Другая заминка возникла из-за девицы Монброн — кстати, Хеллид до сих пор не решил, как относиться к этой особе, рабирийке по праву рождения, упрямо желавшей разделить свою судьбу с отпрыском человеческой расы. Относительно нее Блейри ничего не приказывал, опасности она вроде не представляла, и потому девицу всего лишь оттолкнули подальше, где она замерла с растерянным видом. Однако при виде того, как аквилонскому принцу угрожают ножом, девицу Монброн словно подменили. Она сорвалась с места, завизжала, ударила кого-то из дуэргар и сумела пробиться к своему любимчику. Оторвать ее можно было только насильно, и Хеллид решил, что не будет большой беды, если молодых людей запереть в одной комнате. Удрать они все равно не сумеют, а девица позаботится о мальчишке, вроде бы пребывавшем без сознания.

Людей повели и потащили по предназначенным им местам заточения: мальчика-принца и его подружку — в пристройку к дому чародея; самого колдуна — в мрачную каменную постройку, предназначенную под склад горючих магических инградиенций; свитских — в винный погреб. Аквилонца временно устроили по соседству с Хасти, следуя распоряжению Блейри: ни на мгновение не спускать глаз, лишить всякой возможности к бегству, однако соблюдать по отношению к гостю требуемое почтение. Что ж, с людским королем обошлись достаточно вежливо: избавили от чудовищного доспеха, обыскали на предмет припрятанного оружия и заперли в пустой кладовой.

Однако наиболее досадный промах сумел остаться незамеченным почти до самого конца облавы. Рейе да Кадена будто сквозь землю провалился. Хеллид своими глазами видел его днем — бродящим по землям Школы и вечером — выходившим на поляну с каменным кругом, а теперь сынок Драго бесследно исчез. Никто не заметил, как, когда и куда. Посмотрев на ночной лес, Хеллид с досадой сплюнул, поняв, что отправлять кого-либо на поиски бесполезно. На всякий случай он велел дуэргар обыскать территорию «Сломанного меча», но сомневался, что им повезет. Столь чудесно улизнувший Рейе может быть уже далеко, а ведь Блейри стремился заполучить его в свои силки не меньше, чем Аквилонца. Как он только умудрился это проделать, если последние десятилетия жил среди людей и наверняка позабыл повадки обитателя лесов?

— Позже, — холодно бросил Блейри, выслушав явившегося с повинной помощника. Рядом с Князем, не принимавшим участия в стычке, стояла хмурая и озадаченная Иламна. Время от времени Блейри негромко втолковывал ей что-то успокаивающим тоном, но угрюмость девицы не проходила. К тому же всякий раз, стоило ей заметить мимолетный отблеск лунного света в сапфире Венца, она мгновенно отводила взгляд. Хеллид вдруг догадался, что Князь раздумывает: подчинить былого герольда Драго, целиком завладев ее душой, или нет?

— Вы ведь не сделаете им… ничего плохого? — вдруг спросила Иламна. Должно быть, этот вопрос она задавала уже не в первый раз, и теперь он качнул чаши весов, на которых лежала ее судьба. Блейри мигом обернулся к ней, блеснув улыбкой, он был само радушие и предупредительность, и голос его зажурчал вкрадчивей кошачьего мурлыканья:

— Конечно нет, моя милая. И не стоит сомневаться — ты поступила верно. Сама понимаешь, ради безопасности Рабиров мне необходимо переговорить с этим человеком, правителем соседствующей с нами державы. Едва ли он добровольно согласился выслушать меня, потому и пришлось устроить это представление. Мы побеседуем, и он вместе со своими спутниками покинет наш край. Если хочешь, можешь сопроводить их к границе.

Гулька помолчала, набираясь храбрости, и заговорила вновь:

— А что будет с Хасти? Мне обещали, что его не тронут, а твои… твои подчиненные напали на него.

— Ну-у, это вынужденная мера. Выжег бы он тут, не разобравшись, все на лигу в округе… — пожал плечами Блейри. — Ты же прекрасно его знаешь. Как только он очнется, я объясню ему, почему пришлось так поступить, и извинюсь. Думаю, он поймет. В конце концов, его нрав уже стал в Лесах поговоркой. Или ты желаешь лично убедиться, что с ним все благополучно?

— Н-нет, — отказалась Иламна. — Я… Я тебе верю.

Она повернулась и пошла вглубь леса. Да Греттайро какое-то время молча смотрел ей вслед, затем коротко прищелкнул пальцами. Из темноты возник безмолвный силуэт, склонившийся в ожидании приказаний.

— Керрит, возьми воинов. Ищите да Кадену, он не мог уйти далеко. Брать только живым. Это первое. Второе: вон ту девицу догнать и прикончить. С этой делайте что угодно, она мне больше не нужна, — и, утратив всякий интерес к участи Иламны, Князь повернулся к Хеллиду: — Вот теперь пришел срок для действительно серьезного дела и достойного противника. Пускай посидит с полколокола в одиночестве, чтобы успел поразмыслить над своим положением. Потом веди его в часовню. Охрана… Пятерых вполне достаточно. Поставь их снаружи и сам будь неподалеку — потом выскажешь мнение о нашем разговоре. На всякий случай держи под рукой несколько листов пергамента — кто знает, вдруг пригодятся? Пока ведете, держите связанным — может затеять какое-нибудь буйство, но при входе в часовню освободите. И заприте дверь снаружи — так, чтобы он слышал.



Четвертый ночной колокол.



Маленькое капище Лесных Хранителей, избранное Блейри как самое подходящее место для встречи с аквилонским королем, представляло из себя круглую башенку розового и желтого песчаника, установленную в глубине леса на гранитном выступе. В стенах были прорезаны узкие окна, недостаточные даже для того, чтобы в них протиснулись мелкие лесные твари, единственная дверь могла похвалиться прочной оковкой из железных полос. Внутри находилось единственное помещение шагов пяти-шести в поперечнике, освещенное наполовину утопленным в потолок хрустальным шаром размером с крупное яблоко, испускавшим мягкий золотистый свет. Вдоль стен тянулась широкая каменная скамья, кое-где накрытая потрепанными ковриками. Центр круглой комнаты занимал алтарь, овальная плита светлого мрамора, возвышавшаяся на толстой приземистой колонне. Поскольку она до чрезвычайности смахивала на стол, то несуеверный Князь решил использовать ее соответственно, поставив на нее пару кувшинов вина, кубки и блюдо с небогатым угощением, составленным из запасов дуэргар и того, что нашлось в Школе.

Ожидая, да Греттайро рассматривал фрески на гладко оштукатуренных стенах, изображавшие Хранителей Забытых Лесов, и пытался понять — какая сила раньше заставляла его верить в могущество этих рисунков? Это всего лишь изображения, происхождение и тайный смысл которых давно утрачены. Но, пожалуй, их стоит пока сохранить — его народ привык в трудные дни уповать на своих небесных покровителей. Хотя какие это покровители? Так, красивые и обманчиво многозначительные образы, дошедшие из минувших веков. Вороная лошадь под двурогой луной. Дерево, одновременно и цветущее, и плодоносящее. Летучая мышь над зубчатой грядой гор. Единорог по колено в траве… Их так давно уже не встречали, интересно, уцелел ли хоть один из того табуна, что раньше обитал у Белых Омутов? Фигура неопределенного пола и облика, с ног до головы закутанная в зеленую ткань. Кто-то считает ее Духом Леса, кто-то — Смертью. Сам Блейри склонялся ко второму толкованию. В богов он не верил, смерть была реальна; лесного духа ему встречать не доводилось, зато с разлучительницей всех союзов да Греттайро давно уже был на «ты».

Снаружи послышались шаги. Не меньше дюжины ног топало по плитам дорожки, ведущей к порогу капища. Блейри уселся напротив входа, ощутив всплеск радостно-тревожного возбуждения, как в давно минувшие времена, когда он еще не был Князем и готовился выйти в людской город на очередную охоту. Шаги и негромкие голоса приблизились. В щель между створкой и косяком заглянул Хеллид, получил утвердительный кивок и настежь распахнул дверь. Драгоценную добычу втолкнули в проем, слишком низкий для киммерийца, так что ему пришлось нагнуть голову в невольном поклоне. Блеснуло лезвие ножа: верный приказу Хеллид разрезал веревки на вывернутых за спину руках пленника. Караульные скрылись за дверью. Лязгнул вдвигаемый в скобы засов.

Да Греттайро остался сидеть, не шевельнув ни единым мускулом, не издав ни единого звука, лишь с интересом наблюдая за поведением гостя. Он хорошо помнил и сразу узнал этого человека, едва не истребившего всю его шайку в Мессантии, хотя киммериец здорово изменился за прошедшие десятилетия — прежде всего, еще раздался в плечах и вроде бы даже стал выше ростом. Сложение Конана и раньше весьма впечатляло; в тесноте часовни он смотрелся подлинным медведем. В гриве прямых волос, небрежно прихваченной на затылке кожаным ремешком, поровну мешались чернь и серебро. Лицо варвара годы также не пощадили: крупные правильные черты несколько утратили подвижность, резкие морщины пролегли на лбу и меж густых бровей, но яркие синие глаза смотрели с прежней живостью, а в движениях не чувствовалось ни грана скованности, свойственной почтенному возрасту.

Мы ведь с ним почти ровесники, подумал вдруг гуль. Я, пожалуй, даже постарше. Но больше тридцати — по людскому, конечно, счету — мне не дашь, и так будет еще самое малое три столетия, а киммерийцу отмерено — сколько? Еще десять лет? Двадцать? До чего недолговечны люди, как непривлекательна их старость… Конечно, этот здоровяк с Полуночи великолепен даже в свои, весьма преклонные годы, но такие исполины редко рождаются среди людей. Впрочем, и его кости успеют истлеть в могиле, и кости всех ныне правящих людских владык, сменятся династии, падут многие троны, — а Блейри да Греттайро будет править Рабирами, по-прежнему храня телесную крепость и ясность рассудка… Неужели одно это не служит достаточным доказательством избранности гульского народа?..

Вошедший тем временем наскоро размял затекшие от веревок руки, глянул на Блейри с высоты своего немалого роста, и его громкий насмешливый голос, привыкший отдавать команды на поле боя, заполнил тесную келью:

— Ты что еще за хрен, парень? Чего сидишь — лотоса обкурился или ноги не держат? Разговор у меня будет только с вашим старшим, и никак иначе. А ты, сопляк, больше как на конюха не тянешь… Ну, пошел вон!

После собственных благостных размышлений об избранности народа Рабиров грубая речь киммерийца подействовала на Блейри не хуже ведра ледяной воды. На миг Князь опешил: его, коронованного владыку Забытых Лесов, принять за конюшенного служку?! Вспыхнувший гнев опалил его разум жаркой волной. Однако негодование тут же схлынуло, уступив место трезвому пониманию: людской король догадывается, кто перед ним, и нарочно пытается вывести противника из себя. Как всегда в сложной ситуации, Конан из клана Канах предпочел лобовую атаку изощренной дипломатической дуэли.

