Хеллид кашлянул. В толпе начали неуверенно переглядываться.

Руки Раоны, упрятанные в рукава, крепче стиснули что-то невидимое, и Лайвел внезапно, будто свечу зажгли, пришел в себя. В блеклых глазах появилась некоторая осмысленность.

— Дурная луна нынче взошла над нашими лесами, — голос бывшего управляющего звучал тенью его прежней речи, иногда падая до громкого шепота. Площадь завороженно молчала, внимая каждому слову, только потрескивали факелы в руках у воинов эскорта. — По собственной доверчивости или злой прихоти судьбы мы в единое мгновение утратили все, чем владели — земли, чары, власть и мудрость. Нам не у кого испросить совета, не на кого надеяться, некому верить. Никогда еще мир не был так жесток к нашему племени — ни в годы после Бегства, ни во времена сражений с канувшей в небытие Кхарией…

Боковым зрением да Греттайро приметил, что побелевшие губы Раоны едва заметно шевелятся, словно бы повторяя сказанное Лайвелом. Или, напротив, предвосхищая его слова. Может быть, речь старика вообще была всего лишь произнесенными им вслух мыслями девицы Авинсаль?

— Что остается делать, когда попраны все традиции, когда смерть коснулась всякого дома и всякой семьи, когда гибнет сама вера в наступление завтрашнего дня? — Лайвел помолчал, словно ожидая ответа на вопрос от собравшихся, и продолжил сам: — Сохранять и беречь то немногое, что нам осталось. Вспомнить самые древние из наших обычаев, созданных в годы испытаний и потерь. Драго оставил нас, не назвав себе преемника. Его сын продался захватчикам, он трусливо прячется вместе с ними за стенами Токлау. В иные времена Хранители обратились бы к истоку наших знаний, к Вместилищу Мудрости, попросив его назвать достойного принять Венец. Однако и такой способ отныне недоступен для нас — Вместилище, Анум Недиль, похищен и скрыт среди людей.

По собранию пробежал легчайший шепоток. Более осведомленные (точнее, заранее натасканные Хеллидом и его подчиненными) делились с несведущими горьким слухом: вестью о том, что пуантенцы с помощью отпрыска покойного Князя завладели Анум Недилем и наверняка успели вывезти его из Рабиров.

— Потому говорю вам, дети Забытых Лесов, — Лайвел неожиданно возвысил голос, заставив стоящих рядом непроизвольно вздрогнуть, — мы должны сами избрать себе нового Князя, способного объединить Рабиры для борьбы с коварными иноземцами. Мы делаем выбор сегодня и сейчас! Перед твоим народом и пред ликом духов-покровителей, по принадлежащему мне праву Хранителя и наследника Хранителей я обращаюсь к тебе, Блейри из рода Греттайро, спрашивая — помнишь ли ты имена и лица тех, кто дал тебе жизнь, кто был до тебя, и кто давно удалился от нас?

Список ритуальных вопросов и ответов составляла Раона, по капле вытягивая его из памяти Лайвела. По настоятельному требованию девицы Авинсаль Блейри вытвердил недлинный реестр от первого до последнего слова. Подлинный смысл большинства речений остался ему неясен. Иные формулировки вселяли подспудное беспокойство, но Раона отмахнулась, заявив, что зрителям куда важнее внешний блеск церемонии, нежели значение произносимых фраз. Похоже, стрегия не ошибалась, и Блейри, послушно повторяя за Лайвелом клятвы именем древа, воды и ветра, едва сдержал неуместный смешок.

До чего же легко, оказывается, управлять этой растерянной оравой — всего только проявить немного настойчивости и выдумки. Долго еще будет продолжаться торжественная тягомотина? Ага, почти закончили — осталось только подтвердить свое намерение отныне и навсегда всеми силами способствовать процветанию и укреплению Княжества, Лайвел призовет в свидетели души былых правителей, и замысел, казавшийся изначально обреченным на поражение, исполнится.

Однако, чем ближе к концу коронационной речи, тем больший смутный страх, неясная тревога охватывали самозваного князя. Брось, убеждал себя Блейри, ерунда, всего лишь ритуал, старая легенда, не более! Но ведь тройная клятва священна, ей внемлют сами лесные духи-покровители… и что там такое бормочет Лайвел негромким размеренным речитативом, так похожим на заклинание — на месте ли Раона, правильно ли проходит ритуал? Чтобы успокоиться, он начал вспоминать, как за минувшие несколько дней в ожидании церемонии много раз примерял на себя Венец. Блеск золота и синяя сапфировая звезда великолепно смотрелись в его густых, волнистых, черных как смоль волосах, а металлический холодок на лбу и ровная тяжесть короны стали за это время привычными и вселяли спокойствие…

…однако спустя несколько невыносимо долгих мгновений, когда иссохшие и напоминающие когтистые лапы мертвой птицы руки Лайвела наконец-то возложили корону Рабиров на почтительно склоненную голову нового Владыки, тонкий драгоценный обруч вдруг показался Блейри слишком давящим для столь изящной вещицы.

Беззвучная молния полыхнула в ночном небе, холодный ветер рванулся в темной листве — и прежний Блейри да Греттайро перестал существовать. Его мелкие суеверия, сомнения и страхи, мечты о безграничной власти и великой силе, помыслы о мести и планы создания новой династии разом исчезли. Вместо них пришла звенящая пустота в груди и в мыслях — и холодное знание, беспощадная сила, подобные отточенному мечу, что создан для убийства.

«…Ты не понимаешь! То, что вы задумали — безумие! Послушай: Венец очищает, Вместилище заполняет заново; Венец дает силу, Анум Недиль дает мудрость. Они немыслимы порознь! Если самозванец попытается прибегнуть к магии Анум Недиля, его ждет смерть. Если совершить то, чего вы добиваетесь, провести ритуал с одним лишь Лесным Венцом — он сам станет смертью! В твоих силах заставить меня, проклятая стрегия, — но, во имя всего святого, откажись, опомнись, пока еще не поздно!» — умолял из последних сил Лайвел, прикрученный к топчану в узком тупике Двергских Штолен, чувствуя, как с каждым мгновением истаивает его воля под напором чужой отвратительной магии. Но, кроме Раоны, никто не слышал его слов. А Стрегия из Льерри сочла, что старик бредит.

— Поднимись с колен, потомок славного рода да Греттайро! — голос Хранителя налился прежней звонкой повелительной силой, и по напряженно внимающей толпе пробежал одобрительный ропот — хотя позже некоторые уверяли, что расслышали в этом голосе плохо скрытую насмешку. — Клятвы принесены, Слово сказано, и услышали те, кому дано было услышать! Ныне возложил я Венец на твое чело, и с ним судьбу Забытых Лесов вложил в десницу твою — да будут лесные божества милостивы к тебе! Будь же нам светом во тьме, и судией в споре, будь щитом в нежданной напасти и карающим мечом для преступивших Законы Лесных Хранителей! Поднимись с колен, новый князь Забытых Лесов, и приветствуй свой народ!

Церемония завершилась. Темное, доселе почти безмолвное море голов на соборной площади Малийли разразилось приветственными кличами. Кое-где над толпой взметнулись руки, сжимающие оружие.

Раона стояла в густой тени у подножия Камня Первого Владыки, озадаченно хмурясь, словно уловив в происходящем некую ошибку. Поразмыслить толком девице Авинсаль не удалось. Время уходило, о чем осторожно напомнил один из эскорта верных поклонников и исполнителей поручений Раоны. Предстояло обрушить на головы собравшихся еще парочку тщательно подготовленных чудес и откровений, и она просто не имела права стоять, бесцельно вертя в руках так славно послужившую тряпичную куклу.

И кто бы мог подумать, что сие незамысловатое чародейство, с помощью коего деревенские ведьмы безуспешно стараются навести порчу, окажется столь действенным? Никогда раньше, даже во время недоброй памяти обучения в «Сломанном мече», ей не удавалось добиться ничего подобного. Может, исчезновение Проклятия разбудило в ней, Раоне Авинсаль, какие-то новые способности?



* * *



— Уведите старика, — негромко приказал Хеллиду черноволосый красавец-князь, поднимаясь на ноги.

— Блейри, а что с ним делать… — заикнулся Хеллид. Лесной Князь чуть повернул голову, бросив на него один-единственный взгляд — от этого взгляда гуля пробрал мгновенный озноб. Звездчатый сапфир короны сверкнул острым синим бликом, и таким же ледяным жутковатым отблеском сверкнули глаза нового Владыки.

Это не Блейри, подумал Хеллид, поспешно попятившись прочь.

Это… нечто иное. Бóльшее. Опасное. Надо потом узнать у Раоны — ритуал коронации всегда оборачивается такими последствиями? Или дня через два-три жутковатое впечатление сгинет, а Блейри станет таким же, как был? Жаль, не осталось никого, кто помнил бы прежнюю церемонию, когда Венец перешел к Драго… Неужели старый Князь тоже какое-то время напоминал сошедшего на землю демона во плоти?

Сыгравшего свою роль и ненужного более Хранителя Венца увели. Украдкой растворилась в темноте Стрегия из Льерри, прихватив своих подручных. Хеллид отправился вслед за ними — удостовериться, что задуманное действо пройдет как по маслу. Блейри справится и без их помощи. Ему надлежит обратиться к жителям Забытых Лесов со своим первым словом, а уж речи да Греттайро произносить мастер.

«Как бы мы не поторопились, — осторожная, боязливая мысль настигла Хеллида на самой окраине площади, где жадно внимающая толпа была не такой густой. — Рабиры объединились бы против захватчиков и без этой сверкающей побрякушки. Но попробуй, переупрямь Блейри и Раону… Заладили на два голоса: коронация да коронация! Чует мое сердце, хлебнем мы горя с этим Венцом…»

Блейри да Греттайро еще несколько мгновений помолчал, обводя взглядом лица своих почтительно примолкших подданных и едва заметно покачиваясь с пятки на носок. Его крупная, гибкая фигура, подсвеченная красноватым факельным заревом, возвышалась на вершине Камня Первого Владыки подобно гранитной статуе. Сапфир в короне сиял собственным пронзительным светом, лицо Князя, более бледное, чем обычно, казалось незыблемо спокойным, и любой, на кого падал взгляд непроницаемо черных глаз, вздрагивал и склонялся перед их неожиданной, неодолимой властью. Лайвел не солгал, Венец Рабиров действительно давал своему владельцу силу — силу подчинять умы и сердца, и в Ночь Цветущего Папоротника на соборной площади Малийли явилось воплощение этой силы.

Лесной Князь наконец заговорил в совершенной тишине, воцарившейся над площадью. Даже голос его стал иным — более низким, чем некогда был у Блейри да Греттайро, завораживающим, исполненным мощи и непоколебимой уверенности. С легкостью достигая самых дальних слушателей, этот голос проникал в каждое сердце, убеждал, приказывал, повелевал и вел за собой. Блейри говорил о простых и понятных вещах, но каждое его слово казалось единственно верным, отчеканенным в бронзе, огненной печатью врезавшимся в самую душу любого из стоявших на площади городка. Немногие обратили внимание на некую странность — на следующий день никто не мог в точности вспомнить или пересказать речь Князя. Запоминались не слова, но вызванные голосом да Греттайро ощущения могущества и собственной правоты. Впечатлительные девицы украдкой всхлипывали — женщин Рабиров всегда отличала излишняя восторженность.

— …Чем встречают убийцу и вора? Сталью. Чем смывают оскорбление? Кровью. Наш край заполонили воры и убийцы. Наши великие предки взирают со скорбью на опоганенную землю Рабиров. Кто же осмелился ударить ножом в ответ на протянутую руку? Кто презрел извечные законы гостеприимства? Люди! Люди из Пуантена, солдаты гайардского герцога, и люди из Тарантии, прибывшие сюда под видом посольства. Они вероломно убили нашего Князя, Драго да Кадену, воспользовавшись его высоким доверием. Они врываются в наши дома, явившись незваными. Они хозяйничают в Забытых Лесах, потрошат наши сундуки, насилуют наших женщин! Кто обвинит меня во лжи? Есть ли хоть одно селение, где за последнюю седмицу не видели убийц в цветах Пуантена?

Слитный рев сотен глоток служил ему согласием. Действительно, егерские разъезды с гербом Орволана или Гайарда в последние дни видели во многих рабирийских деревнях. Другое дело, что грабежи и убийства по большей части существовали исключительно в воображении Блейри… но у страха, как известно, глаза велики. Никто не оспорил сказанного, и снова в толпу полетели короткие, хлесткие фразы, увесистые, как золотые монеты, и ядовитые, как укус кобры:

— В иные времена у нас нашлась бы управа на любого захватчика. Но не теперь. Драго умер. Незримой Границы более не существует. Анум Недиль, Вместилище Мудрости, похищен. Но и этого людишкам показалось мало! Самое естество наше подверглось изменению, ибо, чтобы вернее лишить нас силы, они прибегли к гнусной волшбе! Остался ли хоть один дом, где не поселилась смерть? Есть ли хоть одна семья, не возжигавшая ныне погребального костра?! Дым этих костров делает воздух горьким, но эта горечь должна пробудить ненависть в наших сердцах — только так мы одолеем врага! Ответим ударом на удар! Сплотимся в едином порыве!

