— Теперь и впрямь пора, — Медвари выпрямилась, на миг прикрыв глаза и сцепив пальцы в жесте безмолвной молитвы. — Идалир, поднимай своих воинов. Каури, Дайен, вы помните, что вам делать. Я призову остальных.

…Заранее подготовленный заговорщиками план был несложен — в нем не нашлось места большим сражениям и штурмам, по той простой причине, что за тысячелетия мирной жизни альбы совершенно забыли благородное и страшное искусство ведения войны. В столице Потаенного Края не нашлось бы ничего, что хотя бы отдаленно сходило за крепость, а вся армия ограничивалась личной охраной Верховного, его вельмож и двумя сотнями внутренней стражи Чертога, Алой и Изумрудной. Имелись, правда, еще Лесные Стрелки, вооруженные лишь мощными охотничьими луками и длинными кинжалами. Лесной Стрелок умел за пятьдесят шагов попасть стрелой в мелкую монету, и под опытным командованием сотня таких стрелков была бы грозной силой, но, строго говоря, воинами эти превосходные лучники не являлись. Среди них были сокольничие, следопыты, псари и конюшие, скороходы и проводники по горам и лесу, в обычное время сопровождавшие короля на нечастых охотах.

Мятеж вылился в дюжину коротких, ожесточенных стычек, возникавших там, где личная гвардия Бастиана Ладрейна была атакована воинами Венаадда.

Самое жаркое сражение разыгралось в окрестностях казарм Изумрудной Сотни, окруженных Лесными Стрелками по приказу Бастиана. Копейщики Идалира, получив условный сигнал, сперва попытались скрытно, ножами и удавками, снять выставленные караулы. Но легче поймать на лету стрижа, чем скрытно подобраться к опытному охотнику — ночной воздух прорезали длинные стрелы с пестрым оперением, и почти каждый выстрел уносил чью-то жизнь. Копейщики, неся потери, укрылись в казармах, а в спину стрелкам вышла личная полусотня одного из вельмож, лорда Эвандейра, участвующего в мятеже на стороне Медвари. Лук — довольно слабое оружие, если противник находится на расстоянии вытянутой руки с мечом; эту истину познали на собственной шкуре Лесные Стрелки, когда их число мгновенно сократилось едва ли не вполовину. Прочие обратились в бегство. Высыпавшие вновь из своих укрытий воины Изумрудной Сотни тут же сцепились с «пурпурными» гладиаторами Ирваста, полусотня коих была придана Стрелкам для усиления, но подоспела слишком поздно, чтобы спасти их от разгрома.

Сталь звенела в ночи, в садах, окружающих темную громаду Древесного Чертога, и кое-где в городских кварталах Альвара, но в сумрачной глубине королевского дворца все еще царила относительная безмятежность — отголоски происходящего снаружи долетали сюда далеко не сразу. У самых Корней, на круглой площадке перед двойной радужно-золотой дверью, маялись пятеро «алых» гвардейцев во главе с десятником. Из-за золотых дверей не доносилось ни звука — Владыка, создавая этот зал, специально позаботился о том, чтобы его не беспокоили. Одна лестница, чьи ступени сияли белизной перламутра, изгибаясь крутой спиралью, вела отсюда наверх, к жилым покоям и кладовым Древесного Чертога. Две других зияли черными провалами, и идущий оттуда запах сырой земли подчас перебивал даже царящий повсюду аромат лаванды. Огибая Место Уединения, эти лестницы уводили еще ниже, к помещениям, о которых даже бесстрашные воины старались не думать. Склонный к некоторой излишней драматичности, Бастиан специально расположил свою комнату для размышлений на самой границе жизни и смерти — ибо ниже Корней находились Темницы Владыки.

Заслышав на верхней лестнице шаги, стражники встрепенулись. Судя по слитному топоту нескольких пар ног, спускалась целая группа, и десятник недоуменно нахмурился. Одиночный визитер в ночную пору мог быть сотником, проверявшим караулы, или кем-либо из дворцовых слуг, которого за какой-то надобностью призвал Владыка. В конце концов, мог заявиться Ирваст, которого при дворе недолюбливали за высокомерие и бессмысленную жестокость и который в последнее время что-то зачастил в подземелья Чертога. Но чтобы группа?.. Для смены караула рановато. Возможно, подвыпившие вельможи ошиблись коридором… Мысль о мятеже даже не пришла в голову гвардейцу, и тем не менее смутная тревога заставила его поудобнее передвинуть сабельные ремни, крест-накрест пересекавшие грудь.

Гости показались из-за изгиба лестничной спирали, и десятник вздохнул с облегчением. Пришел действительно Ирваст, и не один — за его спиной маячили трое мечников в пурпурных кожаных доспехах. Повелитель Йаули выглядел встревоженным, вместо свободной праздничной скабы, какую обычно носили гостившие в Чертоге вельможи, на нем почему-то был костюм для верховой езды из тонко выделанной черной кожи и высокие сапоги. На приветствие десятника альб едва кивнул, тут же заявив:

— Я должен поговорить с Владыкой. Немедленно.

— А Владыка согласен говорить с вами, господин? — как ни старался гвардеец оставаться бесстрастным, ехидный тон прорвался таки наружу. — Он очень занят сейчас. У него гостья.

— Проклятье! — прошипел Ирваст, хлестнув по ладони тонким стеком из полированного черного дерева, который постоянно носил с собой. — Так вот почему я не могу пробиться к нему Безмолвной Речью! Послушай меня, воин: я не могу сказать наверняка, но у меня есть основания полагать, что нынешней ночью…

— Сожалею, господин, — непреклонно прервал разгорячившегося вельможу гвардеец, — но Владыка строжайше повелел не беспокоить его ни при каких обстоятельствах. Впрочем, если вам угодно рискнуть своей жизнью, попробуйте… Я бы на вашем месте обождал. Девицу привели уже довольно давно, полагаю, она займет Владыку ненадолго.

Взбешенный Ирваст смерил десятника яростным взглядом, однако в словах стража был свой резон. Невовремя попавшись на глаза Бастиану, вполне можно было попасть в долгую немилость или под домашний арест. Бывало и похуже — принесший дурную весть или досужий сплетник, случалось, обнаруживал в постели скорпиона, падал с коня на охоте или исчезал при загадочных обстоятельствах…

— Я подожду, — буркнул вельможа.