Что ж, если так, я найду способ заставить тебя играть по моим правилам, подумал Блейри. Но и грубости не спущу. Не двинувшись с места и не отвечая, даже не изменившись в лице, он одними глазами наблюдал за Конаном.

Варвар привольно, по-хозяйски уселся напротив, чуть помешкав, выбрал из кубков самый вместительный и от души налил себе вина. Блейри не пошевелился. Киммериец хмуро покосился на него и поднес кубок к губам.

Тогда правая рука Князя метнулась вперед с быстротой, за которой не мог уследить человеческий глаз, и ударила по серебряной чаше.

Попыталась ударить. Конан был настороже, и его ответ оказался не менее быстр. Киммериец перехватил удар над столом-алтарем, стиснув запястье да Греттайро, будто тисками. При этом часть вина выплеснулась ему на колени и рубаху, но оставшееся Конан выпил одним мощным быстрым глотком и швырнул тяжелый кубок в голову Князя.

Гуль легко уклонился, и серебро зазвенело о камень. Так же легко он свободной рукой выхватил в воздухе могучий кулак Конана, летящий ему в переносье следом за кубком. Сцепив руки над священным камнем, два равных по силе противника тщились превозмочь друг друга — так порой забавы ради тягаются моряки в портовых тавернах Кордавы, ставя на кон кувшин дешевого красного вина, только теперь ставки могли быть несравненно выше. Десять, двадцать ударов сердца — лицо Конана покраснело от напряжения, на шее Блейри вздулись жилы, однако оба, как ни старались, не могли ни освободиться от захвата соперника, ни прижать его ладонь к мраморному столу.

Наконец разжали пальцы оба — одновременно.

Блейри глянул на свое правое запястье, перехваченное багровым следом от железных пальцев Конана. Его лицо выражало брезгливое недоумение.

— Неплохо для смертного, — признал он. — Мой урок вежливости не удался. И все же, киммериец, даже став королем, ты все равно остался грубым варваром.

— Я остался воином, — буркнул Конан, потряхивая онемевшей ладонью. — Ты меня тоже удивил — нипочем бы не подумал, что в таком заморыше спрятана сила, равная моей. Кто ты такой, прах тебя побери?

— Грубость, похоже, для тебя привычнее, чем дыхание, — чуть заметно усмехнулся гуль, — но здесь и сейчас она лишь выдает твою неуверенность. Меня зовут Блейри да Греттайро, и я — князь Забытых Лесов.

— С ума сойти. В таком юном возрасте, и уже князь… Постой-ка! Как, говоришь, тебя зовут? Рейе рассказывал что-то… Ну да! Ты и есть тот самый ублюдок, из-за которого все началось! Так это ты убил вашего прежнего правителя?

— Нет. Я отдавал такой приказ, верно, но мы не успели. Князя Драго, к твоему сведению, никто даже пальцем не коснулся. Он умер сам, как и большая часть наших стариков, когда подействовало колдовство, вызванное к жизни твоим сыном. Так что можешь считать убийцей собственного отпрыска, — рабириец довольно прижмурился, не выпуская, впрочем, собеседника из виду. — Странно, что Золотой Леопард об этом умолчал. Наверное, побоялся твоего гнева, как думаешь? Но буду с тобой полностью откровенен: я убивал и сам. Я убил многих людей. Некоторые из них были твоими друзьями.

— Что мне помешает открутить тебе башку прямо сейчас? — прорычал киммериец, сжимая кулаки.

— Здравый смысл, — безмятежно откликнулся гуль. — Прикончить меня нелегко, снаружи охрана, за нами наблюдают. Неподалеку под бдительным присмотром содержат уйму тех, кто тебе по разным причинам дорог, в том числе твоего сына, чье спасение из тьмы веков обошлось вам немалой ценой. Одно твое неверное движение, и тебе преподнесут его голову на подносе — золотом, как подобает персоне королевской крови. А теперь давай покончим с нелепыми препирательствами. Возможно, ты получаешь удовольствие, изображая неотесанного горца, но мне доподлинно известно, что на деле ты не таков. Итак, готов ли ты к серьезному разговору?

— Я здорово тупею, когда веду разговор с ножом у горла, — огрызнулся правитель Аквилонии. — Ну, валяй, начинай, а я послушаю, что умного скажешь. Надеюсь, ты не собираешься приносить меня в жертву какому-нибудь змееногу или гигантскому пауку? Во времена моей молодости находились любители, пробовали…

Блейри непонимающе поднял бровь.

— Значит, выкуп, — проворчал Конан с большим облегчением. — Нашел серьезный разговор, тоже мне… Сколько? В золоте, серебре, алмазах? Может, в векселях офирского казначейства?

— Об этом я не думал, — честно признался гуль. — Но раз ты предлагаешь, пусть будет еще и выкуп. Пятьдесят тысяч золотом, остальное, так и быть, векселями. Только это не главное — скажем так, маленькое приятное дополнение.

Конан крякнул.

— Тогда какого ж тебе?..

— Для начала мне требовалась толика твоего внимания, — да Греттайро откинулся к шершавой стене часовни. — И я его уже получил. Теперь постараемся забыть на время выходки твоего сына, ущерб, причиненный войсками твоего подданного, жизни твоих людей, взятые моими сородичами, и моих соотечественников, павших от рук смертных. Все это становится не слишком важным, когда я получаю известие о том, что три дня назад армия Зингары пересекла на Полудне бывший рубеж Незримой Стены и пусть медленно, но все же продвигается по нашим землям, захватывая опустевшие поселки и насаждая в захваченных местностях свою, пока что временную, власть.

— Та-ак, — энергично кивнул киммериец. — Чабела всегда казалась мне скорой на подъем.

— Как ты полагаешь, что это может значить — для меня? И для тебя, кстати?

— Для меня? Ровным счетом ничего. А для тебя это означает, что Зингарка пустила в ход некую обгрызенную крысами грамоту о признании вольного княжества Рабиры под рукой Кордавы, подписанную лет двадцать тому ее представителями и Рейениром Морадо да Каденой, — не замедлил с ответом Конан, не удержавшись от едкого смешка. — И теперь Золотая Башня на самых что ни на есть законных основаниях тянется к вашим драгоценным Забытым Лесам. А еще — что к концу года составителям карт прибавится работы. Им придется чертить новые планы, где на месте Рабирийских холмов будет красоваться надпись: «Владение Зингары». Да! Еще это означает большую склоку между Кордавой и Мессантией по поводу границ. Вы уже сколько столетий торчите прямо на рубеже между теми и другими, не давая никому хапнуть столь лакомый кусочек. В общем, скучать никому не придется.

— Хорошо, — Князь чуть склонил голову в знак согласия. — Теперь поставь себя на мое место. У тебя есть крохотная страна, окруженная со всех сторон могущественными соседями, есть немногочисленный и не воинственный народ, еще не оправившийся после навалившегося бедствия, и твердое решение уберечь свои земли от людского нашествия. А также — видишь, я полностью честен с тобой — огромное желание любыми средствами сохранить голову на плечах и корону на голове. Как бы ты поступил в таком случае?

— Ну-у, я… — варвар сделал вид, будто напряженно думает, даже навалился локтями на стол и стиснул руками виски. — Я… на твоем месте… Знаешь… Пожалуй, я бы на твоем месте… да, точно! Я бы повесился.

Блейри долго молчал.

— Мое терпение велико, но не безгранично, — очень тихо произнес он наконец, и на этот раз в его голосе явственно слышалось холодное бешенство. — Еще одна такая выходка, и нам принесут голову кого-нибудь из тех, кто заперт сейчас в подвале. Ты можешь шутить дальше, если находишь это уместным, но должен помнить: одна шутка — одна голова. Теперь продолжим. Вопрос тот же.

— Сперва я бы попытался столковаться с посланцами Чабелы, — мрачно бросил Конан уже без всякого притворства. — Для начала — с теми, кто командует вошедшей сюда армией. Наполнил бы леса лазутчиками, дабы узнать, каковы намерения зингарцев, сколько их, кто их ведет, насколько они уверены в собственных силах. А еще я бы из кожи вон лез, дабы убедить Золотую Башню, будто я гораздо сильнее и опаснее, чем кажусь на первый взгляд. Мол, у меня припрятано такое, против чего все силы людей окажутся бесполезны.

Вполуха прислушиваясь к рассуждениям монарха Трона Льва, Блейри попытался совершить то, чему обучился при помощи Венца: представил истекающий из сапфира тонкий луч, тянущийся к разуму собеседника. Этот луч мог быть яростным, как половодная река, мгновенно сметающая любые преграды, но мог превращаться в тончайшую паутину, украдкой опутывающую мысли личности, заинтересовавшей Князя. Гуль не торопился: затеянная игра обещала быть захватывающе интересной. Было бы досадно испортить ее в самом начале. Вот синий свет, как всегда происходило, словно бы уперся в каменную стену, просочился насквозь и рассеялся над… пожалуй, над водной гладью, исчерченной мелкими волнами. Ничего похожего Блейри раньше не встречал: покоренные им души чаще имели образы трепещущих огоньков, иногда — деревьев или животных. Водный простор завораживал, однако под его обманчивым спокойствием, на самой глубине, ощущалось присутствие чего-то могущественного, дремлющего, но способного в любой миг проснуться и объявиться на поверхности. Да Греттайро вдруг обнаружил, что вовсе не горит желанием познакомиться поближе с этой загадочной тварью. Хотя чувство страха в его душе умерло, инстинкт самосохранения подсказывал: без необходимости с этим лучше не тягаться.

Интересно, выскочила откуда-то непрошеная мысль, а как выглядит разум Хасти?

Усилием воли Блейри заставил себя восстановить утраченную на мгновение нить разговора. Что ж, раз Аквилонца защищает нечто непонятное, он не станет прибегать к магии Венца… пока. Для начала будет довольно простого поединка слов и сообразительности.

— Не подходит, — бросил он в ответ на рассуждения Конана. — К какому средству могут прибегнуть Рабиры, дабы устрашить людей? Скажи, что в этом мире способно всерьез испугать королеву Зингары? Возможность в один прекрасный день обнаружить на пороге труп своего любимца да Кадены? Скорее она сочтет подобный жест поводом для небольшой победоносной войны и расширения пределов королевства Зингарского. И вряд ли она станет вести переговоры на равных с тем, кто по своим возможностям равным не является. А вот с тобой, Аквилонец, мы беседуем на равных. Понимаешь, почему?

— Что-то твоя болтовня перестает мне нравится, — нахмурился Конан. — Я еще могу понять, что даже такой мерзавец, как ты, способен заботиться о родном крае… Но вот способы, какими ты это собираешься делать, никуда не годятся.

— Я же сказал, что намерен добиться своего любыми средствами, — с нажимом повторил гуль. — Разве люди поступают иначе? Ну-ка, приоткрой завесу тайны: сколько раз ты сам обращал чужие жизни в предмет торговли?

