке, слева от нее – портфель, справа – античная статуя с циркулем и чертежом. Разве это не великолепно?
– Но я не готовилась к съемке, – нахмурилась Мура, – не поправила прическу, платье...
– Вы убедитесь, что все выглядело превосходно: и прическа, и шляпка, – успокоил фотограф, – и если вы меня простили, позвольте представиться. Меня зовут Виктор Булла. Я вас видел в фотосалонах на Невском.
– Вы знаменитый фотограф? – растерянно спросила Мура.
– Нет-нет, что вы, – рассмеялся Виктор, – я недавно занимаюсь этим искусством. А вот мой отец действительно достиг в фотографическом деле больших высот.
– Вам повезло, что ваш отец разрешает вам заниматься фотографией, – позавидовала Мура, – а мне родители не хотят купить фотоаппарат. А с его помощью можно делать важные вещи: восстановить исчезнувший текст, обнаружить подделку документа. Или установить, что был\" написано на пропавшем из записной книжки листке. Я слышала, для этого достаточно сфотографировать следующий листок, на котором остаются незаметные для простого глаза следы от нажатия карандаша. А вы не пробовали?
– По правде говоря, ничем подобным я не занимался. Но теперь, после вашего рассказа, попробую. А почему это вас интересует? Мне казалось, что фотографические экспертизы – дело полиции.
– Может быть, – легко согласилась Мура. – Но они важны и для истории. Я ею занимаюсь, и меня интересует: а нельзя ли сфотографировать каким-то образом древний пергамент так, чтобы на нем проступил текст предыдущей записи?
– Что вы имеете в виду?
– Я говорю о палимпсестах. В древности монахи писали на пергамене. Потом другие монахи считали этот текст ненужным, стирали написанное пемзой и снова писали поверх стертого что-то свое.
– Теперь я понимаю, почему нашел вас в обществе античных скульптур! Вы думаете об очень серьезных вещах. Примите уверения в искреннем моем почтении, – снова поклонился Виктор. – По какому адресу я могу направить вам портрет?
Мура назвала свое имя и адрес и улыбнулась новому знакомому, который, прощаясь, вручил ей свою визитную карточку, заверив, что готов оказать ей помощь в любом деле. Он приподнял круглую черную шляпу и, осмотревшись по сторонам, нырнул в небольшой проем полуосыпавшегося боскета: пригнувшись, прокрался, как хищник, за добычей – очередной жертвой своего фотообъектива.
Мура постояла еще с минуту около скамейки и медленно направилась к выходу, туда, где на фоне голубого осеннего неба четко вырисовывались черно-золотые звенья строгой ажурной решетки, ритмично чередующиеся с розово-пепельными гранитными колоннами, увенчанными вазами и урнами.
Она миновала мраморную часовню, установленную там, где Александр II был чудесным образом спасен от пули злоумышленника Каракозова, прошла сквозь боковые ворота и оказалась на набережной.
Подумав, приблизилась к пролетке, стоявшей в ожидании седоков. На козлах сидел молодой парень в аккуратном армяке темно-синего цвета, из-под низенькой грибообразной шляпы выбивались темные кудри. Он повернул к девушке свое загорелое обветренное лицо и подождал, пока она усядется и назовет адрес.
– Живо домчим, – расцвел он в улыбке, – не извольте беспокоиться. Мы, новогородцы, люди быстрые.
Он еще раз посмотрел выжидающе на пассажирку: смущенная Мура неожиданно для себя откликнулась на его фразу лишним вопросом:
– Ты, братец, новгородский будешь? Это и наши родные края.
– Так точно, барышня, – с готовностью ответил, трогаясь с места, парень, – со Старорусского уезда. А село наше называется Успенки.
Парень тряхнул черными кудрями, выпрямил спину, ласково гикнул – и пролетка покатилась от Летнего сада.
Девушка смотрела по сторонам и мысленно старалась представить себе, что ее ждет дома, если она опоздает. Мама не должна беспокоиться, Мура предупреждала, что может задержаться. Хорошо, если папа не вернулся из своей лаборатории, в которую отправился, несмотря на бессонную ночь. А то он будет сердиться и ворчать.
Мура, как и в детские годы, несмотря на огромную любовь к отцу, побаивалась его.
Когда молодой извозчик лихо осадил свою лошадку около ее дома, Мура велела ему подождать и поднялась в квартиру за деньгами.
Дверь ей открыла встревоженная Глаша с припухшими, словно от слез, глазами.
– Глаша, возьми, пожалуйста, у мамы деньги и спустись заплатить извозчику, – попросила Мура, недоумевающе вглядываясь в лицо горничной.
Глаша молча помогла барышне снять пальто и ботики, молча повернулась, заглянула в гостиную и уже через минуту направилась к подъезду.
Мура нырнула в ванную комнату, вымыла руки, пристрастно оглядела себя в зеркале – мелкие веснушки вокруг прямого тонкого носика так и не исчезли с лета – и только после направилась в гостиную.
– А где Брунгильда? – спросила она, подходя к устроившейся на диване матери и целуя ее в висок. Отец сидел в кресле и лишь слегка приподнял на звук голоса младшей дочери массивную, кудлатую голову, потом снова погрузился в размышления, сжав виски ладонями.
– Мурочка, наконец-то хоть ты дома, – всхлипнула Елизавета Викентьевна. – Я беспокоюсь – Брунгильда не вернулась. Она должна была быть дома уже три часа назад. Скоро стемнеет, а ее нет. Мы теряемся в догадках.
– Мамочка, – Мура присела на стоящий рядом стул, – рано думать о чем-то плохом. Приедет она. Пригласили в гости к подруге. Или решила прогуляться. Я тоже побродила немного в Летнем саду. А может быть, Брунгильда заглянула в магазин к Аравину, на Екатерининском канале? Там какой-то потрясающий вельветин помпадуршене продают. – Сколько же можно говорить одно и то же! – загремел голос Николая Николаевича. – Если обещала прийти в определенный час, надо приходить именно в этот час! А не на три часа позже! И не бегать за тряпками! Простейшее правило поведения! Элементарная форма уважения к близким! Есть и телефон: возникли непредвиденные обстоятельства – протелефонируй, сообщи, где ты, чтобы никто не волновался.
