— Когда вы его вытащили?

— Восьмого, в понедельник. Он сидел в машине на дне причала. Двое ребятишек…

— Это означает, что седьмого марта он уже был мертв? — перебил его Мартин Бек.

— Седьмого марта? Да, конечно. Он умер за месяц до этой даты, а может, и еще раньше. Когда его видели в последний раз там, у вас?

— Третьего февраля. Он собирался уехать за границу.

— Отлично. Это дает возможность уточнить дату. В таком случае он умер между четвертым и восьмым февраля.

Мартин Бек молча сидел за столом. Он слишком хорошо понимал, что все это означает. Олафсон умер за месяц до того, как загорелся дом на Шёльдгатан. Меландер оказался прав. Они шли по ложному следу.

Монссон больше ничего не говорил.

— Как это произошло? — спросил Мартин Бек.

— Чертовски странное дело. Его убили ударом камня, засунутым в носок, а в качестве гроба использовали старый автомобиль. В машине и в его одежде ничего не было. За исключением орудия убийства и двух третей Олафсона.

— Я приеду, как только смогу, — сказал Мартин Бек. — Или Колльберг. Думаю, тебе надо бы приехать к нам.

— Это обязательно? — со вздохом спросил Монссон. Для него Северная Венеция была чем-то вроде врат ада.

— Понимаешь, это запутанная история, — сказал Мартин Бек. — Хуже, чем ты можешь себе представить.

— Представляю себе, — иронично произнес Монссон. — До встречи.

Мартин Бек положил трубку, с отсутствующим видом посмотрел на Скакке и сказал:

— Ты неплохо поработал.

XXIII

Была Вальпургиева ночь, и весна наконец-то наступила, по крайней мере, в южной Швеции. Самолет, вылетевший из Броммы, совершил посадку в аэропорту Бултофта в Мальмё точно по расписанию, без пяти девять утра, и из него вышла группа бизнесменов, а также бледный и потный старший инспектор. У Мартина Бека была простуда и ужасно болела голова. Он не любил летать, а жидкость, которую авиакомпания САС называла «кофе», вовсе не улучшала ему самочувствие. Монссон, большой и плечистый, стоял у входных ворот, засунув руки в карманы плаща и с первой утренней зубочисткой во рту.

— Привет, — поздоровался он. — Ты выглядишь так, словно что-то ищешь.

— Да, — сказал Мартин Бек. — Где здесь туалет?

Вальпургиева ночь — это праздник, когда шведы надевают весеннюю одежду, выпивают, танцуют, едят, веселятся и начинают ждать лета. В Сконе на обочинах появляются первые цветы, а отпуска все ближе и ближе. На равнине коровы пережевывают весеннюю травку и начинается сев технических культур. Студенты надевают свои белые шапочки, а профсоюзные лидеры вытаскивают побитые молью красные флаги и пытаются вспомнить слова «Сынов труда». Скоро первое мая, праздник социалистов, и во время символической демонстрации даже полиция глазеет на духовые оркестры, играющие «Интернационал». Другой работы у полиции практически нет. Ее задача проследить за тем, чтобы никто не принялся плевать на американский флаг и чтобы среди демонстрантов не было никого, кому действительно есть что сказать.

Последний день апреля — это день, когда все готовятся к чему-либо: к весне, к любви и к политическим выступлениям. Это счастливый день, особенно, если он теплый и солнечный.

Мартин Бек и Монссон провели этот счастливый день, разглядывая то, что осталось от Бертила Олафсона, и дважды обследовали старый автомобиль, который мрачно стоял на полицейской стоянке. Они осмотрели камень, черный носок и слепок зубов верхней челюсти Олафсона и внимательно прочли протокол вскрытия. Разговаривали они мало, потому что комментировать здесь было, собственно, нечего. Потом Монссон спросил:

— Олафсона что-нибудь связывает с Мальмё? Конечно, кроме того, что его здесь убили?