— Между прочим, мне и свою жизнь частенько приходилось ставить на кон, — отрезал киммериец. — А вот про тебя болтали, якобы ты мастер загребать жар чужими руками.

— Я поступаю так, как считаю нужным и разумным, — пожал плечами да Греттайро. — Повторяю, я не намерен с тобой препираться. Или ты добровольно согласишься оказать мне некоторые услуги, или мне придется добиваться твоего согласия иными, более жесткими средствами. Рано или поздно тебе придется уступить, но зачем вынуждать страдать невинных, потакая собственному упрямству?

— Допустим, — поморщился король Аквилонии. — И какую же такую услугу я могу тебе оказать? Моя жизнь и золото за нее тебе вроде не нужны. Если ты вздумаешь торговаться с Чабелой нашими с Коннахаром головами, что ж… огорчение Зингарки от нашей смерти будет беспредельным, зато твоя смерть, когда она все равно захватит Рабиры, станет просто чудовищной. В башне Эрданы палачи свое дело знают…

— Нет, ты и твой любимый наследник для меня стократ ценнее живыми. Я собираюсь торговаться, верно, но не с Чабелой, а с тобой, — перебил Блейри и пояснил, завидев недоумение на лице киммерийца: — Мне — а в моем лице и Рабирам — как ни печально это звучит, позарез необходим высокий покровитель среди людей. Тот, кто может взять Леса под свою опеку. Тот, против кого не отважится выступить ни одно королевство Заката или Восхода. Единственный человек в нынешние времена, подходящий под эти условия — ты. Забытым Землям требуется покровительство Аквилонии. Для всех это должно выглядеть как нечто вроде вассальной клятвы с моей стороны, и только мы будем знать, кто в действительности диктует условия в нашем союзе. Я хочу… нанять тебя, Конан. Так, как нанимают телохранителя или охранника в караван. Как нанимали тебя самого бессчетное множество раз, покуда судьба не вознесла тебя на трон. Нанять тебя, твое влияние, твои аквилонские легионы. Сделка будет честной — свобода Рабиров в обмен на жизнь, а затем и свободу твоего сына.

— Однако, — только и сумел выговорить Конан, после чего заново наполнил один из уцелевших кубков, приложился к нему и надолго замолчал. Князь Лесов ждал, по-прежнему не шевелясь и став единым целым со стеной. Ждал, как выжидают в засаде хищные звери, подкарауливая один-единственный подходящий для нападения момент. Мысленно он бился об заклад сам с собой, делая ставки на то, каким будет первое после затянувшейся паузы слово владыки Трона Льва. И проиграл, ибо Конан вдруг осведомился:

— Отчего бы тебе не чесать левой ногой правое ухо, а обратиться прямиком в Золотую Башню? Если ты будешь таким же говорливым и сладкоречивым с Чабелой и ее присными, как со мной, они вполне могут согласиться на твои предложения.

— Повторяю, у меня нет на них влияния, — отрицательно покачал головой да Греттайро. Сапфир в Венце отбросил на стену россыпь синих бликов. — Нет времени. Я не знаю нрава хозяйки Золотой Башни. Она слишком далеко отсюда. Жизнь зингарского любимчика ей, вероятно, дорога, но не дороже политических интересов. От добра добра не ищут — в отличие от Чабелы, ты находишься здесь, в моих Лесах, у меня в…

— …плену…

— …в гостях. И твой сын с его подружкой, и Хасти Одноглазый, который тоже весьма дорог тебе, они также… гостят… у меня. Все это, согласись, несколько усиливает мои позиции.

— Понятно, — протянул киммериец. — Значит, ты все рассчитал и уверен: с первым же лучом солнца я, ровно осел с перцем в заднице, помчусь в сторону зингарской границы, останавливать надвигающуюся на вас армию?..

— Именно так! Вкупе с некоторыми из моих приближенных, — подхватил Блейри. — А для пущей убедительности вы повезете своеручно подписанную тобой и мной грамоту о согласии Аквилонского королевства принять под свою защиту Рабирийское княжество, законным — и признанным тобой! — правителем коего является Блейри да Греттайро.

— После чего я на старости лет окажусь по уши втянутым в бесконечный скандал с Зингарой касательно того, чьим протекторатом являются Рабиры, — мрачно закончил варвар. — Конечно, Чабела трижды подумает, прежде чем прибегать к угрозе оружием, поскольку отлично знает: на удар я отвечаю ударом, но наши отношения будут испоганены если не навсегда, то очень надолго. Мессантия, прослышав о подобном союзе, вообще не рискнет вмешиваться, ей в последние годы и без того несладко пришлось. Обходились они как-то сотни лет без земель Рабиров, ну и впредь обойдутся. Вы опять затаитесь в своих чащобах и будете мерзко хихикать, довольные тем, как ловко вам удалось стравить между собой два людских королевства, а самим остаться в стороне и уцелеть. Ну все при деле. Теперь скажи, с какой это стати я соглашусь вешать себе на шею такую обузу?

— Ради того, чтобы в не столь отдаленном будущем твой старший сын и его спутники могли отправиться в Тарантию, — гуль одним плавным движением поднялся на ноги, опираясь обеими руками на широкую кромку алтаря. — Ты ведь хочешь, чтобы его мать вновь увидела сына, а твоя жена — мужа? Хочешь, чтобы твои друзья и подданные возблагодарили тебя за возвращение домой их пропавших детей? Теперь только от тебя зависит, сколько они смогут пользоваться нашим гостеприимством. Не волнуйся, мы не причиним им вреда. Они поживут у нас — год, два… или три… Пока не станет очевидным, что Рабирам более не угрожает опасность со стороны людей. Или пока я не восстановлю Границу. Тогда ты получишь их обратно — целыми, невредимыми, слегка повзрослевшими и изрядно поумневшими. И не надо столь грозно на меня смотреть: я не предлагаю ничего, не опробованного вами, людьми. Скольких наследников знатных и неугомонных семейств ты держишь при своем дворе, дабы их отцам не взбрело в голову умыслить против тебя что-нибудь эдакое?

— Семерых, — даже не раздумывая, ответил король Аквилонии. — Пятерых парней и двух девиц. В основном из Шамара, а то они вечно там норовят сговориться за моей спиной с Иантой. Но я же не сажаю их на цепь в подвале! Они имеют равные права со всеми прочими обитателями дворца и всегда могут наведаться домой.

— Как не назови, смысл остается прежним — молодые люди обеспечивают короне повиновение своей родни, — тускло напомнил Блейри. — Знаешь, многие в Рабирах верят, что судьба рано или поздно воздает за все совершенные поступки. Ты удерживал чужих детей — теперь кто-то захватил твоих. Может быть, через десяток лет твои подросшие отпрыски найдут способ отомстить мне, а пока — их судьбы решаем мы, старшее поколение. Мне нужна отсрочка, Конан, только отсрочка, время работает сейчас против меня! Так я могу рассчитывать на то, что мои слова заслуживают ответа, данного не злостью или ненавистью, но здравым смыслом?

— Сперва я хочу увидеть моих спутников и Коннахара, — голос киммерийца звучал по-прежнему непререкаемо, но Князь Лесов уловил в нем необходимый оттенок сомнения. Соперник готов сдаться, но желает и в поражении сохранить достоинство. Глупо, ну да пусть утешится хоть этой иллюзией.

— Ты их, несомненно, увидишь, — согласился да Греттайро. — И своими глазами убедишься, как мы умеем держать свое слово. В знак моих добрых намерений я готов даровать некоторым из них свободу прямо утром. Скажем, людям Пуантенца, которые не представляют для нас особого интереса. Пусть уезжают вместе с тобой.

— А что насчет да Кадены и гульской девицы, которая показывала нам дорогу сюда? — осведомился Конан. — Собственно, на девчонку мне плевать, но Рейенир — мой давний знакомец. Как-то не верится, чтобы он мог принимать участие в твоем заговоре.

— Он и не принимал, — безразлично отмахнулся рабириец. — Госпожа Иламна согласилась помочь нам, следуя зову крови, но чем руководствовался да Кадена, присоединяясь к вашему походу, мне до сих пор неясно. Кроме того, Рейе здесь нет. Он сбежал во время колдовской церемонии. Возможно, решил, что с него достаточно, и теперь вовсю несется к зингарской границе… к своей заступнице и утешительнице из Золотой Башни.

— Сбежал?! — не поверил варвар. — Рейе — сбежал?

— Если ты ранее не подозревал об этой особенности его нрава, то мне очень жаль, — хмыкнул гуль. — Да Кадена всегда был таким — весьма… гм… осторожным. Можно сказать, это основная черта его характера. Именно поэтому Драго, наш прежний Князь, не спешил видеть сына своим преемником. Если тебе доведется когда-нибудь снова столкнуться с Рейениром — вспомни мои слова и поступай по собственному разумению… Ты хочешь спросить еще что-то?

— Хасти, — тяжело уронил Конан. — Что будет с ним? Я видел, твои подручные обласкали его по затылку и уволокли. Что ты собираешься с ним делать?

— Ровным счетом ничего, — внутренне Блейри подобрался и насторожился, словно вступая на зыбко колыхающуюся тропку над бездонной болотиной. Рано или поздно разговор должен был коснуться участи рабирийского магика — немаловажной фигуры в разыгрываемой им игре. — Во-первых, он сейчас пребывает без сознания — и по нашей вине, и потому еще, что ритуал отнял у него изрядное количество сил. Во-вторых, у меня нет возможности что-либо с ним сделать. Это как раз он, не разобравшись, способен обратить меня и моих соратников в горстку праха. Так что мы обождем, когда он очнется, а затем постараемся убедить его принять нашу сторону. Если повезет, именно он станет нашей тайной силой. Он дорожит своим домом, Рабирами, и уже однажды защитил княжество, соткав Вуаль Мрака. Отчего бы ему не совершить такое деяние во второй раз?

— Тогда на кой вам аквилонские заложники? — вполне разумно заметил варвар. — Столкуйся с Хасти, и ваши ненаглядные леса спасены.

— Та же беда, что и с Чабелой Зингарской, — слегка нахмурился да Греттайро. — Решение Эллара может оказаться каким угодно. Он вполне способен заявить, что уже сделал для нас все возможное. Лучше уж я буду иметь дело с тем, кто имеет в этом запутанном деле свой кровный интерес.

И кого я могу направлять в нужную сторону, мысленно добавил он. А твой одноглазый приятель мне вовсе ни к чему. Раона, конечно, попробует заставить его быть смирным и послушным, но вряд ли ей это удастся. Кто она — всего лишь недоучившаяся колдунья. Как только ты отъедешь подальше, я немедля займусь решением участи Одноглазого… по своему усмотрению.