– Да, Мурочка. – Елизавета Викентьевна безуспешно пыталась взять себя в руки, дыхание ее прерывалось. – Мало ли опасностей подстерегает девушку в городе? Можно попасть под пролетку, под конку. Такие случаи почти каждый день происходят. А вдруг ей стало плохо? Вчера она была такой бледненькой, да еще этот несуразный звонок и обморок. И жуткие рассказы о Рафике. Брунгильда никогда не опаздывала к условленному часу.
– Да, на нее не похоже, – подтвердила Мура. Она посмотрела на напольные часы, отметив, что сама, слава богу, успела вернуться домой к обеду, вовремя. Но что же случилось? Что задержало сестру?
– Не позвонить ли в полицию? – робко предложила профессорская жена.
– Ни в коем случае! – вскрикнул профессор, и добавил уже тише:
– Рано будоражить официальные учреждения. Хотя предчувствия у меня нехорошие. Не первый день жду какой-нибудь пакости от судьбы.
– Подождем еще немного, – покорно согласилась Елизавета Викентьевна, – возможно, девочка просто задержалась.
– Никогда не думал, что двадцатилетних дочерей надо все еще учить правилам хорошего тона, – ворчливо заметил профессор.
Мура поняла, что отец пытается отогнать от себя тревожные подозрения.
– Мурочка, повтори, пожалуйста, что сказала. Брунгильда тебе, уходя сегодня из дома? – попросила Елизавета Викентьевна – Мне она обещала быть дома не позже двух часов.
– Ничего особенного. Несколько слов в дверях: что занятий в консерватории у нее сегодня нет, но она хочет заехать к господину Гляссеру, поблагодарить его за адрес. Сказала, скоро вернусь. И все. Ушла в хорошем настроении.
– И ее визит длится чуть ли весь день? И это называется «скоро вернусь»? – вновь возвысил голос профессор. – Не верю! Она нас обманывает! Она что-то скрывает!
– Успокойся, Николай Николаевич, – поморщилась Елизавета Викентьевна, – не кричи, и так тошно.
– Мама, а если позвонить господину Гляссеру? И Анне Николаевне Есиповой? Вдруг Брунгильда заехала все-таки в консерваторию? – осторожно предложила Мура.
– Прилично ли это? – засомневалась та.
– Звони, – решил профессор, – и так все нервы вымотали.
Елизавета Викентьевна прошла к телефону, а Мура и отец не тронулись с места, прислушиваясь к голосу матери. По ее репликам они поняли, что ни господин Гляссер, ни Анна Николаевна Брунгильду сегодня не видели.
Елизавета Викентьевна опустилась на диван, вытирая набежавшие на глаза слезы.
– Нет, решительно невозможно! – резко вскочил профессор со своего кресла. – Пора обедать. Рано паниковать!
Елизавета Викентьевна потянула звонок, сообщить Глаше, чтобы подавала обед. Мура только сейчас сообразила, что за весь день у нее не было во рту и маковой росинки.
– Глаша, ты заплатила извозчику? – спросила она немного повеселевшую горничную.
– Так точно, барышня, не извольте беспокоиться. Хотя этот извозчик, Павлушей кличут его, озорник. И плату брать не хотел, шутить изволил, что за встречу со мной сам должен заплатить господу Богу.
– Что за глупости ты говоришь, Глаша? – вздохнула Елизавета Викентьевна. – Как это заплатить Богу? Свечку, что ли поставить?
– А не знаю, барыня, только не со зла он это говорил, – продолжала горничная и виновато покосилась на профессора, застывшего у телефона с болезненной гримасой на лице, – да и парень аккуратный этот Павлуша.
– Действительно, жених хоть куда, – через силу улыбнулась Мура.
– Не собралась ли ты замуж, Глафира? – отвлеклась от своих горьких мыслей и профессорская жена.
Пухленькая Глаша зарделась и побежала накрывать на стол.
«А ведь, действительно, – подумала Мура, – если мы мечтаем о любви, почему о ней не может мечтать Глаша? Она тоже человек. И родилась не только для того, чтобы нам прислуживать. Называет себя девушкой, но возраст ее уже на исходе. Еще немного – и станет никому не нужной старой девой. А могла бы построить крепкую семью. Разумная, хозяйственная. И вполне симпатичная...» Обед прошел в напряженном молчании. Николай Николаевич со свирепым выражением лица яростно поглощал пищу, Елизавета Викентьевна ни к чему не притронулась, Мура ела без всякого аппетита, несмотря на голод.
После обеда Николай Николаевич молча удалился в свой кабинет, но уже через полчаса явился в гостиную, где сидели его заплаканная жена и поникшая младшая дочь. Взглянув на них, глава семейства сварливо воскликнул:
– Я не могу сидеть в компании плакальщиц весь вечер! Надо что-то предпринять. Надо подумать, посоветоваться. А вы своими рыданиями только сбиваете ход моих мыслей.
– Да какие же у тебя мысли, Николай Николаевич? – всхлипнула Елизавета Викентьевна. – Все скверные, плохие.
– Откуда взяться хорошим? – язвительно заметил профессор. – Оказывается, наша любимая дочь лжет своим родителям. Под видом поездки к Гляссеру отправляется неизвестно куда! Не удивлюсь, если она пошла по стопам Кшесинской! Toже артистическая натура! Тоже тянет к аристократам!
Он встал с кресла и отправился к телефонному аппарату Потрясенные Елизавета Викентьевна и Мура слышали, что он звонил доктору Коровкину с просьбой срочно приехать по делу неотложному.
– Сейчас прибудет доктор, – с гордостью заявил профессор своим обескураженным дамам, – и мы все обсудим. Он человек спокойный, рассудительный, не вам чета. Займитесь своими делами. А я позвоню Прынцаеву, пусть завтра справляются без меня, я неважно себя чувствую...