Не прошло и четверти колокола, на протяжении которых Ирваст нетерпеливо мерил шагами поперечник просторной площадки перед золоченой дверью, как сверху снова долетел неясный шум. Из-за поворота лестницы показались воины в алых доспехах, спускавшиеся по двое, а за их спинами — смуглокожая красотка, заправлявшая охраной у Ирваста, и смутно знакомый альб, коего прежде пару раз видели в ее обществе. Десятник в изумлении приподнял бровь, а вельможа, едва глянув, чуть не выронил жезл — воительница, хоть и при кольчуге, была безоружна и бледна, ее запястья, равно как и руки ее спутника, схвачены узкими кандальными браслетами, а следом шагали еще двое «алых» с клинками наголо. Конвой уже ступил на круглую площадку и решительно направлялся к дверям, когда опешившие стражники наконец вспомнили о своих обязанностях — любых визитеров полагалось останавливать еще на лестнице — и десятник, шагнув вперед, решительно заступил пришельцам дорогу.

— Кто вы такие и с чем явились?

— Здесь Тинбар, и ты, думаю, узнаешь меня, Ильмахар, — отозвался один из пришедших, вероятно старший, остановившись не далее чем в двух шагах. Он снял шлем с узкой стрелкой переносья, чтобы десятник мог рассмотреть его лицо. — Эти двое — опасные злоумышленники, подозреваются в заговоре против короны. Они арестованы по личному повелению Владыки, и у меня приказ доставить их немедленно.

— Воистину, ничто не скроется от взора Повелителя, — протянул Ирваст, подозрительно разглядывая Каури, ее спутника и в особенности — кандалы на запястьях обоих. — Но как…

— Тебя-то я узнаю, Тинбар, — перебил его десятник. — Да только Владыка сильно занят, и я ни за что не поверю, что он послал за тобой прямо сейчас.

— У меня приказ, — равнодушно пожал плечами Тинбар.

— Тогда предъяви его!

— Ты в своем уме, Ильмахар? Разве ты не знаешь, как Владыка отдает приказы? — воин в алом двумя пальцами коснулся лба, намекая на Безмолвную Речь. — Может, попробуешь сам спросить у него подтверждения?

Ильмахар заколебался. С одной стороны, сотник предупреждал их о готовящихся в Альваре арестах каких-то заговорщиков. Владыка Бастиан известен своей непредсказуемостью, кто знает, может, Тинбар и впрямь получил прямой приказ…

Он думал слишком долго.

— Это измена! — крикнул Ирваст, вскидывая жезл. И тоже опоздал.

Стальная цепь, соединявшая запястья альбийки, вдруг распалась со звоном, а в руке у нее будто по волшебству появилась легкая сабля.

Ее спутник, также загадочным образом избавившись от всех оков, ужом скользнул в сторону, конвоиры мгновенно обнажили клинки, но почему-то направили их на, совсем иного противника.

Острая сталь рассекла десятнику «алых» горло, он умер быстро. Из прочих стражников почти никто не успел выхватить оружие, а Ирваст — пустить в ход смертоносную боевую магию: трескучая красная молния, пущенная Дайеном, вышибла жезл из рук вельможи, притом спалив ему правую ладонь. Взвыв от боли, Ирваст метнулся к темному проходу и сгинул во мраке, последний из телохранителей прикрыл его бегство, чтобы спустя мгновение пасть от руки воительницы Каури. Альбийка взмахнула рукой, послав вдогонку бежавшему серебристую искру метательного ножа. Темнота отозвалась криком боли, но потом послышались удаляющиеся шаги, неверные и торопливые.

— Твой замысел удался, Каури! — тихо возликовал Тинбар. — Я и не надеялся, что все пройдет так легко!

— Тебе спасибо за доспехи Алой Сотни, маскарад пришелся кстати. Да, но один, самый опасный, сбежал и может поднять тревогу. Кто знает, что там, внизу, — буркнула воительница, протирая вымазанный в крови клинок обрывком полотна. — К тому же он унес мой любимый кинжал.

— Вряд ли он уйдет далеко, — хмыкнул Дайен. — Я пойду за ним. Вы пока оттащите тела вниз и затрите, насколько возможно, пятна крови. Дождитесь меня, я не задержусь надолго.

— Осторожнее, Дайен, — предостерегла Черный Шип. — Ирваст — сильный маг, а про подземелья Чертога ходит множество скверных слухов.

Дайен шагнул в темный провал, осторожно нащупывая ногой низкие ступеньки, и уже на пятом или шестом шаге сырая тьма поглотила его целиком.

Лестница оказалась неожиданно крутой и длинной, почти отвесно уходящей глубоко под землю, стены справа и слева выложены диким камнем. В лицо пахнуло подвальным холодом. Чтобы двигаться дальше без риска сломать себе шею, Дайен мог запустить перед собой магический светящийся шар или же заклинанием обрести способность видеть в темноте. Маг выбрал второе, и мир вокруг немедленно обрел четкие очертания, окрасившись, правда, в мутный красный цвет, будто Дайен смотрел через толстое витражное стекло. Под ногой металл звякнул о камень. Альб подобрал кинжал Каури с узким листовидным клинком, на треть выпачканным кровью, сунул сзади за пояс скабы и продолжал спускаться, время от времени касаясь ладонью покрытых влагой стен.

Воительница не преувеличивала — о подземельях под Древесным Чертогом и впрямь рассказывали немало, в основном шепотом и пугливо оглядываясь через плечо. Поговаривали, что в жутких подземных камерах, больше похожих на склепы, живут узники, заточенные еще при Эрианне Хитроумном, полностью утратившие разум и речь. Болтали о комнатах с древними пыточными приспособлениями, от одного вида которых кровь стынет в жилах. Где-то здесь, как утверждали некоторые, содержатся, точно в зверинце, последние из тех хищных тварей, что бродили под солнцем еще во времена Первого Противоречия. И совсем уж запретными считались рассказы о легендарных палачах Владыки. Среди альбов, большинство из которых саму идею пыток и тюрем находили противоестественной и жуткой, палачей не водилось отродясь. Поэтому в подобных рассказах «палачи» обычно представали кошмарными монстрами, мало похожими на творения Создателя — для них, если верить слухам, всего губительнее был дневной свет, наибольшее же удовольствие эти твари находили в пытках и воплях умирающих жертв.