Мартин Бек покачал головой и сказал:

— Похоже, Олафсон в основном торговал крадеными автомобилями. С наркотиками он тоже имел дело. Но главным образом занимался автомобилями, которые он перекрашивал и ставил на них поддельные номера. Потом он снабжал автомобили фальшивыми регистрационными сертификатами и вывозил их из страны, вероятно, для продажи за границей. По-видимому, он часто бывал в Мальмё или, по крайней мере, проезжал через город. Наверное, он периодически останавливался здесь. Было бы странно, если бы у него не оказалось здесь хотя бы нескольких знакомых.

Монссон кивнул.

— Наверняка неприятный тип, — сказал он, словно разговаривал сам с собой. — И был в плохой физической форме. Поэтому доктор неправильно определил его возраст. Жалкий мошенник.

— Мальм тоже, — сказал Мартин Бек. — Но ведь нам от этого не легче?

— Нет, конечно, нет, — ответил Монссон.

Несколькими часами позже они сидели в кабинете Монссона и глядели на заасфальтированный двор, в котором стояли черно-белые автомобили и по которому взад-вперед ходили по своим делам полицейские.

— Что ж, — сказал Монссон. — Наше положение не так уж и плохо.

Мартин Бек посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Мы знаем, что он был в Стокгольме третьего февраля, а доктор уверяет, что он умер самое позднее седьмого. Промежуток времени сужается до трех или четырех дней. Думаю, мне все же удастся найти кого-нибудь из тех людей, которые видели его здесь. Хотя бы какую-нибудь зацепочку.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Наш город не очень велик, а круг общения Олафсона еще меньше. У меня имеются определенные связи. До сих пор толку от них было мало, потому что люди не знали, кого именно им нужно искать. Кроме того, полагаю, что необходимо предоставить все имеющиеся сведения прессе.

— Мы не можем допустить, чтобы они что-либо публиковали. И потом, это входит в компетенцию прокурора.

— Я не привык так работать.

— Ты что же, собираешься расследовать это дело самостоятельно?

— То, что произошло в Стокгольме, меня мало интересует, — подчеркнул Монссон. — А разрешение прокурора — всего лишь формальность. По крайней мере, здесь, у нас.

Мартин Бек улетел домой в тот же вечер. Около десяти он был в Стокгольме и спустя два часа уже лежал на своем диване в гостиной, в Багармуссене.

Свет он погасил, однако заснуть не мог.

Его жена уже спала, и сквозь закрытую дверь спальни отчетливо был слышен ее негромкий храп. Детей дома не было. Ингрид ушла рисовать лозунги для завтрашней демонстрации, а Рольф, очевидно, веселился на какой-то молодежной вечеринке с пивом и музыкой.

Он чувствовал себя одиноким, словно ему чего-то не хватало. Например, желания встать, пойти в спальню и сорвать ночную рубашку со своей жены. Он подумал, что должен по крайней мере испытывать такое желание по отношению к кому-то другому, например, к чьей-то чужой жене. Но в таком случае, к чьей именно?

Он все еще не спал, когда в два часа вернулась Ингрид. Наверное, жена сказала ей, чтобы она не приходила очень поздно. Рольф же мог приходить, когда угодно, хотя был на четыре года моложе своей сестры (бывшей по меньшей мере раза в два умнее его), и не обладал даже и сотой долей инстинкта самосохранения и осмотрительности, присущих его сестре. Это естественно, ведь он мальчик.

Ингрид проскользнула в гостиную, наклонилась и чмокнула его в лоб. От нее пахло потом и краской.

Как всё нелепо, подумал он.

Прошел еще час, прежде чем он уснул.

Когда утром второго мая Мартин Бек приехал в управление на Кунгсхольме, Колльберг уже разговаривал Меландером.

— Как всё нелепо, — сказал Колльберг и ударил кулаком по столу так, что всё, кроме Меландера, подпрыгнуло.

— Да, это странно, — с серьезным видом согласился Меландер.

Колльберг был без пиджака, узел галстука он ослабил и расстегнул воротничок рубашки. Он наклонился над столом и сказал:

— Странно! Страннее некуда. Кто-то подложил бомбу с часовым механизмом в матрац Мальма. Мы думаем, что это сделал Олафсон. Но Олафсон тогда уже был мертв больше месяца, потому что кто-то проломил ему череп, засунул труп в старый автомобиль и столкнул в море. И теперь мы сидим и не знаем, что нам делать.