Когда у двери в квартиру раздался звонок, первым вскочил с кресла профессор. За бросившимся в прихожую мужем устремилась и Елизавета Викентьевна, она надеялась, что пришла наконец Брунгильда. За ней последовала и Мура. Но из прихожей послышался негромкий баритон Клима Кирилловича Коровкина.
Доктор и старшие Муромцевы проследовали в гостиную, а Мура задержалась, подошла к Глаше и обняла ее. Та недоуменно обернулась:
– Что, барышня? Что вы?
– Глашенька, милая, – зашептала Мура, – помоги мне. И никому не говори. Ладно?
– Не скажу барышня, вашим и так есть отчего расстраиваться. Что же вы желаете?
– Глаша, будешь провожать Клима Кирилловича, шепни ему, чтобы он завтра в 12 ждал меня в Румянцевском сквере. И скажи ему, что это – секрет.
– Хорошо, барышня, непременно, исхитрюсь как-нибудь, будьте спокойны, – озабоченно заверила ее горничная. – А вы-то вовремя придете домой после этого?
– Минута в минуту, Глаша, – пообещала Мура, – Мне кажется, я знаю, почему Брунгильды сейчас дома нет.
– Почему? – округлила темные глаза Глаша. – Шепните мне, барышня, сгораю от любопытства. Почему? И где она?
– Ее похитили! – по-прежнему шепотом ответила Мура. – Вернее, она бежала из дома. С прекрасным юношей, в которого влюбилась!
Глава 7
Клим Кириллович Коровкин, по счастью оказавшийся дома, незамедлительно откликнулся на неожиданный звонок профессора и, бросив все свои дела, примчался на Васильевский остров к Муромцевым...
Николай Николаевич, страдальчески морщась, ввел доктора в курс дела. Елизавета Викентьевна, с припухшими от слез глазами, вслушиваясь в объяснения мужа, нервно расхаживала по гостиной и время от времени приостанавливалась у окна. Отодвигая тяжелую штору, она пристально вглядывалась в освещенную неверным светом уличных фонарей улицу, а потом снова начинала свои бессмысленные хождения по гостиной. Мура, насупившись, сидела на диване и следила за передвижениями матери из-под сурово сдвинутых бровей.
– Не знаю, Клим Кириллович, стоит ли немедленно обращаться в полицию! – заключил свой короткий рассказ глава семейства. – Сбежавшая дочь профессора Муромцева... Над нами будут смеяться. Огласка погубит мою научную репутацию. $$$ – Брунгильда – моя дочь! – сердито возразила Елизавета Викентьевна. – Она не способна опозорить семью. Мое материнское чутье говорит – она в беде. Надо сообщить в полицию.
– Мамочка, – робко подала голос Мура. – Я тоже твоя дочь, но мне кажется, папа прав, надо подождать. Брунгильда сама даст знать о себе.
Вопрошающие взоры устремились к Климу Кирилловичу. Доктор медлил с ответом. В душе он склонялся к тому, что доводы профессора о вреде огласки и для научной репутации профессора, и для репутации девушки более основательны, чем тревоги Елизаветы Викентьевны.
– Пока для меня многое остается неясным, – нерешительно произнес он.
Взглянув на плачущую жену, профессор сердито предложил Климу Кирилловичу пройти в кабинет – единственное место, где спокойно и всесторонне можно обсудить сложившуюся ситуацию.
– Кроме того, – вдруг спохватился разгневанный отец, взглянув на притихшую Муру, – подобные разговоры не для девичьих ушей.
Оставив жену и младшую дочь в гостиной ожидать весточки от Брунгильды по телефону и с остывающими надеждами прислушиваться – не раздастся ли в прихожей звук электрического звонка, профессор увел доктора в свои владения...
Наконец-то ученый муж смог дать волю своим подозрениям. В несчастные случаи он не верил, считал их женскими домыслами. Конечно, говорил он своему доверенному другу, Брунгильда – девушка строгих правил. И вряд ли легкомысленно приняла чье-либо предложение провести вечер вне дома, не поставив в известность родителей. Нет ли чего хуже глупой романтической страсти? Не переняла ли она повадки артистической среды, в которой ей, как музыкантше, невольно приходиться вращаться? Не устремилась ли она в объятия ловкого богатого соблазнителя?
И профессор почти шепотом рассказал Климу Кирилловичу о ротмистре Заурбеке Золлоеве, грозном дагестанском орле, служившем в Великокняжеском конвое, и сокрушенно спрашивал – не принято ли до сих пор там, у горцев, похищать понравившихся девушек?
Доктор сомневался. Ротмистр служит в Петербурге, и такая национальная экзотика повредила бы его военной карьере. Нет, вряд ли полковник Золлоев, пусть и потрясенный красотой Брунгильды, решился бы на подобный отчаянный шаг, старательно успокаивал Клим Кириллович своего собеседника.
Оба говорили тихо, как заговорщики, и все время косились на дверь – не услышат ли женщины? Успокаивая профессора, доктор испытывал некую неловкость: если бы он, Клим Кириллович, решился в свое время попросить руки Брунгильды Николаевны, то, возможно, не произошло бы и сегодняшней беды. Не сочтет ли несчастный отец виновным его, столько лет томившего девушку? Конечно же, она мечтала и о счастливом браке, и о собственной семье, собственном доме. Может быть, она потеряла надежду стать женой доктора Коровкина? Или думает, что перешла в разряд старых дев? За ее спокойным и невозмутимым обликом трудно разглядеть подлинные ее чувства и мысли. Отчаявшаяся девушка вполне могла ответить на какую-нибудь пламенную страсть. Хотя бы и на страсть ротмистра Золлоева. Да, она видела его лишь однажды. Но эффектная южная внешность, яркий мундир, зычный голос, горящий орлиный взгляд! Профессор сам признался, что полковник не сводил глаз с его старшей дочери! Глазами можно многое сказать друг другу! Об этом написано множество романов, будь они неладны!..