Дайен всегда считал, что верить подобным страшилкам для детей ниже его достоинства. Тем более, что рассказчики противоречили сами себе: если никто из узревших «палачей Владыки» не остается в живых, а сами монстры не показываются на свет, откуда в таких подробностях известен их облик? Дайен знал наверняка, что катакомбы возникли много позже самого Древесного Чертога, следовательно, узники покойного Эрианна Ладрейна никак не могли томиться в сырых подземных склепах. И все же, чем глубже уводила лестница — на восьмой дюжине ступенек он сбился со счета — тем сильнее нарастал внутри него неосознанный животный страх, странное чувство, неизведанное доселе для бессмертного альба. Ведь для чего-то же существует это проклятое место. Что, если хоть малая часть жутких слухов окажется правдивой? Что за звонкая капель слышна впереди — там что, большое открытое пространство? Кто-то вскрикнул — или только показалось? И куда, во имя Предвечного, подевался Ирваст?

Сотая или, возможно, двухсотая ступенька вдруг сменилась ровным полом, а лестничная спираль — широким коридором, в конце которого забрезжил неяркий свет, мертвенное бело-голубое мерцание. Так могло бы светить скопище гнилушек летней ночью в лесу, однако непроглядная тьма все же сменилась серыми сумерками. «Ночное зрение» теперь было ни к чему. Дайен с облегченным вздохом снял заклятие.

Впереди открылся огромный зал — сотня шагов в длину, в ширину он был немногим меньше.

Рассеянный голубоватый свет, холодный и неживой, как лед, покрывающий вершины самых высоких гор, лился с потолка, парящего на высоте не менее семидесяти локтей. Два ряда тонких колонн соединяли потолок с полом из грубых каменных плит, но явно служили лишь декоративным целям. Если бы вся эта чудовищная масса вздумала вдруг просесть, подумал Дайен, даже впятеро большие опоры хрупнули бы, как полые тростинки. Совершенно не к месту вспомнилось, что над головой не только земля и камень, но и весь огромный Древесный Чертог, и от этой мысли альба пробрал озноб.

В странном неживом свете зал казался затянутым инеем, колонны выглядели как сталактиты. Возможно, так оно и было на самом деле. Вдоль боковых стен тянулись грубо вырубленные в скале квадратные пещеры, забранные стальными прутьями толщиной в руку. В некоторых что-то двигалось, но Дайен не горел желанием узнать, что именно. Внимание мага привлекло иное. Дорожка из темного камня, казавшаяся единственно реальной в этом призрачном царстве, заканчивала свой бег, прямой, как полет стрелы, круглым каменным возвышением. На возвышении стояло массивное кресло или, скорее, трон с высокой спинкой. А прямо перед ним из ледяной стены выпирал гладкий, бессмысленно блестящий бок хрустального магического шара, самого обычного, каким пользуются маги и провидцы с незапамятных времен.

Только гигантского — от пола до потолка. Сознание отказывалось воспринимать рукотворную вещь такой величины, и голова кружилась от одной попытки представить чудовищную массу, впаянную в камень. Внезапно шар ожил. Внутри него взметнулся хоровод неясных теней, а еще одна смутная тень метнулась откуда-то сбоку.

Ошеломленный Дайен не успел закрыться. Ирваст, возникнув как из-под земли, нанес ему страшный удар под ребра обрезком толстого железного прута. Альб согнулся, крик застрял у него в горле. Повелитель Йаули размахнулся своим оружием, как дубиной и со всего маху обрушил тяжелое железо вниз, рассчитывая раз- дробить противнику череп, однако за мгновение до неминуемой гибели Дайен резко повалился на спину. Железный прут высек искры из каменного пола и вырвался из рук Ирваста, ободрав ему и без того обожженную ладонь.

Дайен снизу, в перекате, метнул заклинание — первое, что подвернулось, летучую ледяную стрелу. Ирваст, шипя от боли и злости, распылил ее на полпути. Однако к этому моменту Дайен уже поднялся на ноги.

Теперь двух магов разделяла каменная дорожка, посередине которой валялся бесполезный теперь железный штырь. Ирваст неловко скособочился на правый бок, раненный кинжалом Каури под лопатку, с правой ладони у него срывались редкие капли крови; Дайен же при каждом движении ощущал, как трутся друг об друга обломки сломанных ударом ребер. Оба болезненно морщились, но были готовы начать поединок не на жизнь, а на смерть.

Огненную стрелу Ирваст отразил с той же легкостью, что и ледяную, и ударил в свою очередь заклятием паралича — на мгновение тело Дайена словно бы покрылось каменной корой, но только на мгновение. Дайен едва заметно улыбнулся — на всякий случай он загодя обмотал правое запястье тонкой золотой паутинкой, нейтрализующей вредоносную магию, так что теперь заклинание, способное превратить свою жертву в неподвижную куклу, лишь немного замедлило его движения. Ирваст изрыгнул изумленное ругательство. Не давая противнику опомниться, Дайен атаковал трижды подряд, наслав «Пылающие Оковы» и материализовав из воздуха потоки жгучих ядовитых брызг.

«Оковы» достигли цели — несколько мгновений Ирваст вопил от боли, корчась в опутавших его змейках синего огня, но змейки очень быстро погасли, а более простые заклинания Повелитель Йаули отбивал шутя. Наступила краткая передышка, в течение которой противники копили силы, выжидая, пока один из них допустит роковую промашку. Дайен заметил полупрозрачную защитную сферу, постепенно облекающую скособоченную фигуру Ирваста — он, как более могущественный маг, в состоянии был позволить себе такую защиту. Дайена поддержание сферы измотало бы очень быстро, и вообще он начал понимать, что напрасно понадеялся на свое умение. Еще несколько магических атак, возможно, две-три успешных защиты, и Ирваст возьмет его голыми руками.

Однако тот отчего-то не торопился нападать. На его лице появилась скверная усмешка.