Он замолк, чтобы перевести дыхание. Меландер ничего не сказал. Оба они кивнули Мартину Беку, но как бы между прочим, словно его вообще здесь не было.

— Если мы предположим, что имеется связь между попыткой убийства Мальма и убийством Олафсона…

— Пока что это всего лишь предположение, — сказал Меландер. — У нас нет никаких доказательств того, что подобная связь существует, хотя маловероятно, чтобы эти события оказались совершенно независимыми.

— Вот именно. Таких совпадений не бывает. Следовательно, есть основания полагать, что третья составляющая этого дела естественным образом связана с двумя другими.

— Ты говоришь о самоубийстве? О том, что Мальм покончил с собой?

— Конечно.

— Да, — сказал Меландер. — Он мог это сделать, потому что знал, что игра окончена.

— Верно. Он знал, что его ожидает, и поэтому предпочел открыть газ.

— Он испугался, это факт.

— Причем у него были все основания для этого.

— Следовательно, можно сделать вывод, что он не рассчитывал на то, что ему позволят остаться в живых, — сказал Меландер. — Он испугался, что его убьют. Но в таком случае, кого он боялся?

Колльберг задумался. Ход его рассуждений приобрел неожиданный поворот, и он сказал:

— А может, Мальм убил Олафсона?

Меландер вытащил из ящика письменного стола половинку яблока, ножом для разрезания бумаги отрезал кусочек и положил его в свой кисет.

— Это звучит неправдоподобно, — произнес он. — Мне трудно себе представить, что такой мелкий жулик, как Мальм, способен совершить подобное преступление Я имею в виду не его моральные принципы, а технические детали, изощренность, с какой оно было совершено.

— Блестяще, Фредрик. Твоя логика безупречна. Ну, и что же из всего этого следует?

Меландер ничего не сказал.

— Каков четкий логический вывод? — с упрямым видом спросил Колльберг.

— Можно сделать вывод, что от Олафсона и Мальма решили избавиться, — не очень уверенно ответил Меландер.

— Кто?

— Мы этого не знаем.

— Да, это точно. Но в одном не может быть сомнений.

— Да, — сказал Меландер. — Ты, наверное, прав.

— Это работа профессионала, — словно разговаривая сам с собой, произнес Мартин Бек.

— Вот именно, — заявил Колльберг. — Профессионала. Только профессионалы используют камни, засунутые в носки, и бомбы с часовым механизмом.

— Согласен, — сказал Меландер.

— Вот почему мы сидим здесь, почесывая затылки и тараща глаза, словно видим нечто сверхъестественное. Потому что мы всегда имели дело только с дилетантами. Причем занимались этим так долго, что сами почти превратились в дилетантов.

— Восемьдесят девять процентов всех преступлений совершается дилетантами. Даже в США.

— Это не оправдание.

— Нет, — сказал Меландер. — Но это объяснение.

— Погодите, — произнес Мартин Бек. — Это стыкуется и с другими известными нам фактами. Я уже размышлял кое о чем после того, как Гюнвальд написал свой меморандум, или как там его можно назвать.

— Да, — сказал Колльберг. — Почему человек, который положил зажигательное устройство в кровать Мальма, потом вызвал пожарных?

Через тридцать секунд он сам ответил на свой вопрос:

— Потому что он был профессионалом. Профессиональным преступником. Его работа состояла в том, чтобы прикончить Мальма, но он считал совершенно излишним, чтобы при этом погибло еще десять человек.

— Хм, — сказал Меландер. — В этом доводе что-то есть. Я читал, что профессионалы гораздо менее кровожадны, чем дилетанты.

— Как бы тебе понравилось, если бы я начала показывать пальцем на твой «сам-знаешь-что»?

— Я тоже об этом читал, — согласился Колльберг. — Вчера. Давайте вспомним одного типичного дилетанта, нашего уважаемого коллегу Хедина, полицейского, который убил девять человек в Сконе семнадцать лет назад. Вряд ли он забивал себе голову такими рассуждениями. Он застрелил их только потому, что с ним поссорилась его невеста.

— На мой пипик? — расплылся в улыбке Энди.