— Да! Верно! — кричали вокруг. — Смерть захватчикам!

— Это будет нелегко. Враг силен, коварен, его ведет алчность. Многие погибнут с оружием в руках — народ Рабиров, я спрашиваю: готовы ли вы умирать за землю предков?

— Да!!!

— Есть ли здесь усомнившиеся? Убоявшиеся смерти? Взгляните в глаза своему страху, и если страх победит, убирайтесь прочь — сегодня, завтра, всегда! Никто не задержит труса. Тех же, чья рука тверда и разум ясен, чье сердце полно любви к отечеству и праведной ярости, я поведу к победе! На остриях наших клинков и наконечниках стрел сегодня — судьба нашего народа!

Чем дальше звучала гладко льющаяся речь Князя Лесов, тем громче и согласованней ревела площадь, напоминая просыпающегося многоголового зверя с тремя яростно полыхающими глазами-кострами и вздыбленной шерстью факельных огней. Отдельные личности пропадали, растворяясь в темной волнующейся массе, уверовавшей после слов Блейри в возможность сравнять с землей любую крепость, вырезать разгуливающих по Холмам враждебных чужаков или бросить вызов соседним людским королевствам.

Никогда раньше Хеллиду не приходилось видеть ничего подобного. Творившееся в Малийли почему-то напомнило ему вызванную нападением дуэргар панику на ночном празднестве в столице Аргоса. Тогда люди точно также неслись, сломя голову, не понимая, куда бегут и зачем, подвластные лишь бессмысленному страху преследуемых животных. На мгновение общий порыв разрушать, убивать и уничтожать захватил и его, пробудив давние, болезненные воспоминания, темные, как запекшаяся кровь. Он невольно сделал шаг в сторону высившейся на темно-красном валуне фигуры, но спохватился, вспомнив о возложенном на него поручении.

Маленькая группка стражей, надзиравших за вывезенной из Токлау добычей, и девица Авинсаль со своими преданными поклонниками дожидались своего выхода подле одного из домов поселка, расположенного в дальнем, затемненном конце площади. Раона выглядела нездорово оживленной, как перед близким приступом Алой Жажды, когда стремление утолить голод становилось просто невыносимым, начинала о чем-то толковать и тут же обрывала фразу на полуслове.

Из-за взбалмошной девицы Хеллид едва не пропустил мимо ушей, что Блейри как раз добрался до обличения повинных в нынешних бедствиях Лесного Княжества. Сбившаяся в плотный ком толпа уже не просто одобрительно кричала, но завывала на множество голосов, потрясая оружием и требуя немедленно, прямо сейчас выступить в поход, целью которого станет если не Кордава, то хотя бы расположенный на другом берегу Алиманы Гайард. При этом все как-то разом позабыли, что вокруг Рабиров переливается непостижимыми тенями Стена Мрака и выйти из Холмов — также, впрочем, как и войти — невозможно.

Всеобщий гам, наверняка разносившийся на добрую лигу вокруг, затих, стоило новому Князю вскинуть ладонь в повелительном жесте. Блейри продолжил говорить, а сборище вокруг Камня Владык размеренно колыхалось, похожее на темные воды лесного озера.

— Многие из вас до сих пор пытаются убедить себя, будто произошла какая-то чудовищная случайность. Они говорят — и никто не собирается отрицать их правоты — что в мудрости своей Драго да Кадена не склонился бы к союзу с краткоживущими, не будучи окончательно уверенным в верности своего решения. Однако наш бывший правитель почти никогда не оставлял своих владений, довольствуясь лишь приносимыми ему вестями. Он не мог знать, как изворотливы и коварны стали люди, не догадывался, сколь велико их стремление завладеть нашими землями. Драго, да простит меня его тень и память, поступил крайне неосмотрительно, дозволив тем, кого он считал дружественными соседями, пересечь Незримую Границу. Его наследник пал еще ниже, променяв свой народ на милость людской королевы — властительной, но недолговечной, как все племя Детей Дня. Горько признавать, чтобы смертная женщина могла настолько завладеть разумом нашего сородича. Людские посулы заглушили в нем голос собственной крови, толкнув на предательство. Многие слышали, якобы обрушившееся на нас бедствие вызвал к жизни сущий ребенок, игрушка в чужих руках. Бессмысленно обвинять неразумное существо, но кто, спрашиваю я вас, мог подтолкнуть человеческого отпрыска к мысли о том, как хрупка грань, защищающая нас от исчезновения с лика земли? Вот только предатель перехитрил сам себя, забыв древнейшую из людских повадок — умение загребать жар чужими руками. Нам не дано знать, на что рассчитывал Рейе да Кадена, но я могу в точности сказать, чего он добился — отцовской крови на собственных руках и людского войска в землях, породивших его…

— Этого не может быть! — звонкий, отчетливый выкрик хлестнул по повисшему над сборищем угрюмому молчанию. Кто именно произнес дерзкие слова, разобрать в толчее и темноте не удалось. — Рейе не таков! Он в жизни не пошел бы против своего родителя! И уж тем более не предал бы его на смерть от людского оружия!

Толпа гневно зароптала. Блейри слегка подался вперед, словно пытаясь со своего гранитного возвышения высмотреть среди теней, мечущихся огненных бликов и темных силуэтов того, кто осмелился возразить. Хеллид услышал, как рядом сдавленно хихикнула Раона — нахальный крикун сделал именно то дело, для которого был натаскан. Слава Хранителям, он ничего не перепутал и влез со своей репликой как нельзя более вовремя.

— Вот как? — в голосе Князя прозвучала искренняя озадаченность. — Ну что ж, мы были, есть и останемся свободным народом, признающим право каждого из нас на свое мнение. Я тоже способен ошибаться, — в последнее верилось с трудом. — Может, какие-то события минувших печальных дней прошли мимо меня? Может, мне не все известно? Лучший способ узнать истину — расспросить очевидцев. Пленных сюда!

— Вперед, — коротко скомандовал Хеллид, и небольшой отряд тронулся с места, направляясь к темной громаде Камня. Собравшиеся, заметив их, расступались в стороны, у многих на лицах мелькало выражение смешанного опасения и отвращения. Хеллид побаивался только одного — как бы искусно разожженная Блейри ненависть к людскому племени не ударила в голову кому-нибудь из толпившихся вокруг гулей. Стоит хоть одному броситься вперед, за ним тут же кинутся остальные, и хлипкой страже числом всего в десяток душ придется несладко.

Отряд наконец поравнялся со скалой и остановился там, выстроившись квадратом. Стороны в нем образовывали длинные прочные копья, удерживаемые охранниками параллельно земле. Получился эдакий крохотный загон, куда и втолкнули «очевидцев» — тех самых, ради которых совершалась рискованная вылазка в Токлау.

Лазутчики Хеллида похитили из-за деревянных стен форта четверых людей, оказавшихся не столь бдительными, как их собратья: двоих зазевавшихся гвардейцев из пуантенского егерского разъезда, какого-то вояку средних лет и средних чинов (Блейри, взглянув на пленников, с ухмылкой заявил, будто видел этого типа среди охранников аквилонского мальчишки-принца) и юнца из ученой шатии, притащившейся в Рабиры вслед за Золотым Леопардом.

Краткий обратный путь к Штольням показался рабирийцам вдвойне длиннее и тяжелее — добыча никак не желала смириться со своей участью. Один, улучив момент, едва не сбежал — хотя, спрашивается, куда бы он делся среди здешних болотистых рощ, с его-то скверным знанием окрестностей? Хеллид вздохнул с облегчением, передав беспокойные трофеи Раоне.

С людьми стрегия управилась намного быстрее, чем одолела сопротивление старого Лайвела. Добычу привезли в Двергские Штольни в конце дня, а уже на следующее утро все четверо утратили не только тягу к бегству, но и невеликий разум, слушаясь девицу Авинсаль, как вышколенные псы. Люди плохо сознавали, где находятся и что с ними происходит. Если их куда-то вели — они послушно шли, спрашивали — отвечали вдолбленными в их головы словами или непонимающе молчали. Их даже не стали связывать. Животные, гонимые на убой — впрочем, таковыми дуэргар считали весь род людской.

— Вот они, одни из многих, явившихся незваными на наши земли! — провозгласил Князь Лесов, выдержав надлежащую паузу, в течение которой весть о появлении в Малийли человеческих пленников распространилась по рядам собравшихся. Вокруг квадрата стражи образовалась толчея — многие протискивались из задних рядов, желая лично взглянуть на живую диковину. Охранникам пришлось прикрикнуть на излишне любопытных или обозленных, вынудив всех отступить шагов на пять. Блейри слегка повысил голос, загремевший над площадью, как боевая труба: — Они твердят, будто их пригнала сюда чужая воля, так пусть назовут имена тех, кто принимал решение завладеть Холмами! Кто отдал приказ исподтишка напасть на былого владетеля Княжеств? Кто сотворил черное ведовство, сгубившее едва ли не половину жителей Рабиров? Произнесите во всеуслышанье — кто?! Ради чего?!

Люди молчали. В толпе послышались недовольные выкрики, и тогда старший из пленников внезапно произнес, словно вытолкнул из пересохшей глотки застрявшее в ней имя:

— Кадена.

— Что? Что он сказал?.. — шелест передаваемых слов пролетел над площадью и замер в отдалении. Человек повторил, уже внятнее и тверже:

— Рейе Кадена, прихвостень зингарки из Золотой Башни. Он то и дело шнырял туда-сюда, из Кордавы в Гайард, к Леопарду. Тот уже сколько лет поддакивал вашему королю, мол, мы лучшие друзья до гроба. Потом на Полдень явился Коннахар — сынок аквилонского варвара, и пуантенец отправил мальчишку сюда. Якобы для переговоров — мальчику-то вряд ли сразу укажут на дверь, поначалу заинтересуются, с чем приехал. Они славно потолковали меж собой, а следующей же ночью мы прирезали старого кровопийцу, — говоривший хохотнул, коротко и резко. — Такой был уговор. Кадена считал, его папаша зажился на свете. Вина за кровь пала бы на каких-то здешних шалопаев, Кадена их шибко невзлюбил, говорил, под ногами путаются. Рейе стал бы здешним правителем, поделившись за помощь кое-чем из ваших богатств с Аквилонией. Про колдовство знать ничего не знаю, не мое это дело. При Коннахаре состоял какой-то чародей недоученный. Может, ему приказали — он и наворожил….

— Неужто и теперь среди вас остались сомневающиеся? — отголоски выкрика Князя заметались меж дремлющими окрестными возвышенностями. — Найдется ли хоть кто-то, поднявший голос в защиту этих отродий и их хозяев? Нет и не может быть никакого мира с людьми, отныне и навсегда! Мы заставим смертных кровью заплатить за зло, причиненное нам, а эти — эти станут первыми, с кого вы возьмем виру! Их жизнь теперь всецело принадлежит вам, Дети Забытых Лесов! Поступите с ними также, как они поступили с вашими близкими и друзьями, с теми, чьих лиц вы больше не увидите на этой земле! Решайте — это ваше право!

Стража пленных отшвырнула копья и метнулась под защиту оружного эскорта, окружавшего Камень Владык. Толпа взревела, качнулась вперед и поглотила четверых неудачливых отпрысков людского племени. Хеллиду показалось, будто в последнее мгновение те осознали, где находятся и что с ними происходит. Должно быть, Раона Авинсаль сочла крайне забавным развеять затмевавшее рассудок людей заклятие, дабы они в полном сознании приняли свою кончину от рук разъяренных рабирийцев. Сквозь общий яростный вой пробились два-три истошных вопля, что-то темное, судорожно дергающее руками и ногами, рывком взлетело вверх и снова кануло в мятущейся круговерти. Через десяток ударов сердца одно из растерзанных тел грузно шлепнулось к подножию гранитной скалы, забрызгав камень черными кляксами крови. Три других так и не нашлись.

— Мы уничтожим любого, кто встанет на нашем пути! Десять, двадцать людских жизней за каждого нашего сородича, погибшего от людских рук! Они хотели войны с Рабирами — они ее получат! — даже изменившийся и усилившийся голос Блейри не сумел преодолеть повисшего над площадью плотного облака криков, и Князь благоразумно замолчал. Все, что требовалось сказать, уже прозвучало. Отныне дуэргар и прочие жители Холмов будут безоговорочно доверять каждому его слову. Он — не только законный правитель этой земли, но и ее душа, ее разум и воля.

Тем, кто в этот миг успел бросить взгляд на вершину Камня Владык, предстало завораживающее и пугающее зрелище: темный силуэт, лишенный облика и увенчанный павшей с неба мерцающей синей звездой. Словно некий легендарный властитель, озирающий свои бескрайние владения и решающий, через какую их часть пронестись бушующим смерчем, равнодушным к друзьям и врагам.



Глава третья

Призрачные замыслы



29 день Первой летней луны —

11 день Второй летней луны.



Само собой, «немедленного» выступления в поход против единственного людского оплота в Рабирийских землях организовать не удалось. Даже Блейри прекрасно сознавал, что разгоряченная крикливая орава не годится для взятия крепости. Требовалось дождаться, пока уляжется смятение, вызванное ритуалом коронации и вспыхнувшим затем всеобщим умопомешательством, подогретым видом пролитой крови.