— Время играет против тебя, жалкий колдунишка, — сказал он. Дайен вздрогнул: из-за какой-то особенности гигантского подземелья слова, произнесенные обычным голосом, усиливались многократно и отражались гулким эхом. — Дурак-стражник был прав в одном: женщины ненадолго занимают Владыку. Можете перебить хоть всю дворцовую гвардию, но, как только в игру вступит Жезл Света, вам настанет конец. Ты не помнишь, как это было в Венаадде. А я помню, как Эрианн Хитроумный потешался над гордыми воителями, заставляя их бросаться со стен, или биться друг с другом, или целовать ему сапоги. О, насчет Каури у меня к Бастиану будет особая просьба!

— Разве мертвец может о чем-то просить? — пожал плечами Дайен, надеясь, что его ложь не слишком очевидна. — Если мы и потерпим неудачу, ты, цепной пес Эрианна, этому уже не порадуешься. Я не выпущу тебя отсюда живым.

Ирваст, закинув голову, разразился зловещим хохотом.

— Неужели ты полагаешь, что от тебя что-то зависит, хвастун? — ликующе воскликнул он, резко оборвав смех. — Я учился у самого Исенны в те времена, когда твои предки только пытались запалить свечку без огнива! До сих пор я просто развлекался с тобой, хотя мог бы сжечь живьем или обратить в ледяное изваяние, а потом наблюдать, как ты растекаешься грязной лужей! Но я поступлю иначе. Видишь эти пещеры? Знаешь, что в них?

Обмениваясь ударами и кружа по огромному залу, оба довольно далеко отошли от дорожки, рассекающей пещеру пополам, словно удар меча. Ирваст махнул рукой, указывая на ближайшую квадратную дыру в скале в двадцати шагах за своей спиной. Дайен понимал, что, возможно, Ирваст пытается отвлечь его внимание, чтобы затем вероломно напасть, но все же невольно бросил взгляд в темный провал. А раз взглянув, уже не мог отвести глаз.

Неясная тень, двигавшаяся за толстыми, покрытыми бурой ржавчиной прутьями, обрела очертания. То, что вышло к самой решетке, уставившись на непрошеных гостей красными углями близко посаженных глаз, словно явилось прямиком из кошмара безумца: короткие косолапые ноги, свисающие до колен руки в буграх мощных мускулов, могучий торс, покрытый свалявшейся в неопрятные колтуны грязно-серой шерстью.

Ростом существо превосходило Дайена вдвое, но казалось почти квадратным из-за чудовищно широких плеч, над которыми выпирал мясистый горб. Косматая башка, размером и формой схожая с гранитным валуном, загнутые, похожие на кривые кинжалы когти на пятипалых лапах и клыкастая пасть довершали картину. Дайену показалось, что даже на расстоянии в тридцать шагов он чувствует невыносимую вонь, исходящую от монстра, и видит свисающую меж желтых клыков блестящую ниточку слюны.

Чудовище, видимо, тоже почуяло чужаков и внезапно начало колотиться всем телом о стальные прутья, издавая низкий утробный вой, в котором смешались голод и бессильная злоба. Спустя мгновение такой же вой донесся из другой клетки… из третьей… Жуткий многоголосый рев, лязг и скрежет стали наполнили гигантскую пещеру.

— Прелесть, не правда ли? — издевательски выкрикнул Ирваст. Он поднял правую руку, и на кончиках его пальцев заиграли голубые искорки, собираясь в трескучий шар. — Таких нет больше нигде, кроме этого подземелья. Даже само название этих тварей забылось, настолько они редкие и древние… и, между прочим, бессмертные, как и мы. Были еще другие, но Владыка совсем не заботился о них, и они передохли с голоду. А этих я стал подкармливать, и с тех пор они даже размножились — где-то там пещеры соединяются между собой… У них как раз время обеда! Ну, выбирай, которому тебя скормить? Может, этому, с седой шерстью? Или вон тому, помоложе — он сожрет тебя побыстрее? Твое последнее слово перед смертью, слабак!

— Значит, слухи о подземельях были правдивы! — крикнул Дайен, внутренне сжавшись в ожидании последнего удара. Твари, которым не было названия, бесновались в клетках. — Только один вопрос, проклятый ты убийца! Палачи Владыки — кто они? Кому отдали послов Венаадда?

Злорадная улыбка мигом сошла с породистого лица вельможи, и на Дайена глянул бесстрастный лик мраморной статуи. От затянутой в черную кожу фигуры вдруг повеяло такой жутью, что Дайен покачнулся, и даже древние твари затихли на миг.

— Палач Владыки — я, — ровным голосом сказал Повелитель Йаули.

И метнул заклинание.

Широкая серебристая лента, могучий поток чистой, незамутненной магической Силы, сорвалась с его пальцев в грудь Дайену. Ирваст вложил в этот удар немалую магическую мощь, желая в очередной раз насладиться ощущением собственной власти и бессилием противника.

…Всю оставшуюся Силу, все свое умение Дайен потратил на заклятие «Незримого Зеркала» — несложное, одноразовое, сущую игрушку по сравнению с магическим щитом Ирваста, но весьма коварное: чем мощнее атака врага, тем вернее он поджарит самого себя. Сияющий луч пролетел разделяющее двух магов расстояние — и отразился обратно.

Защитная сфера Ирваста лопнула, как мыльный пузырь. Скособоченную фигуру в черном сломало пополам, будто ударом огромного крепостного тарана, протащило по камню. Спиной вперед его внесло между прутьями клетки, прямо в лапы одной из тварей — раздался короткий, торжествующий рык, и зловонные желтые клыки с отвратительным хрустом вспороли живую плоть.

Дайен, не сдержавшись, со стоном упал на колени. В глазах у него все плыло, рев пещерных монстров отзывался мучительным эхом под черепом. Сломанные ребра при каждом движении обжигали приступом острой боли, а магическая дуэль со злосчастным Повелителем Йаули выпила колдовскую Силу до капли. Более всего хотелось упасть на подернутые инеем каменные плиты и забыться надолго, может быть — навсегда.

Однако было еще кое-что… Оно отвлекало, беспокоило, звало на помощь.