— Он был сумасшедший, — сказал Мартин Бек.

— Тс-с! Это общественное место. Прекрати сию же минуту!

— Все дилетанты, которые убивают людей, сумасшедшие, по крайней мере в момент совершения преступления. Однако профессионалы не таковы.

— Ладно. — Он подвинулся вплотную к Джоуди и зашептал ей на ухо: — Пипик-пипик-пипик-пипик.

— Но в Швеции сейчас нет никаких профессиональных убийц, — задумчиво произнес Меландер.

— Идиот.

Колльберг смерил его взглядом и спросил:

— Пипка-пипка-пипка-пипка.

— А разве есть основания считать, что он швед?

— Что с тобой, ты превращаешься в пятилетнего?

— Если он иностранец, это совпадает с тем, что удалось выяснить Гюнвальду, — сказал Мартин Бек.

Но Энди понесло.

— Пока что это совпадает только с нашими собственными предположениями, — возразил Колльберг. — И раз уж мы начали выдвигать гипотезы, то можем продолжить. Считаете ли вы, например, что тот, кто заминировал кровать Мальма и проломил череп Олафсону, в настоящий момент находится в Швеции? Может быть, вы полагаете, что на следующий день после убийства он все еще оставался здесь?

— Пипка и пипик сидели на ели, и тэ-эр-а-ха-эл-и-с-ь две недели, сначала кончил...

— Нет, — ответил Меландер. — Зачем ему это было нужно?

Джоуди зажала ему рот ладонью.

— У нас, конечно, нет доказательств, что речь идет об одном и том же убийце, — задумчиво сказал Колльберг.

— Заткнись! Это вовсе не смешно.

— Да, — согласился Меландер. — Это всего лишь предположение.

Энди быстро закивал головой, словно хотел убедить ее в обратном.

— Однако есть одна особенность, благодаря которой это предположение может оказаться справедливым, — заметил Мартин Бек. — Для того, чтобы совершить убийство в Мальмё и поджечь дом на Шёльдгатан, нужно было обладать определенным запасом знаний.

— А мы сейчас спросим у Шарон, что она об этом думает, — произнесла Джоуди. Улыбаясь, она опустила руку.

— Хм, — выпятил нижнюю губу Колльберг. — Это человек, который уже бывал в Швеции.

Улыбка сошла с лица Энди, и его глаза стали шнырять по кафе в поисках Шарон. Наконец он нашел ее. Та стояла возле Джека, и оба разглядывали ночной пейзаж пустыни.

— Который сносно говорит по-шведски, — сказал Меландср.

— Мне кажется, ее очень заинтересуют, — добавила Джоуди, — твои теории относительно местонахождения ее татуировки.

— Который неплохо знает Стокгольм и Мальмё, — отметил Колльберг.

— Однако в то же самое время этот человек знает все указанное вами недостаточно и по ошибке звонит в пожарную часть Сундбюберга вместо Стокгольма.

— Беги рассказывай.

Это сказал Мартин Бек.

— Я так и сделаю.

— Кстати, а кто еще знал, что адрес дома Рингвеген, 37, а не Шёльдгатан? — внезапно спросил Колльберг. — Кроме дорожной службы и полиции. Я имею в виду городские власти.

— А вот и не отважишься.

— Это человек, которому записали адрес вместо того, чтобы показать на карте города, — раскуривая трубку, произнес Меландер.

Джоуди ухмыльнулась. По каким-то едва уловимым признакам она поняла, что улыбка должна была получиться на редкость злорадной.

— Человек, который плохо знает названия улиц, — сказал Мартин Бек.

— Шарон, надо полагать, уж точно знает, что такое пипка, как ты думаешь? Ведь она работает в полиции, так что слышала, наверное, обо всем на свете. Но даю голову на отсечение, это не самое любимое ее слово.

— Иностранец, — подвел итог Колльберг. — Иностранный профессионал. И в обоих случаях он воспользовался орудиями, которые до сих пор никогда не применялись в Швеции. Хелм утверждает, что часовой детонатор изобретен во Франции и в свое время широко применялся в Алжире. Если бы шведскому гангстеру неожиданно захотелось убить Олафсона, он воспользовался бы куском трубы или велосипедной цепью.