— Так мы договорились? — подвел итог Князь Лесов, немного удивившись тому, как быстро добился желаемого. Причем совершенно не прибегая к магии Венца, но полагаясь только на собственный ум. Слухи об упрямстве и несговорчивости Аквилонца все таки сильно преувеличены. Он такой же человек, как его сородичи, и точно также беспокоится за судьбу своего ребенка, хотя и умудряется это скрывать. Что ж, любая дорога начинается с первого шага, и немыслимый прежде союз Короны Льва и Забытых Холмов имеет все шансы появиться на свет. Может быть, это даже пойдет Рабирам на пользу. Осталось только, чтобы человеческий правитель сам произнес свой приговор.

— Может быть, — медленно и явно сделав над собой нешуточное усилие, процедил Конан. — А может, и нет. Я подписал бы договор о протекции с Драго, причем сделал бы это безо всякого принуждения. Но когда такой гнус, как ты, проявляет такую настойчивость, я должен подумать, даже несмотря на предъявленные весомые аргументы… По правде, с куда большей охотой я увенчал бы тебя не короной, а петлей… Сколько времени у меня есть на раздумья?

— У тебя его нет. Вообще, — отчеканил Блейри. — С каждым днем я теряю кусок своей земли. Я слышу каждый шаг захватчиков на этой земле, и от этого… Словом, сейчас принесут пергамент, перо и…

К удивлению варвара, гуль вдруг потерял всякий интерес к разговору, настороженно прислушиваясь к неким шорохам, неразличимым простым ухом. Его пальцы стиснули край мраморного алтаря с такой силой, что Аквилонец уже приготовился увидеть разбегающиеся по светлому камню трещины. Внезапно да Греттайро кинулся к двери, с яростью замолотив по створкам. Снаружи завозились, поспешно вытаскивая засов, и внутрь сунулась чья-то темноволосая голова.

— Хеллид, быстро гони своих лазутчиков на берег и к дому Одноглазого, — распорядился Князь. — И поднимай всех остальных — у нас посетители, с которыми я желаю повидаться. Да шевелись же! — раздраженно прикрикнул он на оторопевшего помощника, не видевшего никаких причин для беспокойства. Школа дремала, скрытая предутренними сумерками, в которых нерешительно пересвистывались ранние птицы. Впрочем, Хеллид накрепко усвоил, к чему могут привести расспросы и возражения, и задержался только для того, чтобы уточнить — его подчиненные по-прежнему должны охранять часовню или присоединиться к ловле неведомых злоумышленников?

— Пусть отправляются с тобой, — отмахнулся Князь и повернулся к озадаченному столь внезапной переменой Конану, снисходительно пояснив:

— Кое-кому не дает покоя совесть. Не ожидал от него, но, если так… Да Кадена вернулся, и теперь он мой.

— Он останется в живых, как и все прочие заложники, — быстро сказал Конан. — Таково мое условие: никто не должен умереть. Или пускай Рабиры горят синим пламенем.

— Хорошо, — с неожиданной легкостью согласился гуль. — Подожди здесь, я не задержусь надолго…

— Нет! Я иду с тобой, — варвар, помрачнев, выбрался из-за стола-алтаря. — К тому, кто удерживает в заложниках моего сына, у меня доверия нет. Я должен убедиться лично, что никому из моих спутников не причинили вреда, и увидеть своими глазами целого и невредимого Коннахара — только тогда ты можешь надеяться на продолжение нашего разговора, понял?

— Н-ну… хорошо, — на сей раз согласие далось Блейри не без труда. — Но помни — все осталось по-прежнему. Думай, прежде чем совершить даже самое малейшее движение, ибо от него зависит участь твоего отпрыска и твоих людей, и не пытайся геройствовать понапрасну — мои лесные стрелки не промахиваются… Хеллид, почему ты еще здесь? Если они улизнут, ты мне за это головой ответишь. Бегом, я сказал!

Странно выглядела эта группа, быстро идущая через просыпающийся лес: полудюжина рабирийцев и единственный человек, возвышающийся над ними на добрую голову. Дверь капища осталась стоять распахнутой, и из-за причудливой игры теней казалось, будто изображения на стенах движутся, беседуя друг с другом и перемещаясь с места на место.



Часть 4. Противостояние



Глава первая

Смятение



15 день Второй Летней луны.

Около третьего ночного колокола.



Как непреложно выяснилось, пятнадцать лет относительного спокойствия изрядно притупили прирожденную способность Рейенира Морадо да Кадены к тому, что в простоте людского языка могло бы называться «чувством леса». Впрочем, неуклюжая человеческая речь отражает лишь то, что лежит на самой поверхности, не заглядывая притом в глубину. Следопыт-человек из самых лучших, полжизни проведший под зелеными сводами, научился бы безошибочно читать следы, растворяться бесследно в любом подлеске, выходить к жилью из самой непролазной чащи, в трудностях и борьбе выживать месяцами там, где иной сгинул бы за четверть колокола — и все же лес остался бы для него враждебной силой, знакомой насквозь, но не ставшей от этого менее опасной.

Для рабирийцев чувствовать лес — значит быть им, быть каждым зверем в чаще, всякой птахой в листве и пугливой рыбой в бегущей воде. Должно быть, так воспринимают мир лесные звери — волны запахов и звуков, игра света и тени, меняющаяся и неизменная картина, где каждому отведено свое место и всякий знает, откуда грядет опасность и как ее избежать. Рабирийского охотника не станет жалить змея, не учует злой и голодный медведь-шатун, у него отыщется тайное слово, чтобы успокоить рой лесных пчел, а главное — ни малейшего ощущения тревоги, никакого тревожного холодка в груди не возникнет в лесу у того, кто с рождения неразрывно соединил свое собственное крохотное «я» с великим чудом живой природы. Скорее наоборот, при грозной опасности лес укроет, накормит и защитит от врага свое любящее создание. Люди могли бы назвать это колдовством — но разве есть в природе что-либо более естественное, чем связь между сыном и отцом?..

Но иногда случается так, что лесной охотник, слишком долго проживший в рукотворных каменных лабиринтах, среди тех, чьи руки слабы, улыбки фальшивы, а сердца исполнены страхом, начинает забывать о своем предназначении — и тогда ловкий неуловимый хищник, тень среди тысячи теней, превращается в неуклюжего дворового волкодава или, что еще хуже, в смешную ручную собачонку. Рейенир Морадо да Кадена, старший потомок последнего князя Забытых Лесов, забыл лес — и лес забыл его, перестал признавать своим. Теперь, судорожно пытаясь найти в непролазной ночной чащобе хоть какую-то тропинку, он осознал, сколь многое оставил на пыльных коврах и пуховых перинах Золотой Башни, получив взамен — ничтожную малость.

…Когда в отдалении на опушке заметался отчаянный факельный огонек, ночная тьма не помешала Рейениру разглядеть того, кто держит факел, и явившихся на призыв. Нападавших было много, они быстро приближались, и Рейе ясно увидел оружие у них в руках.

То, что он совершил потом, не поддавалось никаким объяснениям и оправданиям, кроме одного — страха за собственную шкуру. Ноги сделали все сами: стремительный бросок в подлесок, бег, чье-то оскаленное незнакомое лицо навстречу — едва увернулся; снова бег — долгий, зигзагами, сердце готово вырваться из ребер, но нельзя ни остановиться, ни споткнуться, иначе — смерть… Бронзовые стволы сосен сменяются корявым чернолесьем, под ногами чавкает болотная жижа, хлещет в сапоги… Позади — что? Преследуют? Отстали? Вроде бы кричала женщина, дважды хлопнул арбалет, но — ни свиста стрелы вдогон, ни топота погони… пугают, что ли?

Вперед, вперед… лес укроет…

Укрыл.

Когда ноги вконец отказались ему повиноваться, Рейе с хриплым стоном рухнул возле огромной поваленной сосны, образовавшей своими мощными корнями прекрасное укрытие от посторонних глаз. Первый животный ужас понемногу отпускал, возвращалась способность к более трезвому осмыслению. Теперь он и сам начинал дивиться собственной резвости: да что это с ним? И куда, во имя Темного Творения, его занесло?

За пределы поместья он выскочил, и, похоже, умчался довольно далеко. Пускай «Сломанный меч» окружен оградой с магическим сюрпризом, просто так ее не перевалишь… да он и не переваливал… есть место, где Хасти не стал тянуть забор, резонно полагая, что со стороны болота не полезет ни добрый путник, ни хищный зверь, а захватчиков на берегу озера Синрет отродясь не страшились… Извилистый путь, по которому проходило его паническое бегство, потихоньку начал восстанавливаться в памяти чередой отрывочных воспоминаний. Вспомнив, как он, очертя голову, ломился через трясину и как зыбкие кочки, что ни шаг, разъезжались под ногами, Рейе только головой потряс: не иначе, уберегли Лесные Хранители, не попустили бесславно сгинуть. В любом случае, погоня, если и вышла из усадьбы, безнадежно сбилась со следа. Не сыщут и с собаками, хоть бы даже в поместье держали свору — но собак в «Сломанном мече», Рейе знал точно, не водилось, не любил их почему-то Хасти…

Теперь предстояло решить, как жить дальше.

Для начала: чем он может помочь оставшимся в поместье и наверняка угодившим в плен спутникам?

Ответ: ничем.

Он мог бы, конечно, отправиться в Токлау… если крепость уже покинута — в Орволан, и сообщить Золотому Леопарду об очередной неприятности, постигшей Конана. Орволан переполнен вояками, готовыми на все ради спасения своего монарха. Стоит бросить клич…

И что же, он поведет людскую армию через Рабиры? Ему понадобится по меньшей мере три дня, чтобы достичь берегов Алиманы, и сколько еще — на возвращение. За это время пленников могут переправить в другое место, а то и вовсе прикончить. Нет, этот план никуда не годится. Кроме того, людям не место в Княжестве. Новое появление войска в Забытых Землях может запросто обернуться войной.

(Вообще-то, куда проще: если сейчас встать и пойти на полуденный закат — хотя окружающий лес стал теперь почти чужим для рабирийца, способности правильно выбирать направление он не утратил — то вот за тем холмом в полулиге должна быть тропа, из мало кому известных, но она выведет на другую, пошире, ведущую в Эспли, а в Эспли можно разжиться верховой лошадкой… Или, если по той же тропинке податься в другую сторону — идти будет подольше и на своих двоих, зато к следующему вечеру, идя не спеша, увидишь торную дорогу на Найолу и дальше, к зингарской границе, а там, милостью богов, кто-нибудь да подберет…)

Рейе рассеянно провел ладонью по поясу с ножнами и кошелем. Десяток золотых монет, два кинжала — один свой, приспособленный для метания, другой, пошире и потяжелее, позаимствован в кладовке у Хасти. Лук остался в усадьбе, как и привычный зингарский эсток, оружие гранда — впрочем, это не имеет значения. Чтоб спасти свою шкуру, хватит и того, что есть. Судя по месяцу, видневшемуся за переплетением колючих ветвей, с момента, как он оставил «Сломанный меч», минуло всего ничего — чуть более полуколокола. Идя всю сегодняшнюю ночь, он уже к завтрашнему утру оставит возможных преследователей позади и доберется до безопасных мест, а спустя самое большее седмицу займет свое привычное место в Золотой Башне, подле королевы Чабелы.