Наверху, в маленькой уютной круглой зале, Айлэ диа Монброн разорвала тонкую золотую паутинку. Такая же золотая нить, обвивающая правую руку альбийского мага, начала ритмично пульсировать, болезненно сжимая запястье. А в ледяном подземелье Чертога, в гигантском хрустальном шаре перед пустым креслом, похожим на трон, бешено сменяющие друг друга образы прекратили свое мелькание. Остался один, и Дайен, неуклюже пытаясь встать, смотрел, как человек со страшно изуродованным лицом бредет, спотыкаясь, по сумрачному коридору, а за ним по пятам следует клубящаяся живая тьма. Громадный из-за размеров магического шара, он повернул и пошел прямо на Дайена. Вот он поднял голову с копной спутанных черных волос, взгляд его встретился со взглядом альба, и в единственном уцелевшем глазу человека мелькнуло безмерное удивление. Затем кошмарное лицо заполнило весь кристалл.

И тогда блестящая поверхность кристалла дрогнула, помутнела, по ней побежала густая сеть мелких трещин. Со звоном, какой, должно быть, производили бы бесчисленные тысячи бокалов тончайшего хрусталя, разбиваясь вдребезги, магическое Око Владыки распалось на миллионы осколков. Возникший словно из ниоткуда прямо посередине зала одноглазый маг — уже вполне привычных, человеческих размеров — диковато огляделся, подхватил едва стоящего на ногах альба и бесцеремонно поволок к выходу, а за их спинами из пустой глазницы магического кристалла ползло медлительное бурлящее облако тьмы.

Вопли пещерных тварей сделались испуганными. Когда темный жадный туман хлынул сквозь прутья клеток, они прекратились.



16 день месяца Таир

7853 года от Падения Цитадели

(30 день Первой летней луны

1313 года по основанию Аквилонии).



Проснувшись, Айлэ обнаружила себя в незнакомом месте — комнате с выходом на открытую террасу, испещренную пробивающимися сквозь густую листву солнечными лучами. Вдалеке виднелась сизовато-зеленая цепь плавно поднимающихся и опускающихся холмов, на вершине одного из них белела высокая башенка. Дерево качалось под ветром, золотые пятна беспечно метались туда-сюда, и в такт с их движениями откуда-то наплывали волны печальной и размеренной мелодии. Какое-то время девушка бездумно следила за игрой солнечных зайчиков, потом приподнялась и огляделась — она лежала на широком и низком диване, а рядом сидела и озабоченно смотрела на нее смутно знакомая белокурая женщина. Напрягшаяся память подсказала странно звучащее слово — «Рагиби». Прочие мысли, включая собственное имя и обстоятельства, при которых она сюда попала, тонули в призрачном зеленоватом сумраке. Это казалось неправильным: человек должен знать, что с ним случилось.

— Все хорошо, — сиделка заговорила прежде, чем девушка сумела обдумать свой первый вопрос. — Ты жива и вполне здорова. Помнишь, кто ты такая и где находишься?

— А… — попыталась заговорить Айлэ, но вместо собственного довольно приятного голоса услышала хриплое карканье. Ей немедля сунули плоскую серебряную чашу, наполненную молочно-голубой жидкостью, и велели пить залпом. Неведомое снадобье помогло: утраченная было речь и самовольно отлучившаяся прогуляться память вернулись. — Мое имя — Айлэ диа Монброн. Ты — госпожа Рагиби. Я тебя уже видела. Это Древесный Чертог в городе Альваре…

Она съежилась, раздавленная хлынувшей в опустошенную голову массой недавних воспоминаний, испугов, тревог и страхов, а еще отголосками изматывающего ожидания в полутемной комнате, когда шагах в трех от нее лежало тело убитого ею же создания, прожившего так долго, что Айлэ затруднялась представить себе подобный срок. Руки мелко затряслись — Рагиби едва успела подхватить выпавшую чашу, одновременно успокаивая подопечную и заверяя ее, что все опасности уже позади. Девушка не верила, жмурясь в попытках удержать готовые вот-вот хлынуть слезы, и отчаянно мотая головой в жесте отрицания, пока рядом с ее ложем не простучали еще чьи-то шаги. Цепкая рука сгребла ее за плечо, чувствительно встряхнув пару раз, и низкий голос велел немедленно прекратить это безобразие.

От неожиданности, баронетта Монброн не очень-то воспитанно открыла рот, издав несвязный вопросительный звук, вылившийся в обрадованный вопль:

— Хасти!

— Кто-то однажды сказал мне, что я похож на фальшивую монету или дурную новость — постоянно возвращаюсь, — магик присел на край дивана, и Айлэ немедленно перебралась ближе, не в силах поверить в благополучное появление сгинувшего неведомо куда «телохранителя». Уже, впрочем, не «варвара из дикой Киммерии» — Хасти обратился к госпоже Рагиби на ее родном наречии, та согласно кивнула и вышла. — А ты, как я смотрю, зря времени даром не теряла. Кто бы мог подумать, что одна-единственная маленькая девчонка способна перевернуть с ног на голову целое альбийское королевство!

— От меня на самом деле почти ничего не зависело, — восстановила справедливость баронетта Монброн. — У местных заговорщиков уже давно все было готово, им требовался только подходящий случай. Забавное все-таки совпадение, что нужным человеком оказалась я. Или так выглядят причуды судьбы?.. Слушай, эта постоянная грустная музыка — она мне мерещится или звучит на самом деле?

— Звучит, — одноглазый чуть склонил голову набок, прислушиваясь. — Это плач по ушедшему Верховному правителю Заповедного Края. Каким бы он ни был и сколь скверным характером ни обладал, но обитатели Альвара намерены проводить его в последний путь согласно всем требуемым традициям, дабы спустя положенное время опустевший трон Чертога занял другой владыка.

— Другой… или другая? — внезапно сообразила Айлэ, не удержавшись от тихого хихиканья.

— Все может быть, особенно в нынешние переменчивые времена, — согласился маг. — Кстати, что касается королей, королев и прочих сильных мира сего… Ну-ка вставай, проверим, можешь ли ты самостоятельно держаться на ногах. Медвари изъявляла настойчивое желание тебя видеть, как только ты изволишь оставить страну своих грез и очнуться. Полагаю, тебя станут дружно благодарить, осыпать щедрыми дарами и предлагать остаться в Альваре на веки вечные, — Хасти намеревался произнести последнюю фразу с иронией, а прозвучала она почему-то тоскливо — словно ему самому не хотелось покидать Потаенный Град.