Лицо Энди неожиданно исказилось.

— Камень, засунутый в носок, использовали во время войны, — сказал Мартин Бек. — Шпионы и агенты. Люди, которым поручалось ликвидировать коллаборационистов и прочих предателей. Люди, которые не могли рисковать и допустить, чтобы при обыске у них нашли нож или пистолет.

— Ты ведь ей ничего не скажешь, правда?

— Подобные случаи были и в Норвегии, — сообщил Меландер.

— Это пойдет тебе впрок.

Колльберг взъерошил волосы.

Глаза мальчика испуганно забегали.

— Ладно, все это прекрасно, — сказал он, — но ведь должен существовать какой-то мотив.

— Перестань, Джоуди. Ты ведь не расскажешь, правда?

— Назови хоть одну причину, почему бы мне этого не сделать.

— Несомненно, — согласился Мартин Бек. — Связь между Мальмом и Олафсоном становится фактически еще теснее. Почему понадобилось от них избавляться при помощи профессионального убийцы?

— Ну, не знаю. Потому, что мы друзья?

— Потому что они кому-то мешали, — сказал Меландер. — Можно предположить, какие были отношения между Олафсоном и Мальмом. Вероятно, они были автомобильными ворами. В любом случае, они имели дело с крадеными автомобилями.

Когда он это произнес, у Джоуди встал ком в горле. Этого она никак не ожидала. Он разозлил ее, но она только начала получать удовольствие, дразня его. А тут неожиданно оказалось, что еще чуть-чуть, и она расплачется. Это было для нее полной неожиданностью.

— Краденый автомобиль часто не представляет для вора особой ценности, — сказал Мартин Бек. — Он продает его очень дешево, за первую же цену, какую ему предложат.

— Да, — тихо произнесла она, — мы... — Но дальше она договорить не смогла и только протянула руку и похлопала его по ноге.

— А Олафсон и Мальм перекрашивали автомобили и снабжали их поддельными номерами и документами. После чего перегоняли автомобили за границу. В какую-то страну, где либо продавали их самостоятельно, либо только кому-то передавали.

— Ты мой самый лучший друг в мире, — зашептал Энди.

— Последнее наиболее вероятно, — сказал Колльберг. — В Швеции они работали на крупную международную банду, которая занималась многими вещами. Они совершили какой-то промах, и от них решили избавиться.

Джоуди сглотнула подкативший ком.

— Да, похоже на то, — сказал Меландер.

— Помолчи, ладно?

Колльберг мрачно кивнул и продолжил:

— Обещаю, я никогда больше не буду говорить ни «пипка», ни «пипик».

— И что же, по-твоему, нам скажут, если мы предложим подобную версию? Кто, черт возьми, в это поверит?

— Ни «трахаться», — пробормотала Джоуди. И ужаснулась своим словам.

На его вопрос никто не ответил. Примерно секунд через тридцать Колльберг придвинул к себе телефон, набрал номер, немного подождал и сказал:

— Я не говорил «трахаться», — запротестовал мальчишка.

— Эйнар? Я в кабинете Меландера. Ты не мог бы сюда зайти?

— Но ты назвал по буквам. Это одно и то же.

— Хорошо, я никогда...

Не прошло и полминуты, как Рённ появился в дверях. Колльберг торжествующе посмотрел на него и сказал:

— Эй, несут завтрак. Хватит уже этих грязных словечек.

— Мы пришли к выводу, что Мальм и Олафсон работали на международный преступный синдикат, что-то вроде мафии. Мы также считаем, что эта банда решила избавиться от них и прислала из-за границы наемного убийцу, чтобы он их прикончил.

Рённ в изумлении уставился на присутствующих. Наконец он сказал:

К ним направлялась Бэсс с огромным подносом, нагруженным тарелками и стаканами с пепси.

— Кто придумал всю эту чушь? Такое происходит только в кинофильмах и книжках. А, вы, наверное, меня разыгрываете?

— У тебя прелестная наколочка на руке, — сказал Энди официантке, ставившей поднос на складной сервировочный столик.

Колльберг красноречиво пожал плечами.