И вдруг с необычайной ясностью Рейенир да Кадена осознал, что жить дальше ему будет противно.

Удивительно, какое место и время порой выбирают Небеса, чтобы заставить обитающих под ними задуматься о своей жизни, прожитой и грядущей. Ночной лес, исчерченный колеблющимися тенями, проседающая кочка и вода, хлюпающая в сапогах, вроде бы отнюдь не способствуют просветлению, однако именно это и случилось с Рейе да Каденой, сыном Драго, придворным Золотой Башни, существом, чей возраст уже перевалил за сотню лет.

А ведь я до сих пор ничего толком в этой жизни не сделал, подумал он. Всегда держался особняком. Не лез в драку. Не рисковал зазря. Правда, во время Битвы Драконов пообещал сестре вызволить ее вздорную дочурку с поля боя, но — перед собой-то будем честны — не особенно рвался вперед и не слишком горевал, когда затея провалилась… Живой пес для меня всегда был лучше мертвого льва, так? И даже сейчас, когда представился шанс совершить что-то, необходимое моей земле, моему народу, первое, о чем я подумал — как бы поскорее унести ноги. Не о том, чтобы отомстить убийцам, не о том, чтоб помочь друзьям — не о том даже, чтобы умереть красиво! — а о собственном уютном кабинете в зингарской Золотой Башне, отделанном полированным орехом и позолотой, о неподписанных торговых договорах с Мессантией, о столике с винами по правую руку от широкой постели, о прелестной улыбке королевы Чабелы, когда она…

И он еще кротко удивлялся: почему это отец не спешит посвящать наследника в тайны правления лесным Княжеством?..

Странное чувство горячим пузырем набухало в груди Рейенира — обида? Злость? Ярость? На кого — может быть, на себя, на свою долгую, тихо и пыльно прожитую жизнь? Какое-то время яркий образ уютных покоев и манящая улыбка на прекрасном лице Зингарки еще стояли перед его внутренним взором, но потом жжение в груди сделалось невыносимым. Рейе вскочил и решительно зашагал вниз по склону холма — туда, где чистый, душистый сосновый лес переходил в болотистые берега безымянной речушки.

На ум почему-то пришло длинное и вычурное ругательство, слышанное как-то от Аквилонца. Рейе произнес его вслух, потом еще раз, с бóльшим чувством — правда, он не понимал в этой фразе ровным счетом ни единого слова, ибо правитель Трона Льва произносил ее на родном языке, но звучание и раскат слов говорили сами за себя.

Высказывание, как ему казалось, весьма подходило к данному случаю.



* * *



Лес забыл его, а он забыл лес. Поэтому громкий треск веток и хлюпающие шаги впереди он услыхал буквально за мгновение до того, как бегущий показался в поле его зрения. Однако этого мгновения Рейе хватило, чтобы упасть за огромный древний выворотень и выхватить нож — тот, что удобно метнуть.

С высоты обрыва в неверном лунном свете виднелась черная жирная жижа внизу, редкие кочки и подобие бревенчатой гати, сложенное из хлипких березовых стволиков. По этой гати кто-то бежал, разбрасывая фонтаны жидкой грязи, оскальзываясь и чудом удерживая равновесие. Так, не разбирая дороги, убегают от близкой гибели. Так же недавно ноги несли одуревшего от страха Рейе — что, еще кому-то удалось сбежать? Погони пока что было не видать, но позади беглеца вовсю трещал прибрежный тростник, мотались верхушки длинных, выше человеческого роста, камышин — судя по всему, преследователей могло быть от трех до пяти, и они охватывали жертву широким полукругом. Мгновенная непроизвольная усмешка передернула губы Рейе — загонная охота, вспомнилось ему, кровь у жертвы будет слаще… но ведь Жажды больше нет, глупости какие… Более он ничего толком подумать не успел — беглец, вылетев к подножию обрыва, затравленно оглянулся, и свет луны упал на бледное тонкое лицо и тугие кудряшки Иламны.

А в следующий миг погоня настигла добычу.

Один из преследователей выскочил из камышей прямо на нее и злорадно осклабился — крепкий, весь словно литой парень в черном, повязка поперек лба в ночи тоже кажется черной, но оттенком светлее, скорее всего, зеленая или светло-синяя. В руке у парня блеснул длинный кинжал. Иламна прянула в сторону, развела руки, и в каждой ладони у нее выросло по кривому стальному когтю — игры пошли всерьез. Прочие преследователи еще ломились сквозь камыши, но времени до того, как они присоединятся к игре, у герольда покойного Драго оставалось всего ничего, Рейе со своей высотки видел это отчетливо.

Увидела и Иламна. И первой шагнула вперед.

Умением кинжального боя в Рабирийских лесах владели почти все, от мала до велика. Клинки — самых разных видов и форм, от обычных прямых до причудливо изогнутых или даже волнистых — порой успешно заменяли данные природой когти в подушечках пальцев. Самоуверенные люди, пытавшиеся драться с гулями на ножах, как правило, не выдерживали больше пяти ударов сердца. У самих рабирийцев бой мог продолжаться и дольше — при условии равенства противников.

Противники сошлись, и Рейе оценил по достоинству обоих. Пожалуй, они друг друга стоили, не уступая ни в умении, ни в быстроте — до Рейе дважды долетел короткий лязг столкнувшихся ножей и злобное шипение гульки, едва не потерявшей кинжал. Обоим изрядно мешала жидкая грязь под ногами, сковывавшая движения и заставлявшая ступню неуправляемо скользить. Любая попытка Иламны выбраться на берег немедля пресекалась, а отставшие охотники могли в любой момент появиться на берегу и присоединиться к сотоварищу. С одним девица еще справлялась, но всех сразу ей было не одолеть.

Должно быть, именно это соображение и подтолкнуло Иламну. Ее клинки заметались, словно парочка железных ос, жаля одновременно сверху, снизу и сбоку. Противник попятился, почти вслепую отмахиваясь ножом, гулька извернулась в немыслимом пируэте, подняв вокруг себя веер брызг — и охотник вдруг завалился набок, хватаясь за пробитый бок и сипя горлом, перечеркнутым окровавленной улыбкой. Гулька, тут же позабыв о нем, кинулась к спасительному берегу.

Она промешкала самую малость — но для двоих, которые выскочили следом, этой малости оказалось достаточно. Тот, что был поближе, упруго метнулся вперед с явным намерением загнать клинок под лопатку беглянке. Иламна обернулась вовремя, ушла от удара, выставила нож, и убийца отпрянул — но их было двое, они подходили не спеша, гнусно ухмыляясь и поигрывая кинжалами, и Рейе увидел, как у Иламны бессильно опустились руки.

— Почему? — безнадежно спросила она, более не делая попытки бежать. — Я же выполнила все, что он хотел. Я ни в чем не виновата ни перед ним, ни перед вами. Хотя бы скажите, за что?

— Да откуда я знаю, милая? — широко, простецки улыбаясь, сказал белобрысый крепыш, что держался справа. Он держал нож как саблю — зажав в кулаке, острием вверх — значит, бить будет снизу, под вздох, подумал Рейе. — Нам что? Князь сказал — убить, мы пошли да и убили. Сам бы я, конечно, лучше чем другим с тобой занялся. Может, и займусь еще… Ну а потом — уж извини, подруга, служба такая …

Приподнявшись из своего укрытия, Рейе метнул кинжал, и узкое листовидное лезвие вошло белобрысому в шею за третьим позвонком. Рабириец рухнул без звука, его нож зарылся в песок. Второй завертелся на месте, пытаясь сыскать нового врага, и выпустил из виду Иламну — та с нечленораздельным воплем бросилась на него, размахивая клинками. Забыв про оружие, гуль отшвырнул девицу ударом кулака, а в следующий миг с обрыва ему на голову ссыпался Рейе.

Да Кадена скатился на него прямо по склону оврага, в лавине из песка, мелких камешков и оборванных корней. Метательный кинжал засел глубоко в затылке белобрысого, и потому Рейенир пустил в дело второй — тяжелый, с длинным и широким лезвием, снабженным у обуха рядом острых зазубрин. Последние годы ему чаще приходилось держать в руках эсток, тонкую и длинную зингарскую шпагу, но и с ножом все получилось как нельзя лучше. Противник, сущий мальчишка по меркам Лесов, не успел даже сообразить, от чьей руки пришла к нему смерть.

Первым делом Рейе вытащил из трупа столь удачно послуживший метательный клинок. Потом огляделся.

Иламна распростерлась навзничь там, где болотная грязь переходила в лесной желтый песок. В камышах, похоже, никто более не скрывался — зеленые верхушки замерли неподвижно, и ночную тишину нарушали только редкие скрипы цикад. В наступившей тишине мирно журчала вода, обтекая труп в черном, застрявший на отмели лицом вниз. Рейенир в третий раз пробормотал столь полюбившееся ему киммерийское ругательство, сорвал пучок жестких листьев осоки и принялся тщательно оттирать лезвия обоих ножей. Делал он это не столько из любви к аккуратности, сколько для того, чтобы унять предательски дрожащие пальцы.

К тому моменту, как дрожь в руках прошла, а оба клинка заблистали почти первозданной чистотой, герольд покойного Драго сидела на куцем пеньке, и ее поникшие плечи судорожно вздрагивали. Рейе никак не мог решить, как себя с ней вести. С одной стороны, она была изобличенным предателем, и полагалось облить ее холодным презрением. С другой же — перед Рейе сидела красивая молодая женщина, которой он только что — в очередной раз! — спас жизнь. И эта женщина плакала.

Не придя ни к какому решению, он буркнул:

— Ты как? Не ранена?

Иламна молча мотнула головой. Нет, не ранена.

— А это что за ухорезы? Дуэргар?

Молчаливый кивок: дуэргар.

— Послушай, ты точно в порядке? Язык не откусила от волнения?

Новый взрыв рыданий и невнятная короткая фраза, заставившая Рейе переспросить:

— Что сделать?!

— Прикончи меня! — рявкнула Иламна, вскакивая со своего пенька. Лицо ее было мокрым от слез, а кулаки крепко сжаты — правда, ножи разбросаны по песку. — Давай, доделывай их работу — я это заслужила именно от тебя! Это я вас предала! Я завела вас в ловушку! Я служила ублюдку Блейри с самого начала осады Токлау и прилежно доносила ему всякую сплетню!

Рейенир качнулся, как от удара, и пошел на девушку. Широкий, с зазубринами на обушке нож Одноглазого он все еще сжимал в руке, забыв убрать в ножны. Увидев это, Иламна всхлипнула и закрыла глаза.

Тогда Рейе сделал то, чего сам от себя не ожидал — обнял ее, притянул к себе и тихонько шепнул:

— Я знаю. Но это не твоя вина.