Николай Николаевич выглянул из кабинета и велел Муре срочно принести все подарки, полученные вчера Брунгильдой через посыльных, а также записки. Он хотел, чтобы доктор взглянул на них: не заметит ли он что-то, ускользнувшее от профессорского ока? Необходим научный подход, требуется рассмотреть всю информацию. Да, дети гор похищают себе невест! Но возможно, Брунгильду украл кто-то другой: Раймонд Шлегер или Арсений Апышко или даже этот дурак Иллионский-Третий? – Зачем?
На этот недоуменный вопрос Клима Кирилловича профессор дал два варианта ответа. Во-первых, любовный мотив: гости Стасова довольно бесцеремонно таращились на его дочь, а что он, Муромцев, о них знает? Постоянные поклонники Брунгильды на опрометчивые поступки не способны. Тут Клим Кириллович густо покраснел. Не замечая смущения доктора, Николай Николаевич продолжал рассуждать о том, что любой из гостей Стасова мог увлечь впечатлительную девушку своим краснобайством и привлекательной внешностью. Во-вторых, профессор не исключал и другую версию: обольститель удерживает неопытную девушку, которая и не подозревает, что является орудием шантажа, с целью втянуть его, Николая Николаевича Муромцева, в какой-нибудь из безумных планов, лелеемых этими господами.
Последнее предположение ученого-химика вызвало в памяти Клима Кирилловича беседу с Вирховым, следователь мыслил в том же направлении, странный вечерний звонок вполне мог быть местью со стороны одного из прожектеров, раздосадованного отказом профессора. Что бы сказал Вирхов, если бы узнал об исчезновении Брунгильды? Остановился бы на версии о шантаже? Но будоражить и без того возбужденного, опасавшегося всякого вмешательства официальных органов, профессора своими соображениями доктор не захотел.
Вдвоем они еще раз перебрали все записки и подарки, особо обращая внимание на те, что пришли от новоиспеченных знакомцев.
Безусловно профессор отмел только дарителя черной жемчужины: вряд ли Брунгильде мог понравиться несолидный мальчишка, шут, облизывающий ее ботик. Да и никаких планов, способных поразить жителей столицы, он не предлагал.
При виде записки Арсения Алышко Клим Кириллович похолодел. Пушкинская цитата перестала выглядеть безобидным дурновкусием: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я...» А что если пылкий хлеботорговец заманил девушку под благовидным предлогом в ресторан Порфирия Филимоновича? И убитая там сегодня женщина и есть бедная Брунгильда?
Извинившись перед профессором, побледневший Клим Кириллович бросился к телефону: звонить Вирхову в участок. Но телефонной барышне соединить его со следователем не удалось: там никто не подходил к аппарату. Следовало дождаться утра. Тревожить мало чем обоснованными подозрениями измученных Муромцевых доктор пока не стал, мужественно решив мучиться страшной неизвестностью в одиночку.
Расстроенный доктор вернулся в кабинет, где они наедине с профессором еще долго ломали голову над тем, что же могло произойти с Брунгильдой и что делать дальше. Клим Кириллович начинал склоняться к мысли, что Елизавета Викентьевна права и следовало сразу же обратиться в полицию. Но убежденность профессора, что поднимать скандал на весь город не стоит, а надо повременить хотя бы еще день – дождаться, не объявятся ли похитители или сама девушка, заставили его снова уступить авторитету своего старого учителя.
От обессиленных многочасовым и безрезультатным ожиданием Муромцевых доктор Коровкин уходил около полуночи.
Он уже спускался по лестнице муромцевского дома, когда услышал звук открывающейся двери и взволнованный зов Глаши. Он вздрогнул, остановился и с надеждой посмотрел вверх..
В руках подбежавшая горничная держала щетку, девушка утверждала, что пальто доктора на плече измазано известкой.
Глаша стирала несуществующую грязь и быстро шептала: «Завтра, в 12, в Румянцевском сквере. Мария Николаевна просили. И это – секрет»...
Возвращаясь к себе на Большую Вельможную, он сердился на Муру: какие могут быть секреты от родителей в такой сложной ситуации? Что она хочет скрыть от близких?
Дома он, как и ожидал, несмотря на поздний час подвергся моральному нападению обеспокоенной Полины Тихоновны: его мудрая тетушка не одобрила отказ профессора обратиться в полицию. Она хотя и осторожно, щадя племянника, но высказала опасения, что Брунгильда могла стать очередной жертвой неуловимого Рафика.
Доктор провел бессонную ночь. Он вспоминал спокойную, безмятежную Брунгильду в кругу любящей семьи, он вспоминал стройную тоненькую девушку в минуты наивысшего ее торжества: на сцене, около только что умолкшего рояля, горделиво принимающую заслуженные овации восхищенной публики; он видел мысленно голубые глаза, тасково устремленные на него из-под длинных шелковистых ресниц. Он рисовал себе страшные картины хрупкую девушку, отчаянно сопротивлиющуюся сладострастным объятиям пламенного горца, Брунгильду, в нежной истоме опускающую свою прелестную головку на обнаженную грудь похотливо улыбающегося господина с седоватой бородкой. И, наконец, самое ужасное: ресторан Порфирия Филимоновича и на полу, в окружении перепуганных официантов, бездыханная бледная Брунгильда со слипшимися от крови золотистыми прядями волос...
Утром Клим Кириллович первым делом телефонировал Муромцевым. Брунгильда не пришла. Потом он попробовал связаться с Вирховым Но безрезультатно. Телефонная барышня монотонно отвечала ему неизменное: «Подождите, занято». Его охватил приступ гнева, он хотел разбить противный глухой ящик, раскричаться. Неизвестность мучил а его.
Доктор Коровкин чувствовал себя совершенно разбитым. Он принял ванну, побрился, без аппетита позавтракал жаренными в кляре снетками и картофельной запеканкой. Пытался еще несколько раз связаться с Вирховым. Потом позвонил в ресторан «Фортуна», ругая себя, что не догадался сделать это вчера. Тоже безрезультатно. Очевидно, в конторке никого не было. Полина Тихоновна смотрела на него сочувственно:
– Телефон и создан для того, чтобы раздражать развинченные нервы.