— Большое спасибо, красавчик.

— А у тебя есть другие?

— А то.

— Я могу посмотреть?

Джоуди тяжело вздохнула.

Бэсс залилась лающим смехом.

— Твой братец хоть и мал, да, видать, не промах, да? — И улыбнулась Энди.

— Да. — Лицо Джоуди горело. — Не промах-то не промах, да только часто промахивается.

Тем временем вернулись отец и Шарон, но остановились поодаль, ожидая, пока Бэсс накроет. Затем они заняли свои места.

— Что интересного произошло за время нашего отсутствия? — поинтересовался отец.

Энди испуганно покосился на Джоуди.

— Совсем ничего, — ответила та. — А как прошла экскурсия?

— Неплохо.

— Вам тоже не мешало бы посмотреть перед уходом, — вмешалась Шарон. — Есть очень-таки милые вещицы.

— Уверен, тебе понравится индианка из племени апачи, — обратился отец к Энди, — ее фото внизу в дальнем углу кафе возле туалета.

— Почему она должна понравиться Энди? — поинтересовалась Джоуди. — Она что, голая?

— Нет, безносая.

— Вид у нее ужасный, — добавила Шарон.

— Усечение шнобеля — древнее наказание женщин апачи за супружескую неверность.

— Эти апачи, похоже, были большими шутниками, — заметила Шарон.

— Почему ты полагаешь, что Энди найдет это забавным? Ты что, стал психиатром? — обратилась Джоуди к отцу, не дожидаясь, пока тот нахохочется.

Отец только пожал плечами.

— Такое обычно нравится всем мальчишкам.

— Предостережение мне: никогда не выходить замуж, — произнесла Шарон, прежде чем отправить в рот очередную порцию «буррито» на вилке.

— Нацисты делали абажуры из кожи, — сказал Энди, подвигаясь к ней ближе. — Из человеческой кожи.

— Я так рада, что ты поделился с нами своими знаниями, Эндрю.

— Он такой неотесанный, — добавила Джоуди.

— Мужчины этим отличаются, — начала Шарон. — Но у них есть и другие качества, которые компенсируют этот недостаток. По крайней мере, у некоторых из них. И я не уверена, есть ли они у Энди.

Энди покраснел и рассмеялся, словно ему сказали большой комплимент.

Джоуди толкнула его локтем.

— Это было оскорбление, придурок.

— Джоуди! Следи за своим языком, — возмутился отец.

— За языком? Я? Да ты бы слышал, что...

— Превосходные гренки, — прервал ее Энди. — Думаю, это все благодаря булке с корицей.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

«Я чуть было не наябедничала на него», — досадовала она.

И она была признательна мальчишке за то, что он вовремя ее остановил.

Взяв в руки нож и вилку, Джоуди начала резать на кусочки свою гренку.

— Чем мы займемся после завтрака?

— Думаю, вернемся в мотель и выпишемся, — ответил отец.

— Может, сначала поищем магазин? Энди нужна какая-нибудь одежда.

Отец взглянул на часы.

— Посмотрим, сколько останется времени, когда будем уходить отсюда.

Часть VIII

С вами снова Саймон

Глава 34

Поехали? Прошлый раз я соскочил, как только повесил трубку после разговора с Ковбоем. С тех пор много чего случилось. Много крови было пролито. Сейчас у меня наконец выпала свободная минутка, чтобы поговорить об этом. Так что поехали.

После того разговора я пулей понесся к Ковбою, мы загрузились в его «Кадиллак», заехали к Праху и уже от него взяли курс на Индио.

И добрались довольно быстро.

Впрочем, все же недостаточно быстро.

Когда мы были на месте, я попросил Ковбоя заехать на заправочную станцию «Тексако», тем более что нам нужен был бензин. Так что, когда он подрулил к колонкам самообслуживания, я вылез из машины и пошел заправлять бак.

Пока качался бензин, у меня была прекрасная возможность изучить стоянку у мотеля «Приют странника» через дорогу. Тот придурок, Фрэнк, сказал по телефону, что видит машину Фарго — синий «Форд».

Но там, на парковочной стоянке, почти все места были свободны. Только пара фургонов, джип и три служебные машины. И ни одной синей.