В ту ночь собравшимися на площади в Малийли овладели демоны безумия, толкавшие рабирийскую молодежь на внезапные и порой необъяснимые поступки. Две трети сборища рассеялись по окрестному лесу, то и дело затевая яростные и бессмысленные стычки между собой и преследуя бывших на церемонии девушек. Те, впрочем, не слишком рьяно вырывались из настойчиво тянущихся к ним рук и даже не старались подыскать для мимолетной забавы сколько-нибудь уединенное место. Вряд ли кто из шатавшихся по темному лесу парочек утром смог бы припомнить не то что имя, но хотя бы облик случайного приятеля или подруги. Подобное частенько случалось в Ночь Цветения Папоротников, но обычно проходило куда скромнее и чаще всего — между давними знакомыми. Эта же ночь была наполнена криками, больше напоминавшими вопли одержимых похотью диких животных, треском рвущейся ткани и хрустом ломаемых веток, иногда — звоном сталкивающейся стали, когда благосклонности одной девицы добивались двое или трое претендентов.

Оставшиеся в поселке взломали дверь винного погреба под домом старосты, выкатили бочки на площадь и принялись одну за другой провозглашать здравицы в честь нового Князя, за людскую погибель и победу своего народа. Увлекательное занятие длилось до самого рассвета, обернувшись для многих тягостным утренним похмельем.

Хеллид тоже пребывал в мрачности, но совсем по иной причине. Новоиспеченный владыка Лесного Края, едва покинув соборную площадь, приказал ему в кратчайшие сроки создать боеспособную армию, — а верный порученец Князя, при всей его обстоятельности, имел довольно смутное представление о воинской стратегии и тактике. Уже полтысячелетия в Рабирах не велось никаких сражений. Редкие же стычки с жившими вдоль Незримой Границы людьми и вылазки в города на «охоту» считать настоящими военными действиями просто смешно. Любой из рабирийцев был прирожденным лазутчиком, умеющим оборачиваться тенью среди лесных теней — однако воевать, подобно смертным, они не умели.

К тому же во многие горячие головы пришла запоздалая мысль о том, что охотничьи луки, кинжалы и легкие клинки не идут ни в какое сравнение с человеческим оружием, особенно с тяжелыми арбалетами. Умением же изготавливать доспехи, хотя бы самые простые, из толстой кожи, в Рабирах не владел почти никто — гулям подобные вещи совершенно не требовались. Несколько стариков славились талантом плести удивительно легкие кольчуги, но гроза наверняка прибрала тех умельцев, а имелись ли у них ученики и где таковые могут находиться — это еще вопрос.

Как ни досадно, опыт пришлось заимствовать у злейших врагов, то бишь людей. Итогом усилий стала конная сотня — почти бесполезная в лесах, сберегаемая на крайний случай — и выглядевший более внушительно отряд стрелков числом около пяти сотен. Трудности возникли еще и из-за того, что изрядная часть явившихся в Малийли хотела сперва вернуться в свои поселения, дабы поделиться новостью о том, кто нынче правит Лесным Княжеством, и только затем обещала явиться к людской крепости. Однако да Греттайро приказал — и в начале Второй летней луны разношерстная армия потекла по тропинкам и лесным дорогам на Полночь, пылая жаждой оставить от стен Токлау только щепки.

…Из всей молодежи, составившей армию нового князя Забытых Лесов, едва ли четверть видела прежде единственную в Рабирах крепость. На тех же, кто раньше не бывал в Токлау, сочетание гульской основательности и человеческой крепостной архитектуры произвело устрашающее впечатление. Сложенный из мощных бревен шестиугольный форт с обширным внутренним двором и приземистыми наблюдательными башенками громоздился на вершине пологого холма. Скрытно подобраться к укреплению казалось невозможным, по крайней мере днем, — еще при строительстве лес вокруг Токлау свели шагов на триста, оставив пустошь, заросшую буйным разнотравьем. В иные времена заезжие купцы и ремесленники из местных, бывало, устраивали на луговине торжище. Теперь же широкий проселок пустовал, а единственные ворота были наглухо заложены массивными засовами. Ленивый ветер трепал сухие метелки ковыля и шевелил на башне складки темно-синего пуантенского стяга — вот и все движение, какое мог уловить сторонний наблюдатель, никаких звуков, кроме шелеста листвы да пения птиц.

— Слишком тихо, — проворчал Хеллид. Он и Блейри смотрели на крепость из-под раскидистых ветвей старого бука, росшего как раз на границе между лесом и зеленой луговиной. Позади раздавались едва слышные команды новоиспеченных десятников — пять сотен лесных охотников брали Токлау в кольцо, выбирая позиции для предстоящего штурма. — Не нравится мне эта тишина, Князь… Голову даю, они там затаились и поджидают нас.

— Да, они знают, — спокойно подтвердил Блейри, даже не повернув головы. Все его внимание приковывал к себе бревенчатый форт на вершине холма. Пристальный взгляд блестящих черных глаз Князя проник в темные бойницы, задержался на массивных воротах, ощупал надвратное укрепление, скользнул по крытым галереям и квадратным угловым башням под островерхими крышами. — На каждой башне десяток арбалетчиков, на стенах стрелки через каждых пять шагов, стрелы на тетивах. Есть еще воины во дворе и внутренних помещениях, но этих я плохо вижу. Кто-то их предупредил, улизнув из Малийли днем раньше. Я почувствовал измену слишком поздно, к тому же не знал, кто предатель. Только поэтому ему удалось уйти.

Хеллид только крякнул — от досады и от удивления. Сам он, обладая великолепным зрением прирожденного охотника и следопыта, сколько ни вглядывался, лишь пару раз смог уловить отблеск солнца на стали — возможно, наконечнике стрелы или части доспеха — да и то не поручился бы за достоверность увиденного.

Впрочем, новые способности Блейри, появившиеся после его странной коронации, многих повергали в изумление, а порой и в суеверный ужас. Да Греттайро теперь точно знал, кто находится через две стены от него в запертой комнате, безошибочно чувствовал даже самую безобидную ложь и малейшие перемены в настроении собеседника. Случалось, он отвечал прежде, чем ему задавали вопрос, а также безусловно, почти мгновенно и без всяких видимых усилий подчинял себе любого человека или гуля — если вдруг возникала у него такая надобность или прихоть. Однажды Хеллид видел, как Князь забавы ради приказал трем лучникам стрелять в него с тридцати шагов — и перехватывал перед самым лицом боевые стрелы, летящие почти непрерывным потоком… Приказы, отдаваемые Князем своим подручным, были неизменно краткими, четкими и разумными. И исполнялись они со всей возможной поспешностью, ибо Блейри теперь ничего не повторял дважды. Участью тугоухого, упрямого или нерасторопного могла быть только немедленная смерть.

Вот только смотреть на Князя стало жутко. Не потому, что физический его облик претерпел некие уродливые изменения, скорее наоборот — гордый бесстрастный профиль рабирийского владыки впору бы чеканить на полновесных золотых самого высокого достоинства. Просто рядом с Князем все, даже не склонный к излишней чувствительности Хеллид или Раона-Стрегия, не боявшаяся никого и никогда, вдруг испытывали одно и то же жуткое ощущение: будто под ногами вместо твердой земли — тонкий канат, натянутый над ледяной бездной…

Хеллид знал — стоит Князю приказать, и рабирийцы кинутся на штурм безоружными, не обращая внимания на то, сколько перед ними противников. Иное дело, что захват форта таким способом не принесет ничего хорошего: новые потери среди без того оскудевшего народа Холмов не восполнить ничем.

— И что же теперь? — осведомился Хеллид, пытаясь скрыть замешательство. — Может быть, отменим…

— Нет. Это все неважно. Пускай готовятся, — ответ да Греттайро прозвучал почти безразлично. — Спешить некуда. Обождем, пока стемнеет. День — не наше время.

В сумерках, когда над разнотравьем поплыли редкие пряди тумана, из леса к вершине холма бесшумно заскользили десятки проворных, гибких фигур. Первые из них уже благополучно преодолели половину расстояния, когда произошло нечто странное — кто-то из атакующих случайно зацепил ногой укрытую в траве тонкую бечевку. Миг, и над пустошью ярко вспыхнул трескучий, брызжущий красными искрами огонек, предательски высветивший кинувшиеся в разные стороны фигуры. Захлопали тетивы, запели стрелы. Первые жертвы из числа нападающих, подстреленные на бегу, кувырнулись в траву. Над гребнями укреплений загорелись загодя припасенные факелы, опоясав Токлау ожерельем трепещущих огней, зазвучали окрики и команды. Хитроумные ловушки, во множестве настороженные в траве на склонах холма, срабатывали тут и там, и на каждый огонек со стен и крытых галерей форта немедленно слеталось с десяток стрел — всякий раз две или три из них отыскивали добычу.

Гули на чем свет стоит костерили злокозненных людских магиков. Даже Блейри, не предвидевший подобного подвоха, растерял свою обычную невозмутимость. Он удивился бы еще более, если бы узнал, что первыми потерями обязан самым безобидным из всех обитателей форта — мэтру Кодрану с его книжниками. Среди содержимого торговых складов Токлау отыскался десяток ящиков с огненными забавами кхитайских мастеров, а пытливые умы ученой братии, обостренные опасностью, нашли весьма неожиданное применение хлопушкам и петардам. Таким образом, первоначальный замысел рабирийцев — воспользовавшись тем, что с наступлением ночи стражников на стенах потянет в сон, подобраться вплотную к башням и вскарабкаться на них, используя прихваченные веревки с крюками — потерпел неудачу. Люди понаставили настороженных ловушек везде, где только смогли дотянуться, и те честно выполняли свое предназначение.

Неожиданная помеха задержала, но не остановила гулей. Неуклюжесть и неповоротливость человеческого племени давно вошла у них в поговорку. К тому же воспоминание о краткой и яростной речи Князя на соборной площади Малийли было еще слишком свежо в их памяти, а ночная тьма, в которой гули видели столь же хорошо, что и при дневном свете, давала им определенное преимущество. Этим преимуществом, едва стало ясно, что нападение обнаружено, не замедлили воспользоваться рабирийские лучники. Надежно укрытые в листве и почти неуязвимые для стрел защитников Токлау, лесные стрелки всего несколькими залпами вынудили пуантенских арбалетчиков попрятаться за стеной — кто не успел пригнуться, свалился со стрелой в горле. Спустя мгновения на стены во множестве взлетели веревки с острыми крючьями, и в ход пошли мечи и ножи.

Тогда-то и выяснилось, что, насколько рабирийские лучники превосходят стрелков-людей, настолько в ближнем бою опытные рубаки из Пуантена сильнее необученных гульских ополченцев. Для форта вроде Токлау гарнизон, приведенный герцогом Просперо, был просто гигантским. Трех сотен мечников достало бы для обороны куда более крупного замка — ну, а если принять во внимание нехитрую военную истину, что наступающая армия обычно несет потери самое малое вдвое, а то и втрое тяжелее обороняющейся… Ночной штурм захлебнулся, не успев толком начаться. Спустя четверть колокола после того, как первая стрела пропела в ночном воздухе, немногие уцелевшие в скоротечной схватке гули пустились в беспорядочное бегство. Правда, почти всем, кто вовремя смекнул унести ноги, удалось добраться до спасительного леса. Пуантенцы не преследовали бегущих, и стрелки на галереях не смели поднять голову: прикрывая отход, лесные лучники обрушили на Токлау настоящий ливень точно разящих стрел.

Из пяти с небольшим сотен гулей, азартно ринувшихся на штурм стен Токлау, обратно вернулась едва ли половина, ранений же не удалось избежать почти никому. Рабирийские ополченцы, воодушевленные своим вождем и не имевшие никакого военного опыта, твердо веровали в возможность завладеть крепостью одним-единственным решительным натиском. Вопреки их ожиданиям дело обернулось почти полным разгромом, похоронив саму идею взять Токлау с наскока. Оставалось одно: правильная осада да еще непрерывная дуэль лесных стрелков с арбалетчиками из Пуантена, в которой гули безусловно и сразу доказали свое преимущество. Уже через пару дней полсотни стрелков, окружив форт кольцом охотничьих засидок в кронах деревьев, днем и ночью выцеливали на стенах Токлау неосторожную жертву, и горе тому, кто оставался без укрытия дольше чем на два удара сердца…

Что же до Блейри да Греттайро, он, несмотря на провал своих первоначальных планов относительно Токлау, оставался неизменно бесстрастен и деловит. Удивительно, но временами Хеллид мог поклясться, что Князь доволен исходом ночного штурма. Во всяком случае, окружавшая его аура мрачной, холодной властности еще усилилась, и авторитет нового Князя среди его подданных теперь стал почти абсолютным. Опасения Хеллида, что с таким трудом собранное войско разбежится после первого поражения, не подтвердились. В своей военной неудаче молодежь шумно винила гнусные уловки захватчиков-людей, многие сокрушались, что плохо владеют мечом, кое-кто из наиболее горячих азартно строил планы вроде тайного подкопа или сооружения осадной башни… но ни единого обвинения в адрес Князя не прозвучало. Более того, ополченцы почти поголовно выказывали поразительное воодушевление, изрядно смахивающее на слепой фанатизм адептов какого-нибудь темного культа. Сам Хеллид ничего похожего не испытывал, и увиденное совсем не прибавляло ему радости.