У нее самой под глазами были явственно видны синие круги.
Они едва дождались момента, когда в почтовом ящике появится утренняя газета, и с облегчением вздохнули, не обнаружив имени Брунгильды в полицейской хронике. Убитой в ресторане «Фортуна» оказалась какая-то г-жа Ляшко.
Воскреснувший духом доктор сообщил милой тетушке, что отправляется на заседание криминалистов. Она поджала губы, и Клим Кириллович понял – она осуждает его, удивляется его бессердечности! Какие доклады, когда надо искать Брунгильду!
Но доктор Коровкин пошел не на Международный конгресс, а в Румянцевский сквер. И вот теперь он кружил около серого гранитного обелиска, с нетерпением ожидая наступления полудня. С двадцатипятиметровой высоты памятника «Румянцева победам» на него надменно взирал золоченый орел с распростертыми крыльями.
В сквере было тихо и немного грустно – запах лиственного тления, едва заметный, но острый, как муравьиная кислота, щекотал ноздри.
Мария Николаевна Муромцева появилась в саду в назначенное время. Наблюдая за ее приближением, доктор расстегнул пальто, из кармана жилета вынул вороненой стали часы на золотой цепочке и выразительно посмотрел на них и на девушку.
– Так-то вы изволите заниматься на курсах, – строго произнес он вместо приветствия, чтобы дать понять девушке, как он недоволен навязанной ему тайной встречей.
– Извините меня, милый Клим Кириллович. – Подойдя к доктору, Мура встала перед ним и потупила взор. Она выглядела уставшей и растерянной.
– Что все это значит? – спросил доктор Коровкин, оглядывая ее с ног до головы. – Есть ли какие-то новости?
– Новостей нет, – тяжело вздохнула Мура, – но мне нужна ваша помощь. Никому, кроме вас, довериться не могу.
– Что вы имеете в виду? – подозрительно осведомился доктор.
– Я все вам объясню, – заторопилась Мура, – только присядем на скамейку. А то у меня ноги дрожат. Я всю ночь не спала.
Они отыскали взглядом чугунную ажурную скамейку и направились к ней. Секунду поколебавшись, доктор поддержал девушку под руку. Она взглянула на него с благодарностью, но промолчала. Оба сели.
После небольшой паузы доктор решил начать сам:
– Мария Николаевна, как себя чувствуют ваши родители?
– Неважно, – потупилась девушка. – Папа нервничает, мама плачет.
– Мы с Полиной Тихоновной тоже всю ночь промучались, – признался доктор – Так что же вы, Мария Николаевна, желаете мне сообщить?
– Не знаю, право, как и начать. – Мура упорно отводила взгляд в сторону.
– Начинайте с существа дела, – потребовал доктор. – Вы хотите что-то сообщить о Брунгильде?
– Да, но, Клим Кириллович, боюсь, что вам это будет неприятно.
– Не беспокойтесь, – мотнул головой доктор, – переживу. Была бы польза. Что вы знаете?
– Я... я... я думаю, она влюбилась, – промямлила, покраснев, Мура. – Понимаете? С первого взгляда. По-настоящему.
– И кто же этот счастливчик? – криво улыбнулся доктор.
– Не смейтесь, милый Клим Кириллович. Я думаю, ее настигла роковая любовь. Помните, она вчера говорила про торт, который ел папа?
– Что именно?
– Что-то вроде того, что он, как колдун, съел безобразную кремовую голову, чтобы она, Брунгильда, голову не потеряла.
– Припоминаю, – подтвердил доктор, – она шутила.
– Нет! – воскликнула Мура, – Она действительно потеряла голову! Она влюбилась!
Брунгильда? – Они с профессором тоже не исключали вчера такой возможности. Бог знает что! – Какие у вас доказательства?
– Ботики!
В серых глазах доктора промелькнул испуг: старшая дочь профессора пропала, младшая повредилась в уме.
– Эта безумная любовь – взаимна, – убеждала его Мура. – Знаете, как у Ромео и Джульетты. Помните, у Шекспира?
– Смутно, – признался а смятении доктор. – А при чем Шекспир и ботики\"?
Пока Мура рассказывала ему романтическую историю любви с первого взгляда Брунгильды и молодого Тугарина, Клим Кириллович несколько пришел в себя: Мария Николаевна не производила впечатления сумасшедшей.
– Значит, его зовут Глеб, – чуть помолчав, печально сказал доктор, – и он действительно так красив?
– Не знаю, – огорченно вздохнула Мура, – мне он не показался неотразимым. Мне больше нравятся люди, похожие на вас. То есть вашего типа.
– Да? – Клим Кириллович не замечал, что он уже давно рассеянно покусывает собственную губу. – Ваш отец не воспринял всерьез этого молодого человека.
– Папа уже стар! – возразила Мура. – Он забыл, что такое любовь. А безумную любовь – и не знал, наверное, никогда.
– Вы уверены? – усмехнулся доктор. Мура смутилась.
– Итак, допустим, Брунгильда влюблена. В прекрасного юношу Глеба. Вы думаете, что они вместе бежали? Куда и почему?
– Она могла бежать только с Глебом. Куда – неважно. А почему? Или по желанию господина Тугарина, или Брунгильда боялась, что отец не одобрит ее выбор. В любом случае он не разрешил бы ей выйти замуж за малознакомого человека.
– Итак, они бежали. Надеюсь, они будут счастливы.
Доктор почти не чувствовал себя уязвленным. Да и любил ли он когда-нибудь Брунгильду по-настоящему? Сейчас он этого не знал.
– Теперь вы понимаете, о чем я хочу вас попросить? – напомнила о себе Мура.
– Не вполне, – очнулся доктор и выпрямился. – В чем состоит ваша просьба?
– Я хочу, чтобы вы пошли на квартиру к Глебу Тугарину!
– И зачем? – Брови доктора поползли вверх.
– Если мои подозрения правильны, то либо они оба там, либо их обоих там нет, – объяснила Мура.