* * *



— …Он заставил меня. Я не знаю как, Рейе. У него есть Сила… Сила Венца, но не такая, какая была у покойного Драго. Когда Драго пускал в ход Венец — очень редко, по пальцам можно пересчитать — это было… ну, как рассвет над морем… это прибавляло мудрости, и тогда собеседник сам видел правоту Владыки. А у этого… Он лупит своей Силой, как дубиной, налево и направо, ему нужны не союзники, а покорные рабы. Вламывается в твой разум, как насильник, как завоеватель — не подчиниться нельзя, а подчиняться тошно. Тебе больно, гадко, ты понимаешь, что так нельзя… но ты должен. И свет. Синий свет, от которого слепнешь на время…

— Так говоришь, он частенько наведывался в Токлау? И как часто?

— Почти каждую ночь. Просто взбирался на стену в первом попавшемся месте. А часовым говорил — «вы меня не видите», и они его не замечали…

— Почему же тогда он не проник в покои Просперо или мои? Не прикончил нас во сне? Не заставил сдать форт? Впрочем, вряд ли он тебе об этом говорил…

— О, говорил-то он как раз очень много. Мол, он не хочет бессмысленной резни, ему, дескать, претят убийства исподтишка. Что, кабы не я, он вообще не появлялся бы в крепости, но меня он жалеет и хочет раскрыть глаза на предательство зингарского прихвостня, то есть твое… Я чуть не рехнулась, меня пополам разрывало изнутри: с одной стороны, я знала, что он врет, с другой — не могла не верить… И это при том, что он, похоже, не использовал даже трети своей подчиняющей Силы — боялся, как бы я вовсе не лишилась мозгов. Но воздействие Венца постепенно сходит на нет, если его достаточно долго не обновлять. Сейчас наваждение прошло окончательно. И теперь я ясно вижу, что в конечном счете наш князек кое в чем жутко просчитался.

— Вот как? В чем же, если не секрет?

— Не секрет. В общем, это даже немного смешно. Знаешь, когда пытаешься с помощью Венца воздействовать на чужое сознание, то вынужден хотя бы немного приоткрыть свое — ты ведь не можешь пожать чью-то руку, не протянув в ответ свою, верно? Если носитель Венца мудр и благороден в помыслах, такое соприкосновение ничем ему не грозит, даже напротив: тот, на кого обращена Сила, узрев сокрытое, исполнится светлой спокойной радости и уважения. Так было с Драго. Ну а Блейри… он забрал себе огромную Силу, ей невозможно противиться… но при этом он даже не подозревает, насколько открыты его собственные мысли. Он бездарь, на которого свалилась частичка настоящей мощи. Непосвященный, вроде этих вот головорезов, все равно ничего не поймет. Но если владеешь Силой хоть немного, то увидишь, хотя бы невольно…

— Представляю. Будто в выгребную яму заглянул.

— Совсем нет. Очень чисто, очень холодно, бесконечные лиги сверкающего синего льда и на этом льду безукоризненные черные письмена. Пройдя Испытание Венцом, разум Блейри почти полностью лишился эмоций. Теперь это просто мощная машина для достижения поставленной цели, вроде осадной катапульты — ну а скопище мертвого железа никаких ответных чувств не вызывает, ни отвращения, ни сочувствия… Цели у него вполне понятные, но вот средства гнусные. Венец основательно почистил мерзавцу мозги, но, увы, не изменил подлой натуры… Эти письмена на льду мне поведали, что он не прошел Испытания Мудростью, следовательно, не может восстановить Границу и прекрасно понимает, что через луну, много — через две не Кордава, так Мессантия сожрет его вместе с княжеским титулом и набранным с миру по нитке ополчением. При всей его шикарной самоуверенности ему нужен защитник. Покровитель. Кто-то, действительно более сильный.

— Одноглазый маг! — воскликнул Рейе. Теперь они шли не торопясь, внимательно осматриваясь и тщательно выбирая дорогу, по направлению к озеру Синрет. — Ну конечно! Блейри использовал форт с гарнизоном, как приманку для Одноглазого! А теперь, когда он его захватил…

— Не его. Об этом он думал, но отбросил такую мысль. Хасти слишком силен, слишком непредсказуем, его невозможно держать в узде, он достиг таких уровней магии, которые Блейри и представить не в силах. Такого слизняка, как наш князек, он попросту раздавит, едва почуяв попытку принуждения. Нет, Блейри хочет убить мага. Он его хладнокровно прирежет, едва король Конан покинет «Сломанный меч».

— Тогда кого?.. — Рейе вдруг остановился, точно налетев на незримую стену, и изумленно воззрился на спутницу. — Покинет «Сломанный меч»… Боги, ты говоришь про киммерийца?! Закрыться от вторжения его словом и мощью Аквилонии? Стравить меж собой Трон Льва и Золотую Башню? Но это невозможно! Конан в жизни на это не пойдет!

— Пойдет, — гулька, также остановившись, усталым жестом отерла лицо от невидимых нитей паутины. — Тебе трудно понять, что такое отцовская любовь и отцовская гордость — у тебя нет своих детей, извини. Ради спасения жизни своего наследника Конан пойдет на многое, Рейе. А если не пойдет добровольно, то есть еще подчиняющая Сила Венца. И вот ее-то я боюсь более всего.



* * *



«Волчья стража» — так издавна зовется краткий отрезок времени перед самым восходом солнца, когда предрассветный сумрак загадочным образом сгущается почти до полной темноты, чтобы потом рассеяться под лучами восходящего солнца. Предметы и строения в это время диковинным образом меняют свои очертания, звуки становятся глуше, расстояния — больше, а знакомые дороги извиваются причудливыми узорами, приводя совершенно в иные места. Полого спускающийся к берегам озера Синрет луг, ранее отделенный четкой полосой берега, теперь словно бы слился с водной гладью.

Единственной пограничной вехой между землей и водой стала кузница — приземистое темное пятно, на десяток шагов окруженное неистребимым запахом дыма, раскаленного железа и сгоревшего угля. На нее не действовали никакие завораживающие переливы тумана и предрассветного марева — она всегда оставалась добротным зданием с тронутыми копотью каменными стенами, черепичной крышей и толстенной трубой.

…Теней насчитывалось двое: одна побольше, другая поменьше. Маленькая примчалась прямиком через луговину и, поджидая сотоварища, нетерпеливо металась туда-сюда. Более рослая пожаловала чуть позже, выскочив со стороны еле различимого в пепельном сумраке леса. Встретившись и юркнув внутрь пустующего каменного куба кузницы, тени превратились из бесплотных призраков в мужчину и женщину — несомненных уроженцев Рабиров — и зашептались, делясь узнанным.

— На воротах никого. Даже караульных из челядинцев. Зачем им сторожа — они ж на своей земле. Засов я скинула. Достаточно одного толчка, и створки откроются. Правда, там может висеть заклятие, предупреждающее о гостях и тех, кто уезжает, но с этим нам все равно ничего не поделать. Да, на обратном пути я заметила свет в большом доме для учеников — в том, где над входом фигурка совы. Похоже, там устроилась ночевать половина отряда Блейри — не меньше десятка душ. А еще под этим домом есть роскошный винный погреб… Думаю, сейчас он занят отнюдь не одними лишь бочонками, — Иламна перевела дух и торопливо спросила: — Что у тебя?

— Двое дуэргар на конюшне, которые больше нам не помешают. Уйма лошадей, из них шесть под седлом, только и ждут, когда мы их заберем. Какая-то непонятная возня около длинного каменного строения, уж не знаю, для чего оно предназначено…

— Склад алхимических инградиенций, обладающих опасными свойствами — горючих или взрывчатых, — понимающе кивнула гулька. — Готова биться об заклад, они запихали туда Хасти. Если что-нибудь чародейское в «Сломанном мече» и угрожает сейчас опасными последствиями, так это именно он… Что ж, мы вроде разыскали всех, кроме наиболее ценной добычи Блейри — аквилонского принца. И самого короля Конана, конечно…

— Есть соображения?

— Взгляни туда, — Иламна указала на едва различимый огонек в предутренней туманной пелене. — К дому Хасти пристроено несколько… ну, летних домиков, что ли. В самом-то доме никто не может долго находиться, кроме хозяина поместья и тех, кого он приглашает. А вот эти гостевые спаленки… Их штуки три, срублены нарочно для приезжих, я сама там как-то ночевала. Все на один лад — комната да маленький коридорчик при входе. Пленников наверняка охраняют, но не будут же караульщики постоянно торчать в комнате, так? Значит, сидят в коридорчике. В тамошней тесноте больше троих никак не уместится — а троих мы уложим запросто…

Рейе да Кадена не удержался от тихого хмыканья, столь кровожадно звучали рассуждения Иламны. И ведь совсем недавно эта самая девица проливала слезы над своей незадачливой участью, всерьез упрашивая его подвести черту под ее жизнью! Половину обратного пути до «Сломанного меча» он напрасно пытался убедить ее не вмешиваться, уйти под защиту людей или отправиться в Лан-Гэллом, столицу Забытых Земель. Кто знает, что там творится. Может, кто-то из Большого Круга старейшин выжил. Может, выслушав ее рассказ, найдутся те, кто согласится с незаконностью коронации да Греттайро. Она могла бы поднять против Блейри силы традиций Лесного Княжества, а вместо этого стремится вновь рискнуть своей единственной головой!

Иламна слушала очень внимательно. Покладисто соглашалась с разумностью всех аргументов собеседника. И твердо отвечала «нет» на любые попытки отвратить ее от исполнения раз намеченного плана, каким бы он, этот самый план, авантюрным не казался.

Да и то признать — двоих беглецов теперь вели в первую голову не доводы рассудка, но отчаяние и гнев. Таков был и план — безумный, предусматривающий девяносто пять возможностей более-менее красиво расстаться с жизнью и всего пять — сохранить эту самую жизнь себе и тем, чья судьба теперь стала игрушкой в руках князя — самозванца. Пока им везло. Они благополучно достигли пределов Школы и проникли внутрь. Сумели осмотреться и приготовить пути к возможному бегству, сами до сих пор оставаясь никем не замеченными, даже более того — ухитрились невозбранно для себя нанести некоторый ущерб численному превосходству врага. Кузня стала для них последней возможностью еще раз обсудить весь замысел, прежде чем отправиться на поиски места заточения наследника Трона Льва и его подружки — Иламна слышала, что молодых людей собирались держать вместе.

…Через два или три перестрела серый туман впереди сгустился, так внезапно обернувшись бревенчатой стеной, что рабирийцы едва не налетели на нее. Обогнув выступающий угол дома, они угодили именно туда, куда хотели — в замкнутое кольцо внутреннего двора, образованного боковой стеной жилища Хасти и низкими одноэтажными пристройками. Присмотревшись, можно было различить узкие лучики света, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях на одном из окон. К двери вела засыпанная щебнем дорожка и маленькая лестница, сложенная из обтесанных валунов. Гулька поднялась по трем каменным ступенькам, мгновение помедлила и решительно ударила кулачком в низкую створку, украшенную медными полосами в виде виноградных лоз. Внутри послышалась возня. Хриплый спросонья молодой голос рявкнул:

— Кому неймется?