— Еще немного, и они его на руках носить станут, — бормотал он порой, косясь на статную черную фигуру с голубой звездой в волосах и надеясь, что Блейри его не слышит. — А прикажет кому повеситься, бедолага и в петлю полезет с воплем «Слава вождю!» Хотя… кто его знает… может, оно и к лучшему… Возможно, именно такой вождь нам сейчас и нужен…

Обложив торговый поселок плотным кольцом стрелковых дозоров, в буквальном смысле не дававшим обитателям Токлау поднять головы, Блейри обосновался в одном из военных лагерей и развил кипучую деятельность. Приток добровольцев, желающих послужить делу защиты Забытых Лесов от вероломных захватчиков, продолжался, хотя и не так споро, как прежде. Из вновь пришедших порученцы да Греттайро собирали стрелковые полусотни, которые не задерживались под стенами осажденной крепости — Блейри отправлял отряды на полуденный закат, к зингарской границе, и на побережье Хорота, где и прежде частенько появлялись аргосские боевые галеры. Каждый такой отряд получил исчерпывающие распоряжения на случай возможных стычек с людьми: в ближний бой не вступать, стрел не жалеть; если противник значительно превосходит числом — раствориться в лесу, знакомом, как собственный дом, и снарядить посыльного с докладом лично Князю.

Несколько групп Блейри отправил на сбор провианта и оружия по лесным поселкам, изрядно опустевшим после колдовской Грозы. Устроили даже что-то вроде воинской школы для новобранцев — кое-кто, как выяснилось, имел прежде знакомцев за Алиманой, обучался боевому искусству у стариков и мог мало-мальски научить приемам боя в сомкнутом строю и обращению с мечом и доспехом.

Тем временем лучшие из лазутчиков Хеллида пытались изыскать способ незаметно проникнуть за стены Токлау, и несколько раз им это удалось. Попытка убить Просперо Пуантенца не увенчалась успехом — герцога слишком хорошо охраняли — зато неведомо откуда Князю стала в точности известна дата ожидаемого падения Стены Мрака и кое-какие из людских планов. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — кто-то из оставшихся в крепости рабирийцев находится на стороне Блейри, делясь с новым правителем Забытых Лесов всем, что удается разузнать. Чуть позже двое пленных подтвердили: к десятому дню Второй летней луны колдовской занавес вдоль границы Рабиров развеется. Не без оснований подозревая, что в этот день на мосту через Алиману объявится немалое людское воинство, Блейри распорядился выслать к реке отряд в полсотни лучших лучников, велев им, как и прочим, любой ценой удерживать захватчиков, а в случае неудачи отправить гонцов в ставку Князя под Токлау.

Из-за высоких деревянных стен долетали и другие весточки. Сгинувшие неведомо куда маг Эллар Одноглазый и аквилонский наследник престола так и не объявились. После ночного нападения обитателями Токлау завладел давний страх людей перед теми, что рыщут в ночи, и Золотому Леопарду вкупе с да Каденой пришлось изрядно потрудиться, чтобы не допустить распространения паники.

Пуантенский герцог несколько раз пытался вызвать осаждающих на переговоры, но Князь Лесов не стал опускаться до встреч с завоевателями. Жизнь в крепости стала крайне напряженной, особенно после того, как гули припомнили мастерство изготовления длинных тяжелых луков, бивших на четыре-пять сотен шагов. Людям в форте теперь приходилось всегда коситься одним глазом на небо, откуда в любой миг дня и ночи могла спорхнуть бесшумная смерть с черно-белым оперением. Пытались рабирийцы обстрелять городок и зажигательными стрелами, но без толку — строить здания когда-то помогали их же сородичи, использовавшие давние средства Лесного Народа, уберегавшие дерево от гниения, воды и огня.

Пять лагерей, выросших на склонах окрестных холмов, соткали надежную паутину, десятками глаз следившую за перемещениями ненавистных людей. Те притихли, готовые в свою очередь в любой миг дать отпор. У осаждающих появилась забава: выслеживать голубей с соколами, время от времени взлетавших над башнями и наверняка уносящих с собой послания запертых в крепости людей. Блейри решил, что смертным на полуночном берегу Алиманы вовсе ни к чему знать, как поживают их сородичи в Рабирах. Если посланий не будет, люди могут счесть обитателей крепости погибшими и трижды подумают, прежде чем вновь соваться в Забытые Земли.

Однако и та, и другая сторона понимали — противоборство завершится в день, когда окруживший Рабиры мрак развеется. Либо крепость будет взята, либо гулям придется убираться, несолоно хлебавши, и искать другой способ покончить с присутствием людей на своих землях.

Вдобавок, как назло, возникла новая трудность — на сей раз среди приближенных Князя Лесов.



* * *



Не будь Хеллид так занят множеством навалившихся дел, он заметил неладное уже давно — с тех пор, как Раона Авинсаль начала вести себя на удивление прилично. Девица перестала носиться с рискованными затеями, подбивая пялившихся на нее с открытыми ртами юнцов вновь напасть на Токлау, не досаждала Блейри и, что самое удивительное, обосновалась не в княжеском шатре, а в одном из лагерей в закатной части леса, уведя с собой стаю верных почитателей. Подозрения Хеллида усилились, когда до него добрались неясные слухи о полуночных бдениях, устраиваемых девицей Авинсаль, и проводимых на этих сборищах колдовских ритуалах. Вытряхивать сведения из окружения Раоны не имело смысла — все равно ничего не скажут, требовалось разобраться во всем самому.

Ставку Блейри и лагерь, где поселилась девица Авинсаль, разделяло с четверть лиги дубового леса, сквозь который бежала проложенная еще людьми широкая тропа. В один из вечеров Хеллид решительно свалил все хлопоты на помощников, велел оседлать коня и отправился повидать давнюю соратницу. Еще по дороге он решил, что без колебаний пресечет новые выдумки стрегии, если те грозят обернуться неприятностями. Если же она и в самом деле придумала нечто толковое, то пусть изволит объяснить, ради чего играет в секреты.

Спрятавшийся в глубокой ложбине лагерь ничем не отличался от прочих: зеленые с коричневым шатры, укрытые древесными ветками, коновязи, площадки для костров и обходящие округу дозоры, не раз окликавшие проезжавшего мимо Хеллида. Жилище гульки пустовало, чему незваный гость не очень-то удивился, а на вопрос: «Где госпожа Авинсаль?» ему, поразмыслив, посоветовали ехать в сторону высившегося за стоянкой скалистого холма.

— Какого демона ее туда понесло на ночь глядя? — Хеллид не горел желанием рыскать по малознакомым лесам, выискивая удравшую куда-то взбалмошную девицу. Собеседники быстро переглянулись, и, мигом сменив тон, начали уговаривать посетившего их вернейшего из соратников Князя заночевать в лагере. Мол, к утру госпожа Авинсаль непременно вернется. От навязываемого гостеприимства Хеллид уклонился, но ничего более ему узнать не удалось — только направление, в коем следует искать пропавшую Раону. Да и то вполне могло оказаться неправильным: здешние обитатели не спешили делиться тайной ночных отлучек Стрегии из Льерри.

Пришлось довольствоваться малым — ехать, держась на темнеющий горный массив. Если Раона и ее прихлебатели не отыщутся, он вернется и оставит ей послание с требованием приехать в княжескую ставку. Никто не спорит, она сделала много полезного в нынешние тяжелые времена, но всему есть свои пределы.

Оставив стоянку позади, Хеллид углубился в шелестящее мелколесье, следуя вдоль еле различимой в сгущающейся темноте тропинки. Под копытами лошади порой хлюпала вода, поскрипывали деревья, в густой кроне тревожно вскрикнула и замолчала какая-то птица. Пожалуй, впервые со дня разразившейся над Холмами грозы у Хеллида, правой руки нового Князя Забытых Лесов, выдалась столь спокойная ночь.

Обманчиво спокойная, как вскоре выяснилось.

Звуки прилетели с Восхода — кто-то бежал, мечась из стороны в сторону, хрустя ломаемым подлеском и порой сдавленно вскрикивая. Кто-то, производивший шума и треска больше, чем стая дерущихся кабанов, и весьма напоминавший по своим повадкам человека.

Только какая нужда могла забросить человека в ночной рабирийский лес, где творения дня становятся слепыми и глухими, да еще заставить нестись со всех ног, рискуя в любой миг угодить в яму или влететь в колючие заросли?

Частый топот и хруст приближались. Прислушавшись, Хеллид развернул лошадь в нужном направлении и тронулся навстречу неизвестному. Страха он не испытывал — что может против гуля один-единственный и наверняка перепуганный до смерти человек? Интересно, от кого он убегает?

Расчеты оказались верными — лошадь вышла на небольшую прогалину, и почти сразу шагах в десяти из-за темных стволов вынырнул беглец. Завидев одинокого всадника, он не кинулся обратно в чащу, что было бы разумнее, но бросился навстречу, нелепо размахивая руками. Хеллид потянулся за висевшим в седельных ножнах клинком, но напрасно — одолевший последние шаги человек мертвой хваткой вцепился в стремя, хрипя, шатаясь и пытаясь выговорить какое-то слово. Недоумевающий рабириец шевельнул ногой, отпихивая свалившегося невесть откуда смертного. Тот забормотал отчетливее, по-прежнему не выпуская стремя:

— Помогите… Пожалуйста… Они гонятся за мной… Вы же не с ними, правда?.. Помогите, я не хочу умирать, я не сделал вам ничего плохого…

Человек поднял голову, и в сумраке Хеллид разглядел лицо — молодое, перекошенное от ужаса, в царапинах от хлеставших по нему ветвей. Из открытого рта вырывался скулящий вой. На краткое мгновение гуль растерялся, колеблясь, как поступить в столь диковинной ситуации, но тут подлесок слегка качнулся, пропустив два или три грациозных силуэта, легко двигавшихся, почти скользивших над высокой травой. Державшийся слева возмущенно прошелестел:

— Отпусти, он наш! Мы первыми его поймали, это наша добыча!

Человек судорожно дернулся, вжав голову в плечи и оборвав причитания. Новоприбывшие признали Хеллида и, отступив на пару шагов, нехотя склонили головы. Тот тоже всмотрелся, узнавая знакомых, и удивленно вскинул бровь:

— Керрит? Вы что, человеческого соглядатая ловите?

— Н-нет, — Керрит, некогда один из юных восторженных дуэргар, в последнее время затесавшийся в число приспешников Раоны Авинсаль, собрался с духом и упрямо повторил: — Он не соглядатай… Это наша добыча.

— Какая добыча? — по-прежнему не мог понять Хеллид. Дуэргар звали «добычей» тех, на кого охотились в каменных городах, и чьей кровью утоляли Красную Жажду. — Неужели ты и твои друзья по-прежнему испытываете Голод? Откуда вообще взялся этот человек?

— Из крепости, — буркнул Керрит. Его молчаливые спутники словно перетекли ближе, заставив лошадь настороженно задергать ушами.

— Он сам оттуда вышел или вы его похитили? — настаивал Хеллид, и молодой гуль не выдержал, сердито выкрикнув:

— Да, мы его уволокли! Что с того? Это честная игра, у него была возможность убежать! Кто его выследит, тому он и достанется — так обещано! Мы заберем его жизнь и жизнь других людей, и станем такими, как прежде!..

— Кто научил вас этому? — спросив, Хеллид уже догадывался, каким будет ответ. — Раона, верно? Где она? Где-то поблизости?

Одна из неподвижно замерших теней вдруг сорвалась с места, коротко взмахнула рукой, блеснув чем-то, зажатым между пальцев. Получивший удар по затылку человек сдавленно охнул, выпустил стремя и начал заваливаться набок, но не упал — четыре руки крепко ухватились за его одежду и потащили прочь, в шелестящую темноту. Керрит сторожко попятился за приятелями, не выпуская из вида старшего собрата.

— Передай Раоне, чтобы завтра же явилась к Князю! — крикнул ему вслед Хеллид, гадая, как воспримет подобные новости Блейри. Может, вожак дуэргар наконец-то поймет, какая опасность исходит от стрегии, слишком много возомнившей о себе. Полбеды, что она внушает своим поклонникам веру в то, что человеческая кровь вернет им прежние умения и способности гулей. Настоящая беда кроется в стремлении мальчишек произнести впечатление на девицу Авинсаль. Они пробираются за стены Токлау, рискуют жизнью и ради чего? Ради призрачной надежды?

Догонять исчезнувших в лесу и вступаться за пленника гуль не стал — одним смертным больше, одним меньше, какая разница?

…Раона примчалась на следующий день — в прескверном настроении, готовая сорвать злость на первом встречном. Впрочем, оказавшись в шатре Блейри, девица присмирела и молча ждала, пока Хеллид изложит сперва историю краткой поездки, а затем — свое весьма нелестное мнение о поступках Стрегии из Льерри.

— Это правда? — осведомился да Греттайро, выслушав соратника.