Доктор смотрел на нее остановившимся взглядом.
– Милый Клим Кириллович, папу я просить не могу – сами знаете, будет скандал. Сама пойти я тоже не могу – неприлично. А вы – мужчина, да еще и доктор, друг семьи. Все будет выглядеть нормально.
– И что я там, по-вашему, должен делать? – с некоторым раздражением спросил доктор.
– Если они там – то убедите их, что не надо скрывать свою любовь от родных. Если их там нет – то мы сможем, косвенным образом конечно, доказать родителям, что они вместе бежали. И уже конкретно искать их обоих.
– Здесь есть свой резон, – согласился после затянувшегося молчания докгор. – Елизавета Викентьевна не будет посылать Николая Николаевича на поиски трупа любимой дочери по моргам и больницам. Да и вопрос о шантаже отпадет.
– О каком шантаже? – опешила Мура.
– Неважно, это одна из версий, которые мы обсуждали, – небрежно бросил доктор. – Мне она не кажется убедительной.
– Моя идея уменьшит поле неизвестности, на котором мы все топчемся, – продолжала уговаривать доктора Мура.
– Вас, как и меня, угнетает бездействие, – лукаво улыбнулся он, в серых глазах мелькнули искорки. – Я готов выполнить вашу просьбу. Но как узнать, где живет Тугарин?
– Медвежий переулок – как раз в вашей Адмиралтейской части. В доме госпожи Сильвуплеповой. Трудно не найти.
Доктор Коровкин встал со скамейки и вздохнул:
– Придется, видимо, покориться вашей просьбе. Отправлюсь туда немедленно. Чему быть, того не миновать.
Он сбросил с саквояжа ржавый дубовый лист, отряхнул полы пальто, чтобы удержать собеседницу от излишних изъявлений признательности.
– Как я благодарна вам, Клим Кириллович, – уже приближаясь к выходу из сквера, проникновенно произнесла Мура. – Это ведь не такое сложное поручение, правда? Совсем маленькая просьба.
– Просьба-то маленькая, – согласился без воодушевления доктор, – да как бы дело не закончилось плачевно.
– Почему – плачевно? – не поняла младшая профессорская дочка.
– Как только я соглашаюсь выполнить вашу маленькую просьбу, так непременно оказываюсь в кутузке!
Глава 8
В ответвляющемся от Медвежьего переулка тупичке, о существовании которого знали далеко не все петербуржцы, стоял трехэтажный дом, свеже-выкрашенный в ядовито-оранжевый цвет. За внешне привлекательным строением скрывался изрядно захламленный двор, где умещалось несколько покосившихся дровяных сараев, сенник да конюшня на несколько лошадей и каретный сарай.
У приземистой арки по левой стороне фасада, около массивных чугунных ворот стоял рыжебородый дородный дворник в люстриновом пиджаке порерх голубой рубахи навыпуск. В руках он держал метлу и железный совок. Со своего поста он хорошо видел и парадный подъезд, выходивший на немощеную площадку перед домом, и – сквозь приоткрытую дверцу в воротах – часть двора.
Сейчас он внимательно слушал сетования долго-вязого костлявого конюха в неопрятной одежке, к рукавам которой прилипла местами солома.
– Света белого не вижу, весь день с животиной, – жаловался конюх благодушному дворнику. – Помой, покорми, напои, убери за ней. Лошадей убирает конюх, а кучер за тридцать рублев в месяц, окромя харчей и подарков, только и знает, что на козлах сидеть.
– Кучерато твои знатного взяли: и борода до пояса, и спинища – две моих будет.
– Из лихачей перешел; видно, спокойной жисти ищет. Да недолго прослужит у господ, привык он к вольнице, – высказал свои соображения конюх.
– А хозяева твои редко выезжают, – важно заметил – Да мне-то и хорошо, ворота лишний раз не отпирать и не запирать.
– Вечером в тиатру собираются, вот я лошадей и готовлю, хвосты расчесываю.
– Все одно редко выезжа.ют, – упорствовал дворник. – Уж не Рафика ли боятся?
– А кто знает? Говорят, что Рафик-то этот только богатых одиноких дамочек шерстит, – зашептал, оглядываясь по сторонам, Семен. – На экипажи вроде не нападает, по квартирам не ходит. Да у моих в доме и швейцар есть, сам знаешь. Они у вас только лошадей да свой экипаж держат.
– И к нам не забредет, – нахмурился дворник, – и догляд хороший, и жильцы скромные, приличные, да и без особого богатства.
– У Сильвуплеповой квартиры снимает публика порядочная, не набузит, не набезобразничает, – подтвердил конюх.
– На это пожаловаться не могу. – Дворник проводил взглядом благообразного господина в пальто с бархатным воротником, держащего в руках трость с серебряным набалдашником и неторопливо спускающегося по ступеням крылечка, их было всего четыре. Господин из благородных навещал вдовушку Карякину. Аделаида Андреевна снимала квартиру номер пять на третьем этаже. Дамочка вполне привлекательная, пышная. Принимает ухажеров. Ох, развелось на белом свете неразборчивых гуляк! Вдовушка-то годочков на десять постарше будет этого молодца.
– А как ваш новый жилец? Не буйный? – хихикнул конюх Семен. – Вдовушка-то на него глаз не положила?
– Из третьей-то квартиры? Нет, ничего, смирный, – ответил дворник, когда господин с тросточкой окончательно скрылся из виду. – Поздно не возвращается. Почти безвылазно дома сидит, ни сам никуда, ни к нему никто. Хозяева-то квартиры все еще на даче, за квартирантом ухаживать некому. Так Аделаида Андреевна ему прислугу приискала, приходящую. Бойкую, смешливую Соней зовут.
– Вижу, Фаддей Фаддееич, нравится вам эта Соня, – заискивающе заметил Семен. – Разок и мимо меня прошмыгнула. Росточком не вышла. А так – все при ней, формы округлые на месте. Послышался заливистый женский смех, и мужчины подняли головы вверх. На третьем этаже хлопнула оконная рама.