— Здесь Иламна, — резким тоном ответила гулька. — Откройте, именем Князя!

Расчет строился на том, что Блейри вряд ли разъяснял каждому из своих подручных, как теперь следует относиться к Иламне, удовольствовавшись посланным по следу отрядом убийц. А поскольку те вот уже третий колокол никому ни о чем поведать не могли — лежали себе в болоте под наспех накиданными ветками — для большей части воинства Князя гулька оставалась одной из своих, что при известном нахальстве могло заставить открыться кое-какие двери. Так это или нет на самом деле — кто знает? Может быть, все их планы выстроены на песке, и они сами влезли прямиком в мышеловку… При мысли о возможной ошибке Рейе прошиб холодный пот. Как взведенная пружина, он сжался за спиной Иламны, покрепче обхватив рукоять ножа.

— Среди ночи? — недоверчиво буркнул голос. — За какой надобностью?

— Я должна осмотреть заложников. Один из тех, что сидят в погребе, откинул копыта. Если что-то стрясется с принцем, нам всем не сносить головы, — уверенности гульки можно было позавидовать, но открывать караульщики не торопились:

— Ты одна? А где сам Князь?

— Сам Князь, орясина ты тупорылая, — звенящим от злости голосом отчеканила Иламна, — через четверть колокола явится сюда вместе с аквилонским королем, который желает увидеть своего сына живым и здоровым, ясно? Как по-твоему, что сделает Князь, когда узнает, что ты помешал исполнить Его приказ?

За дверью воцарилось молчание. Затем хриплый прокашлялся, мрачно буркнул:

— Погоди, отпираю… — послышался звон ключей, невнятное бормотание, стук сапог, и наконец дверная створка приоткрылась на ладонь, выпустив неяркий свет масляной лампы и вкусный запах жилья.

Караульщик предусмотрительно подставил ногу, придерживая дверь. Однако, едва его глаз блеснул в приоткрывшейся щели, рука Рейенира выстрелила в этот глаз пятью дюймами отточенной стали. Единым мощным ударом отшвырнув и дверную створку, и начавшее оседать тело, Иламна и Рейе с грохотом вломились в узкие сени. Вторая фигура в черном бросилась навстречу, выставляя нож. Безо всякой деликатности отпихнув легкую девицу, Рейенир в прыжке смял противника, успел увести в сторону вооруженную руку, дважды по самую рукоять всадил, не глядя, клинок — караульщик захрипел, пуча глаза, Рейе отстранился и коротко, точно ударил в сердце. Сразу обернулся — что Иламна? Где третий?

— Готов, — проворчала гулька, кивая на скрюченное тело в крохотном коридоре. — Чума на тебя, Рейе, лягаешься как ишак, я весь бок отбила… Что, у нас получилось?

И первой распахнула тяжелую дверь, ведущую в комнату.

Заглянув через ее плечо в открывшийся дверной проем, Рейенир увидел примерно то, что и ожидал: маленькое помещение, освещенное почти прогоревшими свечами, лежанку у дальней стены и стоявшую в изножье Айлэ диа Монброн — бледную, напряженную и прямую, как стрела. При виде внезапно выросших на пороге темных силуэтов с ножами в руках Айлэ ахнула и шагнула вперед, с отчаянной решимостью заступая дорогу. Но уже в следующий миг испуг в ее глазах сменился робкой надеждой — она узнала вошедших.

— Вы?! Но… почему вы здесь? Как вы вошли?

— Через дверь, — буркнула Иламна. Коннахар полулежал на широкой кушетке, молча разглядывая нежданных спасителей — в отличие от баронетты Монброн, обладавшей гульским ночным зрением, для него в комнате было слишком темно. Рейенир разглядел, что голову подростка украшала аккуратная свежая повязка, сквозь которую проступило темное пятно, другая повязка, через грудь, виднелась из-под воротника рубахи. — Решили рискнуть своими задницами ради спасения ваших. Смешно, правда?

— Вовремя это вы собрались, — некогда ясный и четкий голос Конни звучал теперь полушепотом, да и выглядел наследник аквилонского трона… не то чтобы скверно, но скорее странно — словно там, куда его забросила прихоть судьбы, ему довелось провести не три седмицы, а по меньшей мере лет пять. — Сидеть под замком уже стало тоскливо…

— Ты ходить можешь? — перебил Рейенир. Они с Иламной приняли в расчет слова Хасти о том, что канувших в глубины времен подростков будут извлекать прямиком из горячки какого-то боя, да и гулька собственными глазами видела, что явившиеся из Врат люди даже не могли держаться на ногах. Однако Коннахару придется любой ценой самостоятельно одолеть расстояние между домом чародея и расположенными на опушке сосновой рощи конюшнями — проще дотащить его туда, чем вести лошадей к озеру, рискуя попасться на глаза кому-нибудь не в меру любопытному.

— Если недалеко — сумею, — Конни упрямо наклонил взлохмаченную голову, даже не подозревая, насколько точно вторит манерам отца. — Только мне нужно одеться. И какое-нибудь оружие.

Последнее утверждение было верным: нельзя же удирать от возможной погони в одной нижней рубахе и холщовых штанах. Рейе, презрев брезгливость, собирался позаимствовать одежку для Коннахара у сторожей, но оживившаяся Айлэ, почуяв близкую свободу, заявила, что все имущество принца бросили в один из сундуков в коридоре. Там это имущество и разыскали: непривычного вида темно-красный доспех с золотым тиснением, кожаные штаны, сапоги и ремень с ножнами, в коих скрывался клинок светло-голубой стали с нанесенным вдоль лезвия узором из переплетенных листьев. Рассмотреть прелюбопытнейший трофей, явленный прямиком из давно минувших времен, Рейениру толком не удалось — следовало поторапливаться.

Трупы злосчастных караульщиков оставили лежать там, где их настигла смерть. Захлопнув за собой двери, беглецы выскочили из дома в занимающийся рассвет. Дом чародея теперь стал виден отчетливо — от камней в основании до резьбы, оплетающей оконные проемы, но все прочее затягивал утренний серый туман. В волглой пелене полностью исчезло все, что находилось дальше двадцати шагов, лишь черная глыба кузни на берегу виднелась смутным темным пятном.

— Бегом! — яростным шепотом скомандовал Рейенир.

Бегом не вышло — Коннахара, обвисшего между да Каденой и Айлэ, плохо держали ноги. Получилось быстрым шагом.

И только до середины двора.

А потом из стены тумана возникли воины Князя, числом десятка полтора. Они стояли широким полукругом вдоль окружности двора, почти все держали мощные охотничьи луки, и тускло блестящие наконечники стрел твердо и окончательно уставились на неудачливых спасителей и несостоявшихся беглецов.

— Вот и все, — тихонько, тоскливо сказала Иламна. Рейе выругался сквозь зубы: да, все. Дюжина луков, в упор, никаких шансов… Бежать было некуда, и четверо остановились. Коннахар, преодолев слабость, выпрямился и расправил плечи, обводя гульских лучников презрительным взглядом.

Дуэргар не шелохнулись, не опустили луков: ждали.





Глава вторая

Суд богов



Около пятого утреннего колокола.



Те, кого дожидались, появились вскоре: из тумана вынырнули трое, остановившись, как по команде, в полутора десятках шагов. И странно же выглядела эта троица… Первым шел Блейри. Одетый, как обычно, в черное с серебром, высокий, статный, невозмутимый, с голубой сапфировой звездой в смоляных волосах, гуль шагал широко, упруго и совершенно беззвучно. Под тяжелыми шагами второго тонко скрипел песок, а одежда его — видавшие виды кожаные штаны, сапоги из грубой кожи и просторная льняная рубаха — более подошла бы удалившемуся на покой простому легионеру, ветерану из тех железных людей, чьи клинки во все века служили залогом незыблемости престолов. Блейри подавлял окружающих своим холодным изяществом, его чело украшал сверкающий Венец, средоточие колдовской Силы — и тем не менее рядом с внутренней мощью киммерийца, спокойной и неодолимой, как течение большой равнинной реки, весь этот показной блеск словно бы угасал, ослабевал, производя куда меньшее впечатление.

Умеющий видеть понял бы с первого взгляда, сколь могучие Начала сошлись на этом крохотном пятачке земной тверди. Понял бы видящий и то, что двоим таким властителям никогда не разойтись миром, и отошел бы подальше, давая место для близкого поединка двух Сил… но вот которая из двух возьмет в итоге верх, даже мудрейший из мудрых не смог бы судить со всей уверенностью.

На фоне этих двоих третий спутник казался серой тенью, выхваченной волею случая из безликой толпы слуг, приспешников и лакеев, и готовой в любой миг вновь бесследно раствориться в той же толпе. Довольно рослый и крепкого сложения, одет, как и прочие дуэргар, во все черное, тусклый взгляд, лицо невыразительное, малоподвижное и совершенно незнакомое как Рейениру с Иламной, так и Коннахару с его подругой. Даже держаться он старался так, чтобы как можно меньше привлекать внимания. Единственное, что отличало его от замерших деревянными истуканами стрелков, это количество и качество навешанного на нем оружия: четыре тяжелых боевых ножа на хитрой упряжи, истертыми рукоятями накрест — под обе руки и разные хваты — на груди и на широком кожаном поясе, узкий черенок за правым голенищем, да еще наверняка что-то метательное укрыто в широких рукавах. Рейе, на своем веку повидавшему немало наемных убийц, хватило трех ударов сердца, чтобы распознать еще одного — распознать и тут же о нем забыть, поскольку в следующий миг Блейри шагнул вперед и заговорил, широко разведя руки, словно намеревался заключить беглецов в объятия:

— Так, так, так! Рейенир Морадо да Кадена собственной персоной в обществе милейшей Иламны и двух моих почетных гостей, застигнут на месте преступления и с оружием в руках! Как нехорошо, Рейе, как некрасиво! Двое на конюшне с перерезанным горлом, в доме, готов биться об заклад, лежат самое малое трое — все твои соотечественники, между прочим!

— Прибавь еще тех троих, которых ты послал за моей головой! — выкрикнула Иламна. Плотный туман скрадывал звуки, и возглас прозвучал совсем не драматично. Блейри укоризненно поцокал языком:

— Ай-яй-яй, вы прикончили Керрита! Он был неплохим, старательным малым, я искренне огорчен… Да вы же просто безжалостные мясники! К счастью, ваши последние жертвы успели позвать на помощь. Керрит, видимо, умер слишком далеко, тех двоих на конюшне вы прирезали сонными — но трое последних вопили жутко. Я слышал их крики прямо здесь, — Князь картинно приложил палец ко лбу, пониже плетеного обруча Венца, — и, должен сказать, это было крайне неприятное ощущение… Но довольно болтовни. Оружие на землю, живо, все четверо! Свяжите их!