— Что именно? — зло фыркнула Раона. — То, что мои мальчики шарили в крепости? Да, правда, от первого до последнего слова. Вы же столько твердили, Князь — нам нужно все знать о людях, о том, что они думают и как собираются действовать. Или вы о наших… — она запнулась, ища подходящее слово, — бдениях, как их называет Хеллид? Послушайте, это всего лишь попытка! Я ни в чем не уверена! Одним живая кровь помогает, другим нет, и вдобавок мы совершили ритуал всего три или четыре раза! Может быть, через луну я смогу сказать точнее. Именно поэтому я велела держать наши собрания в секрете, а кое-кому понадобилось лезть туда, куда его не просили! — ее голос сделался высоким и раздраженным. — Блейри… Мой Князь, я всего лишь прошу не толкать меня под руку! Возрождение Рабиров во многом зависит от того, сумеем ли мы вернуть нашу магию, а чары — весьма хрупкая материя!

— Жизнь нашей молодежи дороже любых чар, — возразил Хеллид. — Всякий раз, когда я отправляю в крепость кого-нибудь из лазутчиков, я рискую потерять еще одного воина. Ты же посылаешь туда сущих подростков, едва оправившихся после Грозы! А потом вы еще носитесь за людьми по лесам, корча из себя одержимых Жаждой! Что, если однажды ваш пленник окажется сообразительным, улизнет и вернется в крепость? Какую захватывающую историю он поведает своим соотечественникам, не так ли?

— От нас никто не убегал, ни раньше, ни теперь, — оскорбилась Раона. — Ты ведь не хуже меня знаешь — жертва должна перед смертью испытать страх, тогда ее кровь густеет, становится слаще вина…

— Впредь вы будете наслаждаться этим вином с большой осторожностью, — вынес свое решение да Греттайро, жестом приказав девице Авинсаль замолчать. — Вылазки в Токлау — только с моего личного разрешения. И никак иначе, ты поняла?

— Да какого?!.. — взвилась стрегия. Ее возмущение разбилось, как хрупкая льдинка о гранитный утес, натолкнувшись на единственный пристальный взгляд Князя. Взгляд матерого убийцы — перед тем как хладнокровно всадить нож или спустить тетиву.

— Хорошо, повелитель, — Раона вздохнула с видом полной покорности обстоятельствам.

Позже, размышляя над этим разговором, Хеллид заподозрил, что его известия отнюдь не стали для Князя новостью. Блейри прекрасно знал, чем занимаются Раона и ее приспешники. Единственное, что разгневало правителя Забытых Лесов — бездумность девицы Авинсаль и ее неспособность хранить свои дела в тайне. Верил ли сам да Греттайро в то, что Раоне удастся столь диковинным образом возвратить утраченную магию, или не верил — не имело значения. Он безмолвно одобрял действия Авинсаль, значит, в них крылась толика полезности.

— И все-таки стоило совсем запретить подобные игрища, — упрямо повторил Хеллид, когда Раона выскочила из шатра.

Блейри не спеша перевел взгляд на своего верного помощника.

— Тебе очень хотелось удрать следом, но ты остался, — князь Забытых Лесов склонил голову к плечу, рассматривая своего верного порученца с некоторым подобием любопытства. — Ты прав. Нам нужно поговорить. Садись.

Хеллида уже давно беспокоили некие накопившиеся соображения. Да Греттайро никому не давал отчета в своих поступках и решениях, но Хеллид надеялся на свое положение правой руки правителя. В конце концов, я заслужил право задавать вопросы и получать ответы, подумал он, придвигая к столу складной походный табурет и садясь напротив своего патрона.

— Мне кое-что непонятно, мой Князь, — собравшись с духом, начал гуль. — Наш первый штурм был, скажем так, неудачен. Однако с той поры наше ополчение изрядно выросло, мы многому научились… Отчего мы не повторяем попытку взять Токлау?

Лицо Блейри не выражало ровным счетом ничего. Князь взял со стола пергамент с отлично вычерченным планом форта, полюбовался на рисунок и с легким вздохом бросил поверх прочих бумаг.

— А зачем? — рассеянно спросил он.

Хеллид на мгновение оторопел.

— В каком смысле — «зачем»? Чтобы завладеть крепостью, само собой!

— И что мы станем делать с захваченной крепостью? — тем же благожелательно-снисходительным тоном осведомился Князь Забытых Лесов. — Допустим, мы войдем в Токлау, как победители. Как нам поступить с тамошним гарнизоном? Твои лазутчики сообщают, якобы в форте находится никак не меньше пятисот человек. Госпожа Раона успешно доказала, что способна подчинить душу одного, двух, даже полудюжины краткоживущих, но я сомневаюсь, что ее способностей достанет на пять сотен вояк. Я тоже кое-что могу, но здесь не тот случай. Далее, мы не можем их отпустить, ибо они — люди, стало быть, наши враги. Не можем содержать в плену, поскольку уж очень их много. Не можем разом истребить — я не стремлюсь прослыть «Мясником из Рабиров», да и тебе, думаю, такое прозвище тоже придется не по душе. Так пусть они и дальше дрожат за стенами, не мешая нам заниматься собственными делами. Пусть наша так называемая армия остается в убеждении, что совершает настоящий подвиг, сидя у стен форта и иногда наведываясь внутрь. Так они, по крайней мере, будут под рукой и при иллюзии дела. Мы же будем копить силы и терпеливо ждать.

— Чего? — Хеллид запоздало пожалел, что затеял этот разговор: ему не хватало проницательности, чтобы разобраться в далеко идущих планах Блейри да Греттайро.

— Дня падения Стены, разумеется, — пожал плечами Князь и обронил, словно о само собой разумеющемся: — Сколько бы рабирийцев ни вступило в ополчение, мы все равно будем слишком слабы для открытого сражения с людьми. Нам необходимо нечто иное. Что-то, с помощью чего мы станем держать смертных в узде и получим право выдвигать свои условия. Я не знаю, что это будет, но чувствую — с каждым днем оно приближается. Оно само идет к нам, в нашу западню, где приманкой — эта жалкая крепостца и прячущийся в ней Пуантенский Леопард.

— Я понял, — кивнул Хеллид.

— Ничего ты не понял, — сказал Блейри, и он был прав. Внезапно в непроницаемо черных зрачках да Греттайро зажегся странный огонек, и он подался к Хеллиду так резко, что тот едва не отшатнулся в испуге: — Я хочу быть с тобой откровенным, мой старый верный соратник, и надеюсь на ответную откровенность. Скажи правду: ты боишься меня?

— Да, — выдавил Хеллид.

— Почему? Не вздумай солгать!

— Ты… изменился, — язык повиновался Хеллиду с трудом. — От прежнего тебя ничего не осталось… одна внешность, да и та… Знаешь, как горящий дом: пламя завораживает, но ему нет дела до тех, кого оно сожжет…

— Хорошее сравнение, — медленно произнес да Греттайро. Он склонил голову и прикрыл ладонью глаза. Хеллид немедленно ощутил, как стальные тиски, сжимавшие его разум, разжались — и тогда он сказал, чувствуя себя как человек, прыгнувший с обрыва в ледяной горный поток:

— …а я не из тех мальчишек, которые пойдут в огонь по одному твоему слову. Твоя новая демоническая притягательность на меня не действует. Поэтому я вижу то, чего не желают замечать они: с трех сторон Забытые Холмы окружены могущественными королевствами Детей Дня, чьи легионы пройдут по нашему жалкому подобию армии, даже не замедлив шаг. Зингара и Аргос не упустят случая сожрать лакомый кусок, а у аквилонского властителя теперь к тебе личные счеты. Прежде людей сдерживала Незримая Граница. Ее больше нет, и мы не в силах ее восстановить, не обретя полной власти над Венцом. Я вижу все это, но не нахожу выхода. Укажи мне его, Блейри, чтобы я вновь обрел спокойствие, вновь поверил в тебя! Скажи, на что ты надеешься? Чего ждешь? Во что веришь?

— Что ж, — задумчиво сказал Князь, не поднимая головы, — ты говорил искренне. Теперь слушай. Действительно, от прежнего Блейри да Греттайро мало что осталось. По сути, в тот миг, когда Лайвел возложил Венец Рабиров, я умер… и родился заново. Кое-что я при этом утратил — то, что всегда служило мне помехой: чувства. Страсть, ненависть, страх, дружба, муки совести для меня теперь пустой звук. Я без колебаний уничтожу любого — врага, друга, женщину, младенца, даже тебя, если твоя смерть хоть на пядь приблизит меня к цели…

— Но цель…

— Власть! — Князь быстрым, но все же неуловимо плавным движением поднялся из-за стола и прошелся по шатру, отбрасывая причудливую тень. — Не груды золота и толпы наложниц, не роскошные дворцы и пышные одежды. Нет, власть в ее самом чистом, самом высоком виде: возможность повелевать судьбами живущих, распоряжаться ими, играть ими как вздумается, сплетая самые хитрые комбинации — есть ли игра более увлекательная? По своему разумению строить будущее целого народа — что может быть азартнее? Абсолютная власть опьяняет пуще самого крепкого вина, она слаще самых изысканных яств. Там, в Малийли, на вершине Камня Владык, я был каждым из стоявших передо мной и всеми ими одновременно. Я чувствовал, как их сердца бьются у меня в ладони, я мог, если бы захотел, сжать кулак — и они бы умерли. Я читал их мысли, как книгу, и в любое мгновение мог стереть написанное… Впрочем, ты вряд ли сможешь меня понять. Это надо ощутить.

Свобода, Хеллид, свобода, сила и знание, не скованные нелепыми рамками морали и долга — вот что я получил взамен глупых мелких страстишек. Пламя — отличный образ. Огонь есть воплощение свободы, силы и чистоты, хоть он и пугает простецов. В этом ты прав. А вот в чем ты не прав…

Владыка Забытых Лесов вдруг остановился, обернулся к нему, и сапфир в переплетении золотых веточек сверкнул острым бликом.

Больше Хеллид ничего не запомнил. Его рассудок, только что совершенно ясный, затопила розовая пелена, начисто смыв все недавние опасения и оставив лишь два чувства: неудержимое желание услужить — и невероятную обиду оттого, что вот прямо здесь, сейчас, он решительно ничем не может быть полезен Князю. Похвали его Блейри в этот миг, Хеллид плакал бы от радости; отругай — выхватил бы из сапога кинжал и всадил себе в горло… Когда странное наваждение схлынуло, Хеллид обнаружил, что стоит на коленях перед Князем и пытается поцеловать ему руку, бормоча при этом что-то вроде невнятной присяги.

Стальные пальцы легко вздернули его с пола, но Хеллид, неловко попятившись, тут же рухнул на свой табурет — ноги не держали. В голове звенело, и ровный, как обычно, голос Блейри доносился словно издалека:

— Такова моя, как ты выразился, демоническая притягательность. Как видишь, она действует на тебя не меньше, чем на любого другого. Это не магия, заметь, это всего лишь власть. Власть вещественна, ее можно увидеть, почувствовать, она способна подчинять. Она даруется свыше — недаром даже людские короли тщатся возвести свою родословную к божественным предкам. Теперь ты знаешь мою силу. Прежде я ни разу не применял ее к тебе и не стану этого делать впредь, ибо мне не нужен еще один восторженный почитатель. Мне нужен тот, кто смотрит своими глазами.

Блейри обошел стол и уселся напротив, и Хеллид не нашел в себе сил ответить ему прямым взглядом.

— Мои способности растут, — сказал Князь. — Порой мне удается провидеть будущее. Пока я вижу нечетко и не могу заглянуть далеко. Однако я твердо уверен, что судьба Рабиров — и моя, и твоя — решится в ближайшие дни, и она будет связана с Аквилонцем. Зингара и Аргос не в счет. Есть лишь один по-настоящему страшный противник — Конан, Король-Лев, и он придет за своим Львенком. Ты спрашивал, чего я жду? Я жду его. Ты спрашивал, во что я верю? Я верю, что одолею его. И тогда никто не сможет мне помешать. Теперь посмотри на меня.

Хеллид посмотрел. На сей раз ощущения неодолимой, подавляющей силы не возникло. Они с Блейри просто встретились взглядами, и Хеллиду почудилось, будто на миг он увидел прежнего да Греттайро, хвастуна, краснобая и любимца женщин, с которым они как-то еле унесли ноги после неудачной охоты в Мессантии, во время празднества Обручения с Морем. Но только на миг.

— Ты хотел знать, на что я надеюсь. А надеюсь я на тебя, — сказал Князь. — Смотри своими глазами, не ослепленными властью. Смотри внимательно. Будь рядом со мной. Везде. Всегда. И поклянись, что вытащишь меня, если увидишь, что дело дрянь, что я обманулся, играя с судьбой.

— Клянусь, — обещал Хеллид.

С того дня он оставил в покое Раону с ее кровавыми забавами и прекратил рискованные вылазки в стан врага, занимаясь почти исключительно распределением новобранцев и обустройством военных лагерей.

Полученная от Князя выволочка заставила стрегию стать осторожнее. Слухи о ночных бдениях прекратились. Теперь всякий раз, когда Раоне требовались жертвы для ее безумных ритуалов, она испрашивала разрешения у Князя и получала таковое далеко не всегда. К тому же девица Авинсаль договорилась с несколькими опытными лазутчиками, и, по подсчетам Хеллида, за время осады те приволокли ей из-за стен Токлау не меньше десятка человек.