– Вот бестии, – смутился рыжебородый дворник, – подслушивали. Соня к Аделаиде часто захаживает. И что они друг в друге нашли?
Разговор дворника и конюха прервал появившийся в проулочке незнакомец в новеньком котелке, в солидном черном пальто, в серых брюках в черную полоску. В руках он держал саквояж и зонт. Приличный господин продвигался к ним, неспешно оглядывая стены домов.
– Чем могу служить, барин? – поклонился дворник незнакомцу.
– Я – доктор Коровкин, – отозвался Клим Кириллович. – Ищу дом Сильвуплеповой.
– Это и есть дом Сильвуплеповой, – с готовностью подтвердил дворник.
– Тогда, братец, подскажи мне, где тут живет Глеб Васильевич Тугарин?
– Подниметесь на второй этаж по лесенке, господин Коровкин, слева на EI лошадке и будет квартира, где он снимает комнату. Номер три, – охотно пояснил дворник.
– Благодарю тебя за любезность, дружок. – Клим Кириллович нащупал в кармане монету и протянул ее дворнику. – Приятно смотреть на хорошую службу.
– Хозяева не жалуются. – Довольный дворник покосился на конюха.
Оба проводили взглядами доктора – неужели жилец нуждается в медицинской помощи? А с виду молод и вполне здоров. Худой, правда, но не очень.
А доктор Коровкин тем временем поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру номер три. На его звонок никто не ответил. Доктор позвонил еще раз. За дверью царила непроницаемая тишина. Доктор уже собирался повернуться и уйти, но на всякий случай решил дернуть дверь за ручку. К его удивлению, та оказалась не заперта. Доктор осторожно приоткрыл ее и заглянул в прихожую. Ее освещала тусклая электрическая лампочка с вольтовой дугой.
– Глеб Васильевич! – позвал негромко доктор. – Господин Тугарин! Ответом ему была тишина.
Доктор осторожно ступил в полутемную прихожую, слева от него промелькнул нечеткий силуэт. Доктор приостановился. Тень так же замерла. Приглядевшись и уже привыкнув к полутьме, доктор вздохнул с облегчением: затаившимся человеком оказался он сам, вернее, его отражение в высоком тусклом зеркале, установленном на низком столике.
Он осторожно двинулся вперед. Справа виднелась открытая дверь в довольно просторную комнату, видимо служившую и гостиной, и столовой: одну из стен загораживал массивный буфет из дуба, вдоль другой расположился громоздкий турецкий диван с развешенными над ним фотографиями, к нему был придвинут обеденный стол и несколько гнутых венских стульев.
Комната была пуста. Клим Кириллович обвел ее взором, заметил между зашторенным окном и чуть приоткрытыми белыми дверями, ведущими в смежную комнату, неподвижное кресло-качалку. Он еще раз окликнул Тугарина и, не услышав отклика, осторожно двинулся по слегка поскрипывающим дубовым половицам к белым дверям.
Постучавшись и опять не дождавшись ответа, он нажал на одну из створок, и та со скрипом отворилась внутрь.
Перед ним открылась левая половина комнатки с коричневыми обоями. Подобранные в тон обоям драпировки почти полностью скрывали своими крупными складками окно. За ширмой виднелась часть аккуратно прибранной кровати. В комнатке, как и во всей квартире, царили полумрак и тишина. Сделав шаг вперед, доктор остановился. В правой половине комнатки, за старинным бюро, занимающим почти треть помещения, в покойном кресле, боком к доктору, сидел мужчина в мягкой домашней тужурке и, положив светловолосую голову на опущенную крышку бюро, сладко спал.
– Глеб Васильевич! – позвал не слишком громко, чтобы не напугать спящего, доктор. Но хозяин не пошевелился.
Тогда Клим Кириллович нерешительно подошел ближе и уже собрался тряхнуть его за плечо, чтобы разбудить и сказать, что нельзя оставлять открытой дверь в квартиру.
И окаменел.
Он увидел то, что до сих пор скрывала от него широкая спинка кресла: плечи молодого человека упирались в край откинутой крышки бюро, левая рука его безвольно лежала поперек подлокотника кресла, а правая свесилась вниз, пальцы почти касались пола, на котором растекалась лужица свежей крови.
Клим Кириллович посмотрел на бледное, почти прозрачное лицо с закрытыми глазами и, склонившись ниже, похолодел: в груди несчастного, в области сердца торчала рукоятка кинжала. На серой ткани тужурки расплылось кровавое пятно.
Клим Кириллович на всякий случай осторожно коснулся еще теплого запястья юноши: пульс не прощупывался.
Глеб Тугарин, несомненно, был мертв.
Доктор Коровкин запаниковал. Не попадет ли под подозрение в убийстве в первую очередь он сам? Его отпечатки пальцев есть на дверных ручках! Дворник и конюх засвидетельствуют, что он спрашивал Глеба Тугарина!
Что же делать?
Клим Кириллович постарался привести в порядок мысли. Он не забыл, зачем пришел в эту обитель смерти, и обвел взором убранство небогатой комнаты: никаких следов пребывания Брунгильды не обнаруживалось. Мура ошиблась: влюбленные не сбежали и не затаились вдвоем в скромном укрытии. Да и не столь безрассудна Брунгильда Николаевна, чтобы опрометчиво бросаться в объятия даже самого прекрасного юноши!
Доктор покосился на убитого – мертвое лицо никогда не бывает красивым, это Клим Кириллович знал по своему опыту. И все-таки он наклонился, чтобы поближе рассмотреть того, кто пробудил в безмятежной доселе душе Брунгильды безумную любовь.
Несомненно, в не правильных чертах юношеского лица что-то было: какая-то тайна или просто предощущение ранней, неожиданной смерти? Что он там написал в своем поздравлении? Что хотел бы лицезреть ее в последний миг своей жизни? Что-то в этом роде. Но, похоже, он не увидел предмет своего обожания.