— Но мне от них ничего не нужно, — дернула плечом баронетта Монброн, завернувшись в сдернутое с дивана шелковое покрывало и поднимаясь на ноги. Слегка закружилась голова, но в остальном тело слушалось великолепно. — Разве попросить помощи в возвращении домой. Между прочим, ты по-прежнему горишь желанием уволочь у альбов их замшелую реликвию — Благой Алмаз или как его там? Не думаю, что Медвари согласится подарить мне или тебе сию прекрасную игрушку: если она намерена стать здешней правительницей, как же она обойдется без символа власти? Вдобавок покойный Бастиан обмолвился, что якобы приказывать этой штуковине может только очень могущественный колдун или тот, кому Камень принадлежит по праву… Ой… — Айлэ прижала ладонь к губам, догадавшись связать две нити в один узелок. — Но, если так, то тогда…

— Не надо столь глубоко и старательно над этим задумываться, — на удивление мягко посоветовал Хасти. — И не стоит рьяно ворошить давно закопанные могилы — кто знает, какие погибельные секреты в них таятся? Пусть все остается таким, как есть.

Вернулась госпожа Рагиби, за которой следовали две девицы-прислужницы, неся перекинутое через руку зеленое платье вполне пристойного вида. Баронетту подвергли тщательному осмотру, признав вновь обретшей душевное и телесное здоровье, и помогли одеться. Девушка вполне уверенно держалась на ногах — при условии, что поблизости отыщется некто, за кого она могла бы хвататься при внезапно накатывавшем головокружении.

Короткое путешествие по коридорам удивило ее некоторыми новшествами — казалось, в Чертоге стало немного светлее и просторнее. Указывавшая путь Рагиби привела магика и девушку-Недолговечную в маленький круглый зал, находившийся в одном из самых высоких ярусов и на удивление просто обставленный — несколько кресел да низкий стол посредине. В распахнутые настежь высокие окна вливался дурманяще-сладкий запах цветущих лип, а на столе красовалась длинная узкая шкатулка вроде тех, в которых хранят ножи. для разрезания книжных страниц. Только на сей раз вместо костяного лезвия в деревянной коробке уютно покоился загадочный и древний Жезл Альвара. Алмаз таинственно поблескивал огромной каплей росы, и на сей раз не внушил Айлэ ни чувства страха, ни боязни, ни трепета — только восхищение перед столь искусно выполненной и древней вещью.

Из шести окружавших круглый столик сидений два были заняты госпожой Медвари и альбом в одеждах голубого и палевого цветов — Дайеном.

Девицу Монброн поразило, какие изменения произошли с ними всего за один или два коротких дня. Госпожа Предела Йаули, чьи заплетенные в причудливый узор огненные локоны горели так ярко, что казались способными поджечь все вокруг, и раньше выглядела как наиболее прекрасная из когда-либо виденных Айлэ женщин, но теперь в ней появилось нечто, весьма точно описываемое словом «совершенство». Что бы она ни сделала, о чем бы ни заговорила, как бы ни одевалась — все представало во мнении окружающих верным, правильным и единственно возможным.

Что же до Дайена, то альбийский маг казался уставшим, перенесшим Какие-то тяжкие испытания и в то же время успокоившимся — словно человек, ненароком заглянувший в мрачную бездну, где обитают самые жуткие его страхи, и нашедший в себе силы победить их. Мысленно Айлэ выругала себя за то, что не расспросила Хасти: что, собственно, творилось в Древесном Чертоге, пока она пряталась в опустевшем Месте Уединения?

Как одноглазый вообще сумел вернуться на свободу — выбрался сам, оправдав опасения Бастиана, или ему помогли?

Воительница Каури Черный Шип осталась прежней, если не считать тщательно скрываемой и все же время от времени вырывавшейся из-под власти хозяйки быстрой улыбки. Черный Шип и в самом деле чем-то походила на дикую кошку — отлично поохотившуюся прошедшей ночью, а потому спокойную, не слишком опасную и даже готовую проявить дружелюбие. Во всяком случае, она была здесь же, и, стоя у узкого окна, перешептывалась о чем-то с Идалиром, притом оба иногда смешливо фыркали, напоминая довольных сытых хищников.

Завидев Айлэ в сопровождении рабирийца, Дайен, покачнувшись, поднялся на ноги, а Каури перестала шептаться со своим приятелем и мгновенно посерьезнела. Медвари осталась сидеть, но протянула руки навстречу вошедшим — будто хотела обнять.

— Рада видеть вас обоих живыми и в добром здравии, — прожурчал ее мелодичный голос. — Особенно тебя, моя милая Айлэ. Испытание, выпавшее на твою долю, было тяжелым, но ты вышла из него с честью, да к тому же обеспечила нашу победу.

— Это вышло случайно… — запротестовала Айлэ. Альбийка пресекла ее возражения мягким жестом.

— Ничто не происходит случайно, ибо судьбы всех живущих под солнцем подобны серебряным нитям в деснице Предвечного, и он не упускает ни одной. Пусть Дайен сядет, он еще не пришел в себя после пережитого нынешней ночью. Садитесь и вы, и начнем наш разговор.

Когда все разместились вкруг стола, в центре коего притягивал взоры Благой Алмаз, Медвари, прежде чем продолжить, прикрыла глаза и коснулась лба переплетенными пальцами. С небольшим опозданием этот жест повторили за ней все остальные. Затем Медвари решительно тряхнула огненными кудрями и заговорила торжественно и медленно:

— Итак, наш обет исполнен. Справедливое отмщение настигло тирана и его придворного палача, а со смертью обоих и магия их рассеялась навсегда. Каждый из нас имеет свою долю в этой победе, и каждый вправе рассчитывать на награду. Когда-то давно я поклялась, что исполню любое желание того, чья рука свершит возмездие. Теперь, когда волею большинства и по праву крови власть в Потаенном Граде перешла ко мне, пришла пора выполнять обещание. Помыслы и мечтания моих соратников ведомы мне — но чего хочет Тот, чье Имя не произносится более, и его отважная спутница? Просите, и воздастся вам!