Для поддержания хороших отношений Раона даже пригласила верного подручного Блейри на одну из полуночных церемоний. Хеллид пришел, хоть и без особой охоты. Увиденное ему крайне не понравилось: девица Авинсаль завывала что-то неразборчивое, выдаваемое ею за заклинания, ее прихлебатели бились в сущей истерике, распяленная на бревнах жертва дергалась и истошно визжала, хотя среди гулей всегда считалось хорошим тоном прикончить добычу беззвучно, а кровь в пущенной по кругу серебряной чаше уже не имела того притягательного вкуса, как раньше. Просто соленая, вязкая жидкость с неприятным запахом. Выпив, Хеллид не ощутил никаких изменений… зато на стрегию и некоторых ее дружков кровь, похоже, оказывала слабое подобие былого пьянящего воздействия. Или они сами убедили себя и окружающих в этом.



* * *



Срок падения Стены Мрака близился, а затянувшаяся осада форта так и не достигла какой-либо развязки. Накануне Князь отдал приказ свернуть лагеря, но сам пока не тронулся с места. Князь не отпустил Алдрена, предлагавшего с десятком сопровождающих съездить к мосту через Алиману, чтобы взглянуть, как будет исчезать Стена и произойдет ли обещанное событие вообще.

Отчего-то Хеллиду казалось, что Блейри, несмотря на всю свою решительность и грандиозные планы, испытывает сомнение. В какой-то миг он готов был бросить имеющиеся силы на упрямую крепость, но осторожность победила. Ополчение еще пригодится: если в Рабиры ворвется людская армия, кому-то придется защищать то немногое, что удалось восстановить за прошедшие две седмицы.

За первой волной захватчиков наверняка последуют другие — сперва из Пуантена, потом из Зингары. Поглядев на пример соседей, в Аргосе тоже решат присоединиться к дележу, пригонят корабли и начнут переправлять легион за легионом на правый берег Хорота, выведут войска из правобережной Мессантии. Забытые Земли будут растерзаны на кусочки, а рабирийцы не смогут противопоставить людям ничего, кроме наскоро собранного войска числом около тысячи душ.

Жалкая капля против моря людских клинков.

Однако гуль старался держать свои невеселые размышления при себе, надеясь, что замыслы Блейри — вернее, Блейри и Венца — исполнятся.

В одиннадцатый день Второй летней луны в воздухе с утра ощущалась напряженность, словно перед близкой грозой, хотя небо оставалось ясным, без всяких признаков сгущающихся туч на горизонте. Утром Блейри увел сотню всадников и стрелков на возвышенность неподалеку от Токлау. Оттуда открывался вид на проселочный тракт, ведущий к стенам форта, и саму маленькую цитадель, внутри которой суетились люди. Они, похоже, тоже вели счет дням, дожидаясь грядущего извне спасения.

Время тянулось медленно, так медленно, как это бывает при затянувшемся ожидании или в засаде. Миновал полдень, от навалившейся жары в лесах все притихло, даже листья на деревьях не шевелились, повиснув как неживые. Сонно пофыркивали лошади, из рук в руки переходили фляжки с мгновенно нагревающейся водой, а дорога по-прежнему оставалась пустынной. Ни людей, ни рабирийских гонцов.

…Они появились около четвертого дневного колокола. Две с небольшим дюжины верховых, в облаках желтой пыли бешено гнавшие во весь опор прямо по тракту. На некоторых лошадях сидели по двое всадников. Хеллид заранее расставил несколько постов, чтобы перехватить вестников и проводить прямиком к да Греттайро, откуда бы те не заявились: прискакали тропами через лес или воспользовались короткой, хотя и более опасной открытой дорогой. Его предусмотрительность оказалась не лишней, хотя всадники едва не затоптали выскочившего им навстречу дозорного. Узнав, куда им ехать, вестники погнали взмыленных коней вверх по склону холма, и вскоре вынырнули из рощи рядом с заволновавшейся сотней.

— Идут, идут! — еще издалека прокричал кто-то, кого Хеллид счел предводителем маленького отряда. — Князь, где Князь? Они еще далеко, но скоро будут здесь!..

Крики внезапно оборвались, когда вестник запоздало сообразил — он уже доскакал и оказался прямо перед пристальным, немигающим взором правителя Забытых Лесов. Солнечный луч отразился в сапфире Венца и разбился на множество радужных капель. Гонец свалился с тяжело пыхтевшей лошади, неловко грохнувшись на колени, но рассеянный кивок Блейри разрешил ему встать. Так он и говорил — держась за уздечку своего почти загнанного скакуна и время от времени с шумом переводя дыхание. На да Греттайро молодой гуль смотрел с обожанием и даже не сразу ответил, когда Князь пожелал узнать, с кем из своих воинов он разговаривает.

— Я Соллис, — наконец отчетливо выговорил тот. — Я был на реке, у моста. Мы сложили там большую засеку, чтобы отпугнуть людей. В полдень Стена растаяла. На другом берегу — люди, много людей! Не меньше тысячи или двух — воины из Гайарда и окрестных замков. Мы обстреливали их, убили несколько десятков, но все-таки они прорвались на наш берег. Это, — махнул в сторону приехавших с ним рабирийцев, большинство из которых оказались ранеными, — все, что осталось от заставы. Люди идут по дороге к крепости, к вечеру доберутся. Их ведет сам Аквилонец…

— Так, — без всякого выражения сказал Князь. — С чего вы решили, будто он явился сюда?

— Там его знамя. От его имени предлагались переговоры, — объяснил гонец. — И мы видели его в сражении. Это он, точно. Лев пришел за своим наследником.

— Как замечательно все складывается, — вполголоса заметил Князь, и уже громче, чтобы слышали все, добавил: — Благодарю, Соллис. Ты и твои друзья отважно сражались, и в том, что люди оказались сильнее, нет вашей вины. Алдрен! — названный подъехал ближе. — Забирай всех. Отправляйтесь к Штольням. Сражения не будет — пока не будет.

— А… а как же… — опешил Алдрен, догадавшись, что Князь не собирается возвращаться вместе со своим войском.

— Ты хотел сказать: «а как же мой князь»? Твой князь желает лично удостовериться, в самом ли деле к нам пожаловали столь высокие гости, — безмятежно отмахнулся Блейри. — Хеллид составит мне компанию. Мы приедем ближе к ночи или завтра утром. И скажи госпоже Раоне, что я велел ей оставаться в пещерах. Это приказ.

Алдрену решение повелителя лесов явно пришлось не по душе, но возражать он не решился. Всадники вскоре скрылись за деревьями, и только тогда Хеллид отважился поинтересоваться:

— Можно узнать, зачем это нужно? С этим заданием справился бы любой из моих лазутчиков. Тебе вовсе ни к чему рисковать.

— Любой из твоих лазутчиков не видел аквилонского принца и вряд ли сможет узнать его родителя, — возразил Блейри. — Я хочу убедиться, что у наших беглых воителей глаза не застланы страхом и действительно ли в Рабиры приехала людская легенда. Если это правда, то многое переменится, друг мой Хеллид, многое скоро переменится…

Им пришлось ждать почти до наступления вечера, когда на дороге появился передовой отряд людского воинства и устремился к распахнувшимся навстречу воротам крепости. Войско оказалось не так уж и велико, что-нибудь около пяти сотен клинков — в спешке удиравшим от берегов Алиманы рабирийцам враг показался в два-три раза грознее, чем это было на самом деле — но вкупе с гарнизоном форта, да по сравнению с домодельным рабирийским ополчением, сила получалась впечатляющая. Отряд возглавляли двое: долговязый жилистый пуантенец и рослый, могучего сложения мужчина с седой шевелюрой, восседавший на мощном вороном жеребце и облаченный в великолепный кольчужный доспех. Что ж, теперь сомнений не оставалось: то мог быть только Конан, Король-Лев, легендарный варвар с Полуночи, основатель новой династии аквилонских владык.

Двое гулей из своего укрытия видели все происходящее как на ладони, сами оставаясь притом незаметными для постороннего наблюдателя. Блейри, провожая взглядом гиганта в сверкающей броне, пошевелил губами — Хеллид, безмолвной тенью державшийся рядом с хозяином, услышал:

— Ты силен и отважен, киммериец. Но я знаю твое слабое место. Посмотрим, поможет ли тебе твоя сила, когда я нанесу удар.



Часть 2. Витки времени



Глава первая

Дорога через холмы



12 день Второй летней луны.



Сдавшаяся крепость спускает свое знамя, но в Токлау не было победителей и побежденных — маленький форт просто оставляли на произвол судьбы. Темно-синее полотнище с изображением трех золотых леопардов сняли с флагштока еще на рассвете. С самого утра через открытые ворота тянулась и тянулась печальная процессия из обитателей поселка, покидавших обжитое место, и пуантенской гвардии, сопровождавшей их к переправе через Алиману. Повозки, всадники и пешие воины спускались вниз с вершины плоского холма, пересекали обширную луговину и исчезали между деревьями. Поначалу многие не хотели уходить, бросая нажитое добро и отправляясь в полную неизвестность, но страх оказаться в клокочущем котле распрей между рабирийцами и людьми оказался сильнее.

Кое-кто продолжал упрямо цеплялся за мысль о том, что войны начинаются и заканчиваются, а опасное время можно переждать где-нибудь в городах Полуденного Пуантена, но большинство понимало: вернуться уже не удастся. С таким трудом налаженные добрососедские отношения разрушились в одночасье и вряд ли наладятся вновь. Понадобится не одно десятилетие, чтобы восстановить утраченное — если его вообще возможно возродить. Тоненькая нить, связавшая правый и левый берега Алиманы, оборвалась, больно хлестнув по всем, кто оказался рядом. Забытые Леса вновь стали такими, как их описывали страшные рассказы — замкнутыми, полными опасностей и враждебными людям.

Однако все бедствия Рабиров меркли перед горем Айлэ диа Монброн. Вернувшись после затянувшегося на три седмицы отсутствия, она, к своему ужасу, выяснила, что наследника Аквилонского престола, Коннахара Канаха, нет ни в крепости, ни в пределах Лесного Княжества.

Конни и трое его друзей бесследно пропали, сгинув в магических вратах.

Когда Айлэ осознала услышанное и поняла его смысл, она, пожалуй, впервые в жизни испытала приступ настоящего бешенства. Обычно спокойная и разумная девица накинулась на человека, ставшего для нее олицетворением всех былых и грядущих неприятностей — на магика Хасти по прозвищу Одноглазый. По причине болезненного состояния тот не мог оказать ей никакого сопротивления, и от повозки, отведенной рабирийскому колдуну, баронетту Монброн оттаскивали трое — Меллис Юсдаль со своим приятелем Гиллемом, и вмешавшаяся в свару гулька Иламна, герольд покойного князя Рабиров. Айлэ визжала, ругалась, проклинала все на свете и утихомирилась только после личной угрозы правителя Аквилонии отправить ее обратно в Орволан, если она не прекратит свои вопли.

Сам Хасти к творившемуся рядом скандалу отнесся безучастно — как и ко всему, происходящему вокруг него в течение трех последних дней. Он по-прежнему лежал в своем возке, напоминая мертвеца и даже не дыша. Его друзьям оставалось только полагаться на утверждение чародея, брошенное им незадолго до погружения в полное оцепенение: «Я не умер, я только сплю…»

Причина столь внезапного и несвоевременного безмолвия Одноглазого пока оставалась тайной за семью печатями. Собственные догадки Айлэ постоянно возвращались к дням пребывания в столице Пограничья, где произошло столкновение Хасти с колдуном из Круга Белой Руки, Крэганом Беспалым. Уступив в поединке магических умений и лишившись Силы, гибореец наверняка решил поквитаться. Вдруг Крэгану удалось исполнить свое намерение — несмотря на то, что его держали под замком и в цепях? По слухам, он отнюдь не последний в своем чародейском сообществе… Смог ли Одноглазый за минувшие дни придумать способ, который вернет его к жизни? И зачем ему непременно требовалось попасть в Рабиры, точнее — в свою магическую школу, затерянную где-то среди лесистых холмов?

В отличие от прочей молодежи, составлявшей маленькую свиту принца Аквилонии, на долю барышни Юсдаль и Гиллема Ларберы выпало наименьшее число испытаний. Их не затянуло, подобно Коннахару и девице Монброн, в распахнувшийся зев колдовских дверей, не выбросило в сотнях лиг от Рабиров в краю, не отмеченном ни на одном чертеже земель Материка, вынудив сразиться за право встать на долгую дорогу, ведущую обратно. Они остались там, где все началось, в охотничьем имении на берегу озера Рунель — и вместе с прочими обитателями Токлау угодили в число осажденных.

— Как утверждает мой папенька, в жизни непременно надо побывать как победителем, так и побежденным — это помогает обрести верный взгляд на жизнь, — невесело подшучивала над собой Меллис. В первое мгновение Айлэ даже не признала

лучшую подругу: осунувшаяся и подурневшая молодая госпожа Юсдаль носилась по крепости в охотничьем костюме, больше напоминая мальчика-посыльного, нежели наследницу знатной фамилии. Золотисто-рыжие косы словно поблекли и выцвели, но упрямый характер Меллис заставлял ее держаться из последних сил, не показывая, насколько ее извела тревога о судьбе пропавшего брата. Верная привычке все запоминать и записывать — еще бы, ведь отец Меллис и Ротана Юсдалей более полутора десятков лет пребывал на должности хранителя Большого Архива Тарантии и личного советника короля! — девушка умудрялась выкраивать время для составления подробной хроники своего пребывания в Рабирах, отведя изрядное место событиям бурной ночи на двадцать третий день Первой летней луны.