Ничего удивительного, если учесть, что было почти одиннадцать, а одиннадцать — час выписки в большинстве мотелей. Так что все уже в дороге, включая и клан Фарго.

Значит, мы разминулись.

На душе словно кошки скребли.

Но надо было закончить заправляться, и я стоял возле бака.

Между прочим, я все еще Саймона. На мне парик с каштановыми волосами, поскольку платиновый, который я надевал прошлой ночью, показался слишком броским для светлого времени суток, а мне не хотелось привлекать к себе особого внимания. В своем новом парике я выглядел женственно, но не крикливо.

Поскольку я проснулся с ужасным лицом (помните, что этот сукин сын Генри сделал мне прошлой ночью?), мы остановились в Дезерт-Хот-Спрингс, и я послал Ковбоя в аптеку за пластырями и макияжем. Марафетился я в пути. Чтобы прикрыть следы укусов на щеке, достаточно оказалось одного большого пластыря (к счастью для меня, этот гребаный Генри был не доберманом), а с помощью косметики замаскировал синяки.

Покидая дом Джоуди, я снял окровавленное летнее платье и надел одну из футболок девчонки. Большинство из них были похожи на сувениры, привезенные из летних экскурсий или поездок в Диснейленд, но мне все же удалось найти одну розовую без каких-либо картинок или надписей. Затем я обнаружил белую плиссированную юбку.

Костюм мне был очень к лицу. Я выглядел свежо и невинно и намного моложе двадцати четырех своего настоящего возраста.

Даже Ковбой отдал должное моему виду.

От дома Джоуди я добрался к нему за пятнадцать минут. Открыв дверь, он застонал: «О душечка». Затем сгреб меня в охапку, оторвал от пола и стиснул своей лапой мне грудь через футболку. Ковбой весил около трехсот пятидесяти фунтов, и хотя это в основном жир, но он иногда качался, и мышц у него хватало. Мне, можно сказать, крупно повезло, что в бюстгальтере не оказалось настоящего буфера, иначе бы от него осталось одно мокрое место.

— Вот черт! — выругался он, заметив, что тискает туалетную бумагу. — Что случилось с девушкой моей мечты?

— Она дожидается нас в Индио, — успокоил его я. — И может от нас уйти, если не пошевелим поршнями. Так что опускай меня, и поехали.

В течение всей поездки он дурачился, притворяясь, что флиртует со мной, и лазил под юбку. Хотя я далеко не уверен, что это были только шутки. Мне кажется, что он вроде как надеялся или желал, чтобы я каким-то образом превратился в девчонку и выглядел такой, каким был в тот момент. Иногда ведь бывает: смотришь кино, которое уже видел, а его финал тебе не понравился, и ты все еще надеешься и очень хочешь, чтобы все обернулось по-другому. Если по-настоящему увлечешься, можно почти убедить себя в том, что такое обязательно произойдет. И, наверное, он почти убедил себя, что я превращусь в женщину.

Честно говоря, думаю, что у него даже капнуло с конца.

Как, должно быть, чудно быть девчонкой и иметь такую власть над парнями.

Время от времени мне приходилось его одергивать и пару раз даже сбрасывать его руку.

Прах сидел на заднем сиденье и большую часть времени глазел в окно, так что не заметил нашей возни. А если и заметил, проигнорировал. Он был из тех, кто никогда не тратит время на подобную ерунду. Все в этом вшивом мире он воспринимал всерьез. В сущности, он был настоящим параноиком. Одним из этих чокнутых борцов за выживание. Считал, что очень скоро наступит конец мира или, по крайней мере, «цивилизации, какой мы ее знаем». Чуть ли не на следующей неделе, понимаете? И все готовился к этому.

У него даже где-то было свое бомбоубежище. Он часто о нем рассказывал, но никогда и никому не называл места. Рассчитывал укрыться там и пережить глобальную термоядерную катастрофу.

Даже с нетерпением ожидал ее.

По его словам, катастрофа была уже на подходе. И Прах постепенно терял терпение.