Доктор выпрямился и перевел глаза на чисто вымытое окно за коричневой шторой. Итак, он, доктор Клим Кириллович Коровкин, опять по милости Муры оказался в ловушке. Что же делать? Во-первых, сохранять спокойствие. Во-вторых, срочно оповестить дворника и послать за полицией. А там уже следствие разберется. Могут ли обвинить его в убийстве? На орудии преступления его отпечатков нет. Есть на дверных ручках – но это объяснимо. Доктор почти успокоился. В конце концов, у него нет и мотива для убийства Глеба Тугарина. Они никогда не встречались, не разговаривали. Только Мура могла бы заподозрить его в убийстве из-за ревности, да и то лишь в том случае, если бы Брунгильда действительно оказалась в квартире Глеба Тугарина. Мура могла ошибиться и в том, что именно этот юнец пленил сердце ее сестры, так что и соперниками их считать нельзя.
Клим Кириллович еще раз оглядел скромную, без излишеств комнату, не позволявшую, однако, заподозрить, что ее обитатель испытывал в чем-либо нужду. Доктор еще раз наклонился, чтобы заглянуть в лицо мертвецу, – и только теперь заметил листок бумаги, придавленный правой щекой жертвы. Кровь, сочившаяся из уголка рта убитого, залила его почти целиком. Белой оставалась лишь самая верхняя часть листочка, где явственно выделялась одна только строчка, начертанная очень мелким почерком. Доктор склонился еще ниже и с трудом прочитал «Незабвенная Брунгильда Николаевна!» Доктор отпрянул, огляделся по сторонам и, не отдавая себе отчета в своих действиях, осторожно вынул лист из-под головы мертвеца Густеющая кровь медленно покрывала чистое пространство бюро, пряча след от похищенной доктором записки.
Клим Кириллович быстро сложил бумагу и, спрятав ее в карман пальто, оставил комнату. По дороге к выходу он заглянул в чистенькую кухоньку, где под тоненькой струйкой воды из водопроводного крана ополоснул запачканные пальцы и тщательно отер их носовым платком...
Глава 9
Следователь Карл Иванович Вирхов прибыл в квартиру номер три дома Сильвуплеповой по Медвежьему переулку спустя полчаса после того, как доктор Коровкин обнаружил труп господина Тугарина. Его сопровождали помощник и фотограф.
Дородный дворник стерег подъезд с улицы, рядом с ним мельтешил долговязый конюх. У входа в квартиру на лестничной площадке, полуобняв друг друга, стояли плачущие женщины, приходящая прислуга покойного и жиличка из пятой квартиры В квартире, в комнате с обеденным столом, следователя встретили околоточный и доктор Коровкин. Полицейский врач еще не прибыл.
Пока фотограф манипулировал с высоким штативом, делая снимки тела покойного, бюро, самой комнаты, Карл Иванович задал несколько вопросов околоточному и доктору Коровкину, дотошно осмотрел место трагедии, обошел вместе с помощником квартиру, постоял у запертой двери на черную лестницу и вернулся в комнату с обеденным столом.
– Клим Кириллович, а с какой целью вы пришли к господину Тугарину? Вы говорили, по делу. По какому же? – поинтересовался следователь – Я... я... я... – замялся доктор, – я слышал, что у господина Тугарина есть редкие медицинские книги. Хотел посмотреть. Может быть, и купить – Да, невезение... – потянул Карл Иванович, взглянув на смущенного доктора острыми светлыми глазками.
Удобно устроившись за столом, Вирхов попросил своего помощника пригласить прислугу Тугарина.
Заплаканная девушка невысокого росточка, в аккуратном темном платьице, появилась в комнате вместе с разряженной пышнотелой брюнеткой.
– Итак, Софья Аристарховна, извольте повторить ваши показания. – Вирхов подвинул стул и кивнул на него служанке, все еще всхлипывающей на плече вдовы. – Только по порядку. Итак, вы ушли к госпоже Карякиной с разрешения господина Тугарина?
– Истинно так, господин следователь, – подтвердила девушка, оставившая надежное тугое плечо и присевшая на краешек стула. – Он сказал, что пока я могу быть свободна, я и пошла к Аделаиде Андреевне. Обед-то собирать еще рано.
– Запирали ли вы дверь?
– Барин сам за мной дверь запирал на крюк. У меня и ключа нет. – И так: как следователь молчал, торопливо пояснила:
– Я служу у него несколько дней. А ключи для меня Фаддей Фаддеевич, дворник наш, слесарю заказал, да не принес еще.
– Были ли у вас рекомендации? И от кого?
– Да вот Аделаида Андреевна и рекомендовали. – Девушка обернулась к дверям.
Пышнотелая брюнетка в зеленом муаровом платье с обильными желтыми рюшами согласно закивала головой.
– Кто посещал господина Тугарина? Женщины? Мужчины? – продолжал свой допрос Карл Иванович.
– Женщины не заглядывали. Его родственник, господин Кайдалов, был один раз. Он служит в Публичной библиотеке. Да я приходящая прислуга, могу чего и не знать. – Софья Аристарховна нервно теребила белый фартучек.
– Хорошо. Сколько времени вы провели в квартире госпожи Карякиной?
– Точно не могу сказать; может быть, около получаса. Я ей тоже по дому помогаю. Только Фаддей Фаддеевич, когда послал за околоточным, нас оповестил.
– Так-так, – раздумчиво произнес Карл Иванович, – однако, согласно утверждению дворника, в это же время у госпожи Карякиной был в гостях кто-то еще.
– Меня навещал господин Шлегер, – с вызовом ответила, не отходя от порога, Аделаида Андреевна, – мой хороший знакомый, президент благотворительного фонда.
– Соизвольте, госпожа Карякина, подойти поближе. Присядьте. – Карл Иванович внимательно оглядел розовощекую даму. – При каких обстоятельствах вы познакомились с господином Шлегером?
– Сотрудники его фонда составили списки тех, кому мог бы помочь фонд. И господин Шлегер явился для того, чтобы лично убедиться в том, что мне, бедной чиновничьей вдове, нужна помощь. – Аделаида Андреевна плотно уселась на предложенный ей стул.