В тот злосчастный вечер Хасти объявил о своем намерении последовать за исчезнувшим Проклятием Рабиров, воздвиг Портал… и канул в него вместе с наследником Трона Льва, девицей Монброн, Юсдалем-младшим, Эвье Коррентом и Льоу Майлдафом. В силу необъяснимых причин Хасти и Айлэ оказались выброшены в одно и то же место — в Заповедный край, потаенную вотчину альбов, дальних сородичей рабирийцев. Преодолев изрядные трудности, они сумели вернуться в холмы над Хоротом — в холмы, охваченные пожаром вражды и ненависти.

— Гули, похоже, решили отомстить за все неприятности, обрушившиеся на них по вине людей, — рассказывала Меллис жадно слушавшей подруге. — И среди них отыскался некто, способный перейти от слов к делу. Спустя седмицу после той грозы вокруг крепости собралось настоящее войско. Сначала они пытались напасть на форт, но их отбросили. Тогда они рассеялись по окрестным лесам, затаились и не давали нам ни мига покоя. Стоило часовому зазеваться, и его больше никто не видел. Мэтр Кодран до сих пор не может оправиться после того, как пропал Декиль, один из его лучших учеников. Бедняге всего-то требовалось пересечь улицу! Он решил, что до наступления сумерек ему ничего не грозит, вышел за дверь — и все… Еще два-три дня, и, не появись помощь, Токлау наверняка взяли бы штурмом. Что бы тогда с нами сталось? — девушка невольно поежилась.

— Уже завтра к вечеру ты будешь в безопасности, — попыталась обнадежить приятельницу Айлэ. — Вряд ли рабирийцы, кто бы их не возглавлял, решатся пересечь реку и напасть на Орволан.

— Наверное, — рассеянно согласилась Меллис, думая об ином: что сейчас происходит с ее неугомонным младшим братцем? Она, как и девица Монброн, уповала лишь на то, что молодые люди не разлучились. Все-таки с любыми препятствиями легче справиться вчетвером, нежели поодиночке. Только вот куда прихотливая воля волшебного коридора, связавшего на мгновение воедино различные уголки Материка, могла забросить наследника Аквилонского престола и его спутников? Где они? Далеко ли от Рабиров? В какой земле, в котором из множества городов Хайбории? Что за люди их окружают? Есть ли у них возможность дать знать о своем местонахождении в Тарантию?..

Схожие вопросы тревожили и могущественного отца Конни — тревожили куда больше, чем заслуженное возмездие слишком много позволившему себе вассалу и участь повергнутых в хаотическое состояние Рабиров.

Впрочем, неприятный разговор между двумя давними друзьями и соратниками, королем Аквилонии и герцогом Полуденной Провинции, все же состоялся — сразу же после вступления войска в пределы крепости.

Беседа сия проходила без участия посторонних лиц, но отголоски ее, подобно раскатам бушующей грозы, разносились повсюду, заставляя окружающих невольно втягивать голову в плечи. Пару раз слонявшаяся неподалеку Айлэ уже почти собралась с духом, чтобы вмешаться и принять часть вины на себя. Но в последний момент девушке все-таки не достало решительности, а рокотавший за толстыми дубовыми створками ураган постепенно стих. Прирожденный здравый смысл киммерийца в очередной раз одержал верх, ибо, как ему убедительно доказала Адалаис Эйкар, супруга Золотого Леопарда, что случилось — случилось. Какой прок искать и карать виновных, когда намного полезнее отыскать средство обернуть ситуацию в свою пользу?

Баронетта Монброн с облегчением вздохнула, когда из-за приоткрывшейся двери отменным варварским басом потребовали немедля доставить чего-нибудь выпить… а заодно отыскать всех, кто обладает хоть каплей власти в этом захолустье, и собрать их в большом зале общинного дома. Да, пусть еще позовут тех, кто входил в свиту принца Коннахара… ну, и уцелевших рабирийцев тоже пригласят, демон с ними…



* * *



Королевский совет — вернее, его слабое и относительное подобие — начался где-то после девятого вечернего колокола. Собрались все, кто обладал в Токлау правом голоса: гвардейские чины из пуантенцев, староста Токлау и купеческие старшины, остатки свиты аквилонского принца… Рабиры представляли Рейенир Морадо да Кадена и Иламна, вкупе с небольшой группой верных союзным обязательствам гулей. Вдобавок — люди Золотого Леопарда и он сам, в ожидании ссылки в Пиктские Пущи или в новоприобретенную Пограничную провинцию. Герцог выглядел скверно — в предчувствии нелегких дней и из-за раны, полученной во время нападения дуэргар на крепость. Однако он искренне обрадовался, увидев Айлэ Монброн: коли слабая девушка сумела отыскать обратную дорогу в Рабиры, то есть надежда, что Коннахар сотоварищи справятся с этой задачей не хуже.

Совет продлился недолго. Для начала правитель Аквилонии немедля оказался втянут в сдержанную, но оттого не менее яростную, перепалку с верноподданными. В ответ на вполне разумное предложение Просперо оставить крепость и под охраной имеющейся гвардии перебраться на полуночный берег Алиманы сообщество торговцев с пеной у рта начало доказывать, что сделать это к завтрашнему утру никак невозможно — не оставлять же добро, хранящееся на складах! А как быть с имуществом обывателей? Многие неплохо здесь устроились и вряд ли захотят бросать нажитое. В конце концов, в Токлау столько лет поддерживался мир с рабирийцами, неужто этому благоденствию настал конец?

Командир пришедшей вместе с королем пуантенской кавалерии, Гилабер дие Таула, вполне резонно заметил, что пять с лишком сотен новоприбывших вояк запасами крепости не прокормить. Нужно либо посылать обоз за реку, либо снаряжать фуражиров и шарить в окрестных поселках, что вряд ли придется по душе гулям, и без того уже проникшимся к людям стойкой неприязнью. Иными словами, вместо спасательной вылазки получится полноценное военное вторжение на земли, формально находящиеся под протекцией Кордавы — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Рейе да Кадена, до того молча слушавший с непонятным выражением на точеном лице, наконец не выдержал и язвительно осведомился:

— С каких это пор мнение рабирийцев приобрело для людей какое-либо значение?

Замечание стало последней каплей, переполнившей чашу терпения киммерийца. Так же, как давеча в коронной цитадели Вольфгарда, Конан неторопливо и внушительно воздвигся во главе стола, и его краткая, но чрезвычайно энергичная речь расставила все по местам. Достопочтенные купцы, сказал он, могут делать со своим драгоценным товаром что угодно, но войско не далее как на следующий день переправится через Алиману, ибо такова воля короля. Если же достопочтенные купцы, оставшись на чужой враждебной земле без всякой охраны, опасаются за свои жизни, то пусть выбирают, что им дороже — товар или собственная шкура. Что же до неуместной язвительности месьора да Кадена, то пусть упомянутый месьор имеет в виду: если бы владыка Трона Льва возымел такое желание, то спустя седмицу на месте Рабиров осталось бы пепелище с виселицами, на которое не польстится даже Стигия. Так что да Кадена должен питать глубочайшую признательность, что этого желания король Конан не возымел… пока.

— Клянусь копьем Имира, Рейе, здесь и сейчас мне ровным счетом наплевать, что станется с вашими Забытыми Лесами! — прорычал киммериец, подавшись вперед и прожигая примолкшего да Кадену гневным взглядом. — У меня за воротами едва не тысяча отборных рубак, и вдесятеро больше придет сюда спустя седмицу по одному моему слову! Назови хотя бы одну причину, которая помешает мне пройти Рабиры от края до края с огнем и мечом? Эти леса поглотили моего старшего сына, и молитесь каким угодно богам, чтобы Коннахар остался в живых!

— Я назвал бы множество причин, ваше величество, — тихо, но твердо отвечал гуль, — если бы мы остались наедине. Пока же я взываю к вашему милосердию и здравому смыслу. Наш народ и без того всегда был малочислен, теперь же вам решать — быть Забытым Лесам или исчезнуть… Полагаю, вы не хотите в довесок к вашим благородным прозваниям получить кличку «Конан Кровавый»?..

— Только это меня и удерживает, — буркнул Конан, остывая. — Это… и кое-какие былые обязательства. Поэтому я приказываю, и решение мое окончательно: все, в чьих жилах течет человеческая кровь, нынче же уйдут за Алиману — чтобы иные досужие крикуны не вопили на каждом углу о полчищах захватчиков, топчущих землю предков, ясно? Но на пуантенском берегу войско встанет лагерем в полной боевой готовности и в ожидании моего приказа. Я готов предоставить гулей их собственной судьбе, живите как вам вздумается и как сможется. Но в ваших лесах есть кое-что, что необходимо мне позарез. Я пришел сюда, чтобы вернуть сына и уничтожить Проклятие, эту вашу Красную Жажду, гуляющее нынче за сотни лиг к полуночи, и я не распущу армию и не уйду, покуда не добьюсь того и другого.

Выслушав грозную тираду, обитатели Токлау заметно приуныли. Становилось ясно, что переселения из крепости — добровольного или принудительного — не избежать. Среди гулей, остававшихся верными обязательствам перед людьми, тоже зашелестел раздраженный шепоток: перед ними возникла реальная и малоприятная возможность остаться в пустом форте на милость разъяренных соотечественников. Люди обещали поддержку и защиту, а вместо этого предлагают выбирать между вторжением или бегством! Да Кадена в спор не вмешивался, на тонком лице Иламны блуждала едва заметная улыбка.

…Даже сплетницы на рынках Полуденного Побережья знали, какой глубины трещина пролегла между двумя столь яркими и различными личностями, как властитель Трона Льва и старший отпрыск Князя Забытых Лесов. В последние годы эта увеличивающаяся пропасть начала отдалять друг от друга и два соседних, некогда весьма дружественных государства, Аквилонию и Зингару.

Причиной сдержанной неприязни между мужчинами, само собой, стала женщина. Да не какая-нибудь безвестная красотка, но сама Королева Моря и Суши, несравненная Чабела Зингарская. Лет двадцать с небольшим назад она имела все основания полагать, что новоиспеченный король Аквилонии ей многим обязан, а лучшим способом оплатить долги станет заключение брачного — и, разумеется, политического — союза между Троном Льва и Золотой Башней.

На сделанное предложение вскоре последовал простой и недвусмысленный ответ: киммериец женился на девице Дженне Сольскель из Пограничья. Зингарка молча проглотила обиду, в отместку приблизив к себе уроженца Рабиров, Рейе Морадо да Кадену. Пятнадцать последних лет он почти безвылазно обретался при кордавском дворе, став вторым человеком после самой правительницы. В обоих столицах шептались, что судьба любит жестокие шутки и не преминет однажды свести вместе Конана Аквилонского и гранда Морадо да Кадену — глянуть, что получится.

В итоге обитателям пограничной крепости все же пришлось уступить королевской воле и доводам рассудка, твердившего об опасностях жизни на внезапно ставших враждебными землях. Сам же варвар твердо вознамерился осуществить собственный замысел — любым способом отыскать пропавшего наследника. Единственный, кто мог бы оказать ему помощь, оставался магик Хасти, а тот, прежде чем окончательно потерять сознание, просил доставить его в принадлежащую ему колдовскую школу…

— Где это? Далеко отсюда? — пожелал узнать властитель Трона Льва.

— На берегу озера под названием Синрет. Полтора дня конного хода, но это настолько уединенное и укромное местечко, что туда мало кто знает дорогу, — внезапно подала голос гулька Иламна, до того ни разу не раскрывшая рта. — У меня есть кое-какие неоплаченные долги перед Элларом, и я согласна стать вашим проводником. Только не тащите с собой целую армию, ей не место в лесах и тем более в окрестностях Школы. Если ваше величество возьмет с собой больше чем дюжину спутников, я откажусь наотрез. Вам придется искать другого проводника, а таковых в Рабирах можно пересчитать по пальцам.

Заявление Иламны вызвало бурю эмоций. Сидевшей в дальнем углу Айлэ казалось, что единственный способ проехать через озлобившиеся Рабиры и уцелеть — окружить себя сотней-другой бдительных воинов. О том же твердили и пуантенцы, не желавшие отпускать правителя страны в полнейшую неизвестность и клявшиеся отправиться следом, даже если им этого не позволят. Наиболее решительно настаивали на своем братья Эйкар из крепости Идуанн, принимавшие участие в разгроме гульской засеки на мосту через Алиману и твердо уверившиеся: в Рабирах опасность поджидает за каждым кустом и всяким деревом. Младший из Эйкаров, Кламен, догадался прибегнуть к неотразимому аргументу, помянув гнев королевы Дженны — а таковой неизбежно постигнет всю Полуденную Провинцию, буде с ее героическим и упрямым супругом приключится хоть малейшая неприятность.