— Полно, Медвари, — укоризненно протянул одноглазый маг, когда альбийка закончила свою торжественную речь. — Совсем запугаешь ребенка. Мое имя очень даже произносится — Хасти из Рабиров, а про все прочее вспоминать не обязательно. Да и заслуги мои, говоря по правде, меньше воробьиного хвоста. Весь ваш переворот я прослонялся в лабиринте у Бастиана.

— Пусть будет Хасти, если тебе угодно, — покладисто согласилась госпожа Медвари. Однако сидевшая рядом с альбийкой Айлэ заметила, как та украдкой скрестила пальцы в уже знакомом охранительном жесте. — Но скромничаешь ты напрасно. Именно ты вытащил израненного Дайена из подземелий, когда рухнула магия Бастиана…

— Ну, услуга за услугу, парень ведь сражался за меня и едва не погиб, — проворчал рабириец. — Впрочем, если тебе так уж хочется нас отблагодарить, ты знаешь, чего я попрошу.

— …хотя сражался он вовсе не за тебя. Именно ты и никто иной смог воспользоваться Камнем Света, чтобы навсегда запечатать катакомбы под Древесным Чертогом, когда Подгорная Тьма грозила вырваться наружу, — продолжала Медвари, не обращая внимания на возражения Хасти. Но изумленный взгляд Айлэ альбийка заметила и пояснила:

— Возможно, потом твой удивительный друг расскажет тебе подробнее, если, конечно, ему позволит скромность. Как ни прискорбно мне в этом признаваться, Благой Алмаз не повинуется ни мне, ни Дайену — вообще или, может быть, пока, но тем не менее это так. Когда ты порвала сигнальную паутинку, Каури, как ни билась, не смогла проникнуть в Место Уединения, а Дайен был слабее новорожденного. Это удалось твоему спутнику, поэтому он был первым, кто нашел Жезл — и Жезл признал его власть, признал сразу и безусловно. Если бы в помыслах Хасти была хоть малая частица зла, он мог бы стать тираном более страшным, чем Эрианн и его сын вместе взятые. Но вот он, Благой Алмаз. Твой друг отдал его мне, не желая брать силой… но теперь просит обратно.

На мгновение словно набежавшее облачко омрачило прекрасное лицо альбийки.

— А что скажешь ты, Айлэ диа Монброн? — спросила вдруг она. — Нужен ли вам Жезл? Сознаешь ли ты, что в злых руках он может стать оружием несравненной мощи или обречь на проклятие целые народы? Можешь ли поручиться, что ни твой друг и никто иной не употребит мощь колдовского камня во вред, действуя в слепой ярости или по трезвому расчету, ради мести, корысти или любви? Готовы ли вы поклясться в том своей жизнью?

— Готовы, — выпалила Айлэ, чувствуя, как внутри нее что-то бесповоротно оборвалось и как на краткий миг перехватило дыхание.

Альбы застыли в неподвижности мраморных статуй. Лишь Медвари едва заметно покачивала головой в такт каким-то собственным мыслям.

— Что ж, быть по сему! — наконец сказала она, словно утверждая некий королевский указ — да, в сущности, так оно и было. — Возможно, это наилучший выход. На какое-то время Аль-вар неизбежно охватит смута, а я не желаю уподобляться Эрианну и его наследнику, превращая Благой Алмаз в средство для устрашения непокорных. Мы справимся и сами, без него. Однако я опасаюсь, что длительное пребывание такой могущественной вещи в землях смертных приведет к смятению и неурядицам. Поэтому вы оба — ты, Айлэ диа Монброн, и ты… — она замялась.

— Хасти, — с нажимом повторил одноглазый маг. — Из Рабиров.

— И ты, Хасти из Рабиров, — с некоторым усилием выговорила госпожа Медвари, — пообещаете мне, что Алмаз будет использован вами только и ради окончательного уничтожения Проклятия Исенны. Добившись этого, вы принесете его обратно — думаю, он охотно укажет вам дорогу в Альвар. И, поскольку подобное обещание нуждается в веском и значимом подтверждении, вы поклянетесь на Жезле. Попробуйте нарушить клятву, и Камень Света уничтожит вас, сам же рассыплется в прах. Спустя четыре седмицы — не более — Благой Алмаз должен вернуться в Потаенный Град. Таково мое условие.

Выслушав требование альбийки, баронетта вопросительно покосилась на магика. Тот кивнул, соглашаясь.

— Для подобной клятвы приняты какие-то определенные слова? — Айлэ нерешительно нагнулась к столу. Алмаз выглядел удивительно прозрачным, а вбираемый им солнечный свет преломлялся в сотни крохотных радуг, всякий миг появлявшихся и пропадавших. «Но ведь солнечные лучи не попадают на Жезл, — сообразила вдруг баронетта, оценив расположение окон и солнца. — Это он сам? Как красиво!»

— Просто дотронься до него, и он запомнит тебя, — подсказала Медвари. Когда девушка выполнила это нехитрое действо, ей показалось, что кончик ее указательного пальца пронзила тонкая ледяная игла. На прикосновение рабирийца Алмаз ответил краткой серебристой вспышкой, став похожим на маленькую звезду, упавшую с неба. — Теперь вы можете отправляться в путь. Вам дадут провожатых до Велнина и все, необходимое в дороге. Я бы послала с вами Каури или Идалира, но, к сожалению, они нужны здесь, — госпожа Йаули с извиняющимся видом развела руками. — Впрочем, Каури наверняка захочет лично убедиться, что вы благополучно отправились в путь.

Так и случилось — Черный Шип незамедлительно объявилась в просторном нижнем дворе Чертога, деловито рассыпая вокруг себя приказания и распоряжения, и вместе с ней пришел Идалир. Командир Изумрудной Сотни понаблюдал за сборами, делая вид, что проверяет припасы и сбрую, а под конец, собравшись с духом, подошел к мрачному как туча рабирийцу.

— Что за удивительный материал! — воскликнул альб, помяв в пальцах истрепанный, потерявший цвет плащ одноглазого мага и округляя глаза в деланном восхищении. — Каков покрой, а шитье чего стоит! Мое тряпье не идет ни в какое сравнение, но, может быть, ты согласишься поменяться — на память?