А как он огорчился, когда два года назад развалился Советский Союз. В жизни не видел такого отчаяния. Какой пролет для бедняжки Праха! Это, считай, напрочь лишило его всякой надежды когда-нибудь узреть атомный гриб, и у него началась жуткая депрессия.

Но затем в прошлом году в Лос-Анджелесе были эти беспорядки на расовой почве, и надежды Праха возродились. Пусть ему никогда не суждено насладиться массированными взаимными атомными бомбардировками, но, за неимением лучшего, расовая война показалась ему почти столь же привлекательной. И он связал все свои надежды с нею.

Теперь он дожидался бунта чернокожих с тем же энтузиазмом, с каким когда-то надеялся на атомную войну.

Мне кажется, что он мечтал об отражении атак из своего тайного бункера — облачившись в бронежилет «кевлар», железную каску и маскировочный костюм и вооружившись до зубов, косить свинцом орды безумствующих дикарей.

Смеющимся или улыбающимся я видел его лишь тогда, когда ему удавалось кого-нибудь уложить.

Да, этот Прах был потенциальным пациентом для дурдома. Но это был настоящий ас с винтовкой, которая лежала теперь на заднем сиденье рядом с ним.

Ладно, так на чем я остановился?

«Тексако». Правильно. Заправка. Я в своем чудном парике и шмотках Джоуди, и все такое. Рядом заправлялись еще несколько человек, и в мою сторону взглянула пара парней, но кадрить меня никто не стал. Может, потому, что в машине сидели Ковбой и Прах.

Из-за нашего опоздания меня даже начало немного мутить.

Может, если бы я не связался с этим переодеванием, или если бы Ковбой не тискал меня столько на крыльце, или если бы мы не останавливались у этой аптеки, чтобы купить пластырь, и прочее, или... Черт, да они могли уехать так рано, что все это до одного места.

Что сделано, то сделано. Правильно?

Главное теперь, как сыграть с тем, что у тебя на руках.

А расклад такой: я сказал Ковбою и Праху, что знаю, где можно захватить девчонку. И, конечно, сказал, что она в Индио. Но ни слова ни о каком мотеле, ни о том, в какой машине они едут.

Я утаил это, просто чтобы избежать ненужного риска, понимаете? И совсем не собирался накалывать ребят.

Но неожиданно мне пришлось это сделать.

Не мог же я просто признаться, что мы явились слишком поздно и упустили Джоуди. Ковбой мог бы воспринять это вполне нормально, а вот Прах в данном смысле был совершенно непредсказуем. Очень темпераментный парень. Мог взбелениться и пришить меня.

Пистолет щелкнул, я повесил его на крючок, завинтил крышку и пошел расплачиваться.

В Лос-Анджелесе, прежде чем заправляться, надо заплатить. Это потому, что там тьма недоносков, которые уедут, не заплатив, если им только позволить. Первый признак настоящего цивилизованного места, это когда ты сначала заправляешься, а потом платишь деньги.

Так вот, я заплатил, вернулся к машине и сел на переднее сиденье.

— Поехали, — скомандовал я и показал Ковбою, куда, словно действительно знал какое-нибудь место.

Время от времени он интересовался, куда мы все-таки направляемся, на что я неизменно отвечал: «Увидишь». Словно это было большим секретом.

Секретом, — это точно. Даже меня в него не посвятили.

Прах не промолвил ни слова и все выглядывал в окно.

Мы проезжали через деловые кварталы, где было множество магазинов и ресторанов, и я приглядывался к пассажирам встречных машин и к пешеходам.

Джоуди среди них, разумеется, не было. И, думаете, я сильно удивился?

Синих машин было море. Я автоматически заглядывал в них, но совсем не надеялся увидеть в них Джоуди.

По правде говоря, я вовсе не ее искал.

Мне нужна была более-менее близкая копия. Кто-нибудь примерно ее возраста и телосложения с золотистыми волосами и аккуратной короткой стрижкой. Кого-нибудь, кто мог бы сойти за нее.

Ковбой и краешком глаза ее никогда не видел. Свой единственный шанс он упустил еще тогда, когда девчонка прошмыгнула мимо двери спальни в ночь на субботу. В тот момент Ковбой выпендривался, обернувшись спиной к двери.