Конан вновь решительно пресек начинающиеся препирательства, сделав это самым простым способом: ударом могучего кулака в столешницу.

— Ваш король, месьоры, еще не превратился в дряхлую развалину, и мне не требуется легион панцирников, чтобы проехать пару-другую лиг! Мне случалось выходить целым и невредимым из гораздо худших передряг. А с моей супругой, любезный Эйкар, я уж как-нибудь разберусь без твоего совета! Раз ты так беспокоишься о безопасности своего короля, сам и обеспечишь эту безопасность. Поедешь со мной, понятно? Возьми еще с полдюжины тех, кому доверяешь, и на этом разговор окончен.

Правитель Трона Льва всегда предпочитал встревать в опасные предприятия в одиночку либо же в малой компании тех, на кого мог положиться. Однако он прекрасно понимал, а баронетта Монброн не замедлила ему напомнить, что в предстоящей вылазке не обойтись без обладающих хоть какими-то колдовскими талантами или познаниями в целительстве. Таковых в форте насчитывалось всего ничего — книжники, пришедшие с Золотым Леопардом, да еще сама Айлэ, несколько против воли вынужденная стать лицом, замещающим скованного оцепенением Хасти.

Господин Кодран, бывший преподаватель философических и естественных наук в тарантийской Обители Мудрости, возглавлявший ученый люд из Орволана, нерешительно вызвался пойти, получил отказ и украдкой вздохнул с облегчением. Для почтенного книжника, прожившего на свете шесть с лишком десятилетий, испытания и трудности последних дней оказались чрезмерными. Один из его помощников был похищен гулями и наверняка умер самой скверной смертью, двое наиболее опытных лекарей, в том числе личный целитель самого Просперо, угодили под гульские стрелы. Сам Кодран мечтал теперь лишь о том, чтобы как можно скорее вернуться в тишину и спокойствие уютной орволанской библиотеки и не вспоминать о пережитом как можно дольше, лучше всего — никогда.

Зато Ариен Делле, на протяжении всего вечера ерзавший, будто вместо гладкой скамьи под ним разложили тлеющий костерок, взвился с места, даже не дождавшись вопроса короля — не сыщется ли добровольца вместо почтенного месьора Кодрана? Изначально Делле пригласили исключительно ради его обширных познаний в древних и исчезнувших языках, дабы тот оказывал единомышленникам Коннахара посильную помощь в переводе старинных фолиантов. Увлекшись авантюрным духом предприятия, мэтр Ариен внес свой вклад, сложив то самое злосчастное десятистишие, перебросившее Кару Побежденных на другой конец Материка, в Пограничное королевство. Слабые, но явственные магические таланты месьора Делле принесли ему свирепую выволочку от Хасти Одноглазого, а после, когда магик слегка успокоился — предложение пройти обучение в «Сломанном мече».

За три десятка дней пребывания в Рабирах Ариен поразмыслил достаточно и все больше склонялся к мысли рискнуть и испытать свои способности. Особенно блистать красноречием ему не пришлось — с одобрения Айлэ и за неимением лучшего его взяли в команду. Итак, сам Конан, Иламна, Айлэ диа Монброн, Кламен Эйкар, мэтр Делле да с полдюжины лично отобранных Просперо егерей в качестве охраны и бивачной обслуги — вот и весь отряд, если не считать вытянувшееся под холстиной в простой крестьянской подводе тело, недвижное, бездыханное и вроде бы уже успевшее окоченеть.

Меллис Юсдаль и Гиллем Ларбера не рвались к новым приключениям, и Айлэ их понимала — с молодых людей достало уже пережитого. Ранним утром она проводила своих друзей до ворот форта и смотрела им вслед, пока очередной уходивший к Алимане отряд не скрылся под зеленым пологом леса. Указательным пальцем девушка, сама того не замечая, поглаживала гладкую поверхность прикрепленного к отвороту жилета эмалевого значка, изображавшего распустившийся цветок терновника в обрамлении колючих ветвей. Маленький герб, переливавшийся яркими красками, был подарком новой, весьма диковинной знакомицы баронетты — альбийской воительницы Каури Черный Шип из потаенного города Альвара. Айлэ почему-то решила, что в будущем непременно должна стать хоть немного похожей на эту женщину.



* * *



Отряд короля Аквилонии должен был отправиться в дорогу около десятого утреннего колокола, но, как оно всегда бывает, с выездом промешкали почти до наступления полудня. Сперва возникли какие-то неотложные дела, требующие непременного присутствия Его величества, потом ждали, пока через ворота пройдет длинный караван в десяток нагруженных фургонов, а за ним проследует бóльшая часть пуантенской гвардии… Баронетта Монброн успела наведаться к воротам крепости и вернуться к месту сбора, общинному дому, а кавалькада по-прежнему не трогалась с места. Добровольная проводница, госпожа Иламна, расположилась на нагретых ступеньках высокого крыльца и что-то монотонно насвистывала, созерцая мельтешение людей, повозок и домашних животных. Айлэ вдруг сообразила, что, помимо Иламны, с самого утра ей не попадался на глаза ни один уроженец Рабиров, включая распоряжавшегося в крепости да Кадену. Со вчерашнего совета гули ушли, продолжая о чем-то спорить, стало быть, за ночь они приняли решение. Вот только какое? Перебраться вместе с людской армией на правый берег Алиманы? Исчезнуть в лесах? Хотелось бы знать, куда подевался сам Рейе? Он ведь водит давнюю дружбу с Хасти и судьба чародея наверняка ему не безразлична. Они и в Рунель приехали вместе, спешно проделав путь из Кордавы до рабирийских пределов.

Одноконная повозка, сопровождаемая дюжиной всадников, наконец тронулась с места и покатила через вытоптанную площадь к воротам крепости. Рейенир Морадо да Кадена так и не появился, и Айлэ с горечью решила, что наследник Драго более не желает знаться с людьми. Оно и понятно. Кто, как не она сама и Коннахар Канах, по неведению причинили Лесному Княжеству за одно лето больше неприятностей, чем обрушивалось на этот край за все предыдущие столетия?

Сверху проплыли темные, грузные балки перекрытий надвратного укрепления. Пока еще там находились дозорные, наблюдавшие за округой, но через день-другой в крепости наверняка не останется ни одной живой души. Форт достанется рабирийцам, а уж как они с ним поступят — сказать трудно. Может, разберут по бревнышку. Или сделают своей опорой в грядущей войне с людьми. Ведь Токлау находится так близко от границы с Пуантеном, а Забытый Край более не защищен никакими призрачными стенами…

Ехавшая впереди Иламна вскоре свернула с разбитого множеством копыт и колес тракта на луговину. Сочно захрустела ломающаяся трава, качнулся на выбоинах возок, зубчатая темно-зеленая полоса леса словно прыгнула навстречу. Айлэ невольно оглянулась через плечо — оставшаяся позади крепость выглядела такой надежной, хотя она понимала, насколько обманчиво поверхностное впечатление. Но стены форта Токлау давали хоть какое-то укрытие, а расстилавшаяся впереди чаща казалась бескрайней и негостеприимной.

Разнотравная пустошь закончилась, отряд втянулся под кружевные тени дремлющей на полуденном солнце дубравы. Немедля выяснилось, что незваных гостей давно поджидают. Из-за бронзово-зеленых корявых стволов показался всадник с заводной лошадью в поводу и не спеша — чтобы сгоряча не утыкали стрелами или не кинулись рубить на клочки — приблизился.

— Ой, — невольно вырвалось у Айлэ Монброн. Незнакомец до чрезвычайности смахивал на одного из тех рабирийцев, что так стойко обороняли Алиманскую переправу, но при ближайшем рассмотрении оказался украдкой сгинувшим из крепости Рейе да Кадена. Высокомерный зингарский гранд из Золотой Башни исчез, вернувшись к своему изначальному облику обитателя таинственных Холмов над Хоротом, способным в мгновение ока раствориться среди окружающей зелени.

Конан при виде остановившегося на благоразумном расстоянии гуля нехорошо ухмыльнулся и жестом успокоил Эйкара, уже потянувшегося за оружием:

— Надо же, а я-то думал, он пересчитывает лиги по дороге на Кордаву…

— Как я уже говорил, после всего, что натворил твой отпрыск, я просто обязан лично позаботиться о том, чтобы ты окончательно не стер наш край с лика земли, — в тон киммерийцу откликнулся Рейе. — К тому же здесь, в лесах, прячется кое-кто, чья голова прямо-таки напрашивается стать украшением стены в моем доме, и когда Хасти придет в себя, у нас появится шанс эту голову заполучить. Так что я завершил все свои дела в Токлау и собираюсь присоединиться к вашему обществу… если ты не возражаешь, конечно.

Да Кадена нечасто приходилось испрашивать разрешения на какой-либо свой поступок. Последние слова дались ему с большим усилием.

…Макушки сторожевых башен Токлау давно уже скрылись из виду, шелест листвы заглушил отдаленный гул людских голосов. Маленькая кавалькада затерялась среди чащи, как цепочка муравьев теряется в густой траве. Иламна вела людей какими-то узкими тропками, где едва протискивался возок, избегая наезженных дорог и близости к поселениями. Возможно, за вон той купой деревьев или в соседнем распадке скрывался немаленький поселок или уединенный хутор, но проезжавшие мимо люди об этом не догадывались. Требование Иламны набрать группу поменьше вместо целого войска становилось понятным — большой отряд оповещал бы о своем продвижении всех враждебных существ на лигу вокруг, притом наверняка бы растянулся на узких лесных тропках на несколько перестрелов. Да и безопасности сотня мечников не прибавляла — от метко пущенной из укрытия стрелы не спасет большое войско, но может сохранить бесшумная скрытность. Бросая порой взгляд в пронизанную солнечными лучами пущу, девица Монброн в который раз спрашивала себя: замечен отряд местными обитателями или еще нет? Войско, осаждавшее Токлау, снялось и ушло — она видела собственными глазами оставленные лагеря. Но что, если армию не распустили? Что, если уже сейчас из чащи за маленьким караваном наблюдают чьи-то внимательные глаза поверх пестрого оперения стрелы?! А вдруг рабирийцам придет в голову напасть на людей, нахально шатающихся по их исконным землям? Остановит ли их присутствие в отряде соплеменников?

Сперва Айлэ вздрагивала от всякого шороха, а пуантенцы во главе с Эйкаром бдительно вглядывались в каждый куст на обочине тропы. Конан, ехавший верхом в середине процессии, был мрачен и молчалив, так же как и Рейе да Кадена. Мэтр Делле ухитрился задремать в седле и шумно грянулся в папоротники — после чего, бормоча проклятия, перебрался в повозку, благо соседство полутрупа его, похоже, ничуть не смущало.

Потом бояться собственной тени прискучило — время шло, и ничего особенного с путниками не происходило.

Звонко выводили рулады насекомые, пегий жеребец Иламны бодро рысил впереди, покряхтывал и скрипел возок, звякали пряжки на лошадиных сбруях. Чем-то окрестные леса напоминали Пограничье, но тамошние чащобы представали более темными, хмурыми, затянутыми колючим еловым подлеском, валежником и буреломом, оставшимся с прошедших зим. Здешний смешанный лес шелестел светлой буковой листвой, уходил под небеса кронами высоченных красных сосен, позвякивал перекатами крохотных потоков, связывавших россыпь больших и малых озер. Встретилось несколько ручьев и небольшая речка с кристально чистой ледяной водой — через ручьи переправились вброд, а берега речки связывал маленький мостик из горбатых плашек, застонавший под тяжестью подводы и верховых.

— Госпожа Иламна! — не вынеся тишины и монотонности дороги, тихонько окликнула баронетта. — Долго ли нам еще ехать?

— Завтра к середине дня будем на месте, — был ответ.



* * *



К приходу сумерек девице Монброн уже казалось, будто путешествие растянулось на целую вечность. Сколько ей еще предстоит болтаться в седле, отгоняя сломанной веточкой назойливых слепней, и таращиться на подпрыгивающий слева от нее дощатый задник повозки? Никакого озера Синрет на самом деле не существует, отряд бесцельно кружит по лесу, а когда стемнеет, отовсюду выскочат разъяренные гули…

— Стой! — передаваемый по цепи сигнал заставил Айлэ очнуться от сонной дремоты и поспешно заозираться по сторонам. Выяснилось, что постепенно поднимавшийся вверх лесистый склон закончился. Кавалькада достигла плоской вершины холма, утыканной торчащими из земли красно-оранжевыми валунами, маленькими и побольше, почти в рост человека. Похоже, место издавна служило приютом для странствующих по Холмам. В квадрате из толстых бревен виднелось черное пятно кострища, припорошенное хлопьями пепла, рядом торчали заостренные рогульки, валялась охапка дров и оставленный кем-то жестяной котелок, а у подножия холма журчал родник. — Привал! Спешиться всем, расседлать коней!

— Здесь и заночуем, — громогласно объявил киммериец, легко соскакивая с коня. — Лучшего места не придумать. Кром Могучий! Наконец-то вон из седла!

— И долой с телеги, — буркнул Делле, скатываясь с козел, где он клевал носом последние полдня. Он потянулся, и в спине у мэтра явственно захрустело. Глядя на него, даже хмурый Рейе не сдержал улыбки.