Стрелки, словно проснувшись, приподняли луки, четверо или пятеро дуэргар с веревками в руках шагнули вперед.

И тогда, прежде чем Конан или еще кто-либо успел вмешаться, Рейе Морадо да Кадена крикнул во весь голос, замыкая цепь событий и случайностей, ведущую к этому рассвету, обращаясь к светлеющему небу над головой и наступающему летнему дню — выкрикнул слова, всплывшие из глубин памяти и не звучавшие в Рабирийских лесах уже многие столетия:

— Именем правды и памяти, именем тех, кто уже не может отомстить за себя, я, Рейенир, сын Драго, вызываю того, кто забыл лица своих предков! Я объявляю твою власть незаконной, тебя же самого обвиняю в тягчайших преступлениях против своего народа, в убийствах, лжесвидетельстве, черном колдовстве обвиняю тебя пред лицом ушедших и ныне живущих, и самого Предвечного Творца! Я вызываю тебя, Блейри, самозваный князь, на бой до смерти, при свидетелях, честный и равный, если ты не забыл еще, что такое честь — и пусть боги рассудят нас здесь и сейчас! Моррет!

— Ты не сможешь лгать вечно, — голос Иламны вдруг зазвенел, словно маленькая серебряная труба, даже туман не смог погасить звонкое эхо — так она говорила, исполняя свою должность при дворе Драго. — По праву герольда и королевского барда, дарованному мне пожизненно и неотъемлемо, я свидетельствую истинность брошенных тебе обвинений. Ты не подлинный Князь Лесов, ты гнусный убийца и вор! Я, Иламна, дочь Теларрана из древнего рода Элтанар, вызываю тебя, Блейри да Греттайро, на бой до смерти, честный и равный! И если по трусости своей или по любой иной причине ты не примешь вызов, таково будет твое полное и безоговорочное признание! Моррет!

Повисла тишина, нарушаемая лишь далеким ржанием лошадей в конюшне.

— Вот, значит, как. Что скажешь, Хеллид? — негромко и мирно спросил Князь у своего безликого помощника.

— Это же моррет, — так же тихо отозвалась увешанная оружием тень. — Такому вызову внемлют сами боги, Князь… Но ты, конечно, можешь приказать… Я выйду в круг вместо тебя…

— Молчи, дурак. Хорошо! — рявкнул вдруг Князь так, что колыхнулись туманные пряди, и серебристое эхо Иламны показалось тихим шепотом по сравнению с этим жутким рыком. — Я принимаю вызов! Бой до смерти, честный и равный, при свидетелях! Победитель чист перед богами, побежденный умирает в бесчестии, и тело его не будет предано огню либо погребено в Холмах — я тоже помню древние законы, ты, Рейе, слабый сын великого отца, и ты, глупая маленькая сучка! Здесь и сейчас, по очереди или оба сразу, мне все равно! Моррет!

Резким жестом он выкинул руку в сторону:

— Нож!..



* * *



— Какого демона, Рейе! — прорычал Конан, выступая в круг. — Что ты творишь? Блейри, ты обещал им жизнь! Останови это!

Заговорили одновременно оба, да Кадена и Князь.

— Я здесь ни при чем. Они выбрали сами, и ты это видел! — холодно бросил Блейри. Хеллид вложил ему в ладонь рукояти парных кинжалов и отошел в сторону. — Обратного пути нет — это моррет, суд богов! Не лезь, киммериец, Слово сказано!

— Не вмешивайся, Конан! — крикнул Рейенир. — Если правда на моей стороне, победа будет за мной — а если боги отвернулись от нас, то мне и жить незачем. Лучше пожелай мне удачи!

Варвар стиснул огромные кулаки и нагнул по-бычьи голову, словно собираясь броситься в драку. Четверо стрелков немедленно взяли его на прицел. Еще трое сноровисто оттеснили Коннахара и Айлэ к высокому крыльцу хозяйского дома. Гуль с неприметной внешностью наемного убийцы пинком вышиб узкий меч из ослабевшей руки принца и выхватил из наплечных ножен свой кинжал, недвусмысленно косясь на заложников.

Киммериец сплюнул на песок, вновь отступая за линию лучников.

— Я знаю, что такое божий суд, и потому не вмешиваюсь — но если кое-кто попробует словчить, будет иметь дело со мной! — рявкнул он. — Удачи тебе, Рейе, и тебе, женщина! С помощью всех богов, древних и новых, надерите задницу этому ублюдку!

Блейри даже не поглядел в его сторону — слова аквилонского короля были пусты. Хеллид ухмыльнулся. Он вспомнил, как Князь ловил на лету стрелы.

Рейе и Иламна одновременно обнажили клинки, и поединок начался.

…Никаких доспехов, никакого тайного оружия, никакой магии, здесь и сейчас, прямо на том месте, где прозвучал вызов на смертельный поединок, и лишь боги судят бойцов — таков моррет, древний священный обычай Рабиров. Считается, что личное мастерство, сила и быстрота сражающихся не имеют решающего значения после того, как противники вступят в круг. Лишь уверенность в собственной правоте и готовность отдать жизнь за истину важна для высших сил, направляющих руку воина. И если боги решат явить свою волю, то даже неопытный боец, на чьей стороне правда, одолеет матерого дуэлянта — и наоборот, у неправого, будь он хоть великим мастером клинка, в решающий момент выскользнет из пальцев рукоять, или древесный корень невовремя подвернется под ногу, или солнечный зайчик, пробившись сквозь листву, на мгновение ударит в глаза.

Так говорят.

Кинжальный бой стремителен, как кошачья драка. Его не сравнить с тяжеловесным танцем мечников, построенным по принципу «удар-блок», когда отточенные полосы стали длиной в руку рассыпают при соударении снопы искр. В кинжальном поединке почти невозможно отвести удар плоскостью своего ножа, глаз не уследит за молниеносным полетом короткого лезвия, не успеет рука. Единственная защита, когда в ход идут ножи, это способность поединщиков предугадать — по малейшим изменениям позы, по направлению взгляда, перехвату пальцев на рукояти — куда полетит острый, как бритва, клинок: хлестнет по запястью? В горло? Или сквозь паутину обманных выпадов выстрелит, как арбалетный болт, в сердце или в живот? Высокое искусство боя на ножах сродни каллиграфии. Побеждает не тот, кто сильнее или выносливее, а тот, чей глаз более верен, чья рука тверда и в то же время подвижна, чей разум спокоен, а клинок во всем уподобился кисти живописца.

Иламна напала первой. Хотя Блейри заявил во всеуслышание, что готов встретить сразу двоих противников, поединок должен оставаться честным — боги могут решить, что мало правды выйти вдвоем на одного. Гулька владела кинжальным боем хорошо. Очень хорошо. Теперь Рейе мог лишний раз убедиться в этом.

Скользящим шагом она пересекла импровизированный круг — высокая стойка в полоборота, стальной широкий коготь в правой руке на уровне глаз, острием вперед, левая прячется за спиной, прищуренные глаза чутко ловят малейшее движение Блейри. Тот не двинулся с места, ждал, лишь слегка пригнувшись и разведя опущенные руки — в каждой по тяжелому, в полторы пяди длиной, боевому ножу. Правила моррет не ограничивали бойцов в выборе оружия, единственное условие — оно должно быть сколько-нибудь равноценным. Нельзя выйти с мечом или копьем против кинжала, но уж какой нож тебе больше по руке, один он или два, каждый выбирает сам. Затаив дыхание, Рейе следил: вот Иламна на расстоянии «готовности духа» — шаг и вытянутая рука… неторопливо пошла по кругу, смещаясь маленькими приставными шажками, правая, верхняя кисть готова секануть плетью, левая скрыта… Блейри по-прежнему не шелохнется, только чуть поворачивает голову, следя за каждым шагом, и очень тихо, слышно даже, как скрипит под ногами песок…

Удар! — не с правой руки, наотмашь сверху вниз, как можно было ожидать: Иламна крутанулась волчком, полоснув из-за спины, снизу, и хлестнула сверху мгновением позже, плоским росчерком на уровне горла. Тут же — отскок, оборот, сдвоенный выпад! Мгновенный блеск стали, свист клинков — что Блейри? Успел уклониться? Ранен?..

Князь не стал поражать воображение зрителей хитроумными приемами, но тем не менее, когда Иламна нанесла удар, из полудюжины глоток вырвалось изумленное «ах-х» — быстрый, как мысль, выпад гульки пришелся в пустоту, ее противник словно растворился в сыром рассветном воздухе и возник за ее спиной. Коротко сверкнул кинжал, левый рукав Иламны вдруг распался на два неравных зеленых лоскута, стремительно темнеющих по краям. Рабирийка охнула, отпрянула, завертела вокруг себя стальной вихрь, и спустя два удара сердца оба противника замерли по разные стороны круга: гулька, побледнев, пригнувшись и выставив перед собой оба ножа — и ее соперник, в прежней вольной позиции, ничуть не изменившийся в лице, вращающий в пальцах кинжал так быстро, что лезвие расплывалось в светлое пятно.

Иламна выругалась сквозь зубы и вновь пошла на противника.

Они сходились еще дважды, и все повторялось: непоколебимо спокойный Блейри, бросок Иламны, каскад выпадов, секущих ударов, обманных финтов, настолько стремительных, что человеческий взгляд ухватывал в лучшем случае половину… а потом болезненный возглас и широкий, заплывающий кровью разрез на одежде гульки. Левое плечо. Правое бедро. Левое запястье. От последнего пальцы Иламны бессильно разжались, и один из ножей воткнулся в песок. Рабирийка стиснула другой так, что побелели костяшки пальцев, и Рейе понял: она побеждена и сама это знает. В глазах бывшего герольда князя Драго, когда Рейенир встретился с ней взглядом, застыл ужас.

Тогда Князь, стоявший поодаль воплощением безучастности, заговорил равнодушным скучливым тоном, размеренно подкидывая кинжал и всякий раз аккуратно ловя его за лезвие:

— Что, боги отвернулись от тебя, Иламна из рода Элтанар? Сама виновата, милая. Ты ведь не истины искала в круге моррет — просто хотела меня прикончить. Ненависть и месть, вот и все твои чувства, а? Ты проиграла поединок. Хочешь сказать что-нибудь напоследок?

— Чтоб ты сдох, ублюдок, — звенящим от ненависти голосом произнесла Иламна.

Она резко взмахнула рукой. Что-то маленькое, острое прожужжало через весь двор. Блейри поймал это на лету, небрежно, двумя пальцами. И тут же отправил обратно.

Обеими руками Иламна схватилась за горло. Колени у нее подломились, и рабирийка мягко повалилась на песок, будто сломанная игрушка, у которой внезапно оборвались все нити, связывающие с жизнью — а воины Князя разразились коротким торжествующим воплем.

Повисла тишина, в которой прозвучал холодный голос Блейри:

— Один долой. Следующий! — и предостерегающий возглас, предназначенный королю Аквилонии: — Стой где стоишь, киммериец! Все было честно! Боги явили свою волю!



* * *