Так Хасти взамен пыльной тряпки, кое-где уже вошедшей в поговорку, сделался обладателем великолепного темно-зеленого плаща с подбоем из почти невесомого, но теплого меха серого горностая. Что же до Айлэ, то, когда кавалькада из десятка всадников потянулась к мраморной арке, воительница придержала лошадь баронетты Монброн под уздцы и молча сунула девушке в руку бархатный мешочек. Внутри, похоже, таился некий плоский металлический предмет.

— Счастливо добраться, — напутствовала отъезжающих гостей Каури. Воительница изо всех сил старалась казаться бесстрастной, но в карих глазах плясали веселые демонята. Когда мимо, ведя в поводу вороного жеребца, степенно проследовал рабириец, альбийка не удержалась:

— Эй, телохранитель!

— Чего тебе, женщина? — рявкнул маг, старательно пародируя грубый акцент уроженцев Полуночи.

— Мы с тобой так и не сплясали танец с мечами! Может, задержимся немножко? Я обещала отрезать тебе ухо, не забыл?

— Да ты никак перегрелась, стоя у очага, и вообразила себя воином?! — взревел одноглазый. — Беги скорей, у тебя молоко убежало!

После чего, спасаясь от шутливого пинка, легко взлетел в седло и дал коню шпоры.

Проехав под последней аркой, баронетта оглянулась. Древесный Чертог, и в самом деле похожий на огромное дерево, уходил шелестящей кроной в небо, и на его пороге стояла высокая женщина в серебряной кольчуге — страж, бдительно хранящий покой Заповедного Края.

— Что она тебе дала? — полюбопытствовал Хасти, когда ворота Сада Владыки скрылись за поворотом тракта. Айлэ, сама озадаченная неожиданным подарком, распустила завязки мешочка, вытряхнув на ладонь сверкнувший эмалью гербовый значок, обычно крепящийся к доспехам или одежде. На значке распускался темно-красный цветок, похожий на розу, обрамленный венком из ощетинившихся шипами зеленых ветвей. — Терновник? Помнится, раньше его считали символом Венаадда, — он вдруг фыркнул. — Знаешь, по старинным законам Каури, отдав свой герб, почти что присягнула тебе на верность.

— Ты лучше открой секрет — ну, доедем мы до Велнина, и дальше что? — баронетта протерла подарок рукавом и, поразмыслив, тщательно пристегнула к воротнику. — Опять будем прыгать по болоту, распугивая лягушек? Как мы узнаем, где начинается эта Прямая Тропа?

— У развалин въездной башни, где мы нашли дорожный указатель, — отмахнулся магик. — Меня больше тревожит, где она заканчивается Медвари и Дайен этого в точности не знали, но клялись, что посередине Закатного Океана нас точно не выбросит. По их словам, Тропа вела куда-то на Полуночный Восход, а если доверять показанным мне чертежам, мы окажемся где-то в Полуночной Немедии. Вот только где может обретаться наше беглое Проклятие?..





Страницы летописей — II

Свет, затерянный средь праха









3 день Второй летней луны. Вольфгард, столица Пограничья





Искуснейшей работы золотая ветвь, среди узких листьев которой каплей живого льдистого огня покоился сияющий алмаз, казалась только что отломленной у небывалого растения и совершенно неуместной на массивной дубовой столешнице, чей создатель в первую очередь ценил добротность своего изделия, вовсе не помышляя об изяществе.



Чуть подрагивающий в своей тонкой оправе Камень отбрасывал радужные блики — сине-фиолетовые, бирюзово-зеленые, оранжево-алые — пробуждая у любого смотревшего на него создания, будь то человек или дитя иного народа, чувство тихой, затаенной радости, перемешанной с грустью. Слишком уж красив был этот предмет и слишком стар для нынешнего мира. По светло-желтой костяной рукояти, явно добавленной позже, чтобы Ветвь было удобнее держать в ладони, разбежались еле заметные трещинки, на краях листьев появились мелкие зазубрины, по золотой глади кое-где расплывались пока еще крохотные темные пятна.

— Теперь придется из кожи вон лезть, дабы выполнить данное обещание и поскорее вернуть эту вещицу туда, откуда она взялась, — Хасти покосился на блистающий Жезл с некоторой неприязнью. — Нам удивительно повезло — путь, соединяющий Заповедный Край с миром смертных, завершался на месте развалин древней альбийской крепости недалеко от Чарнины. Мы до смерти перепугали землекопов, нанятых нашим общим другом Тотлантом, исследовавшим остатки форта. Они только откопали какой-то проем с уцелевшей железной дверью, как вдруг створка распахивается и появляемся мы с госпожой Айлэ. Меня приняли то ли за демона, то ли за восставший из гробницы дух и попытались треснуть лопатой. К счастью, на крики прибежал Тотлант, успокоивший простецов и объяснивший, где мы находимся. Мне даже не понадобилось вставать на след — Кара Побежденных находилась так близко, что самый воздух тлел от ее присутствия. Оставалось только найти место, где она пребывает — проще, чем следовать пи заранее отмеченному пути…

Рабириец резко встряхнул головой, собираясь с мыслями. Его маска лежала на столе, по соседству с Алмазом, но легкомысленные яркие искры почему-то не отражались от вытершейся красноватой кожи — словно боялись соприкоснуться и исчезнуть. Двое слушателей и собеседников Хасти сидели напротив, из узких окон косо падали лучи летнего солнца, со двора доносилась перекличка сменяющихся часовых.

Несмотря на строжайший запрет, в комнату уже дважды совались гонцы с новостями. Сперва принесли известие о том, что поиски в разоренной столице принесли улов, и сейчас в крепости присутствует не меньше дюжины уцелевших представителей Советов Гильдий и баронов из Земель Кланов, а также свитских Эртеля Эклинга. К сожалению, найти кого-нибудь из более высокопоставленных лиц королевства Пограничного пока не удалось: большинство их принадлежало к Карающей Длани и покинуло город во время общего исхода скогров.

Вторая новость звучала немного тревожней — на площади перед таверной «Корона и посох» начинают собираться горожане. Кто-то пришел в поисках своих близких, живых или мертвых, но большая часть желает знать, что станется с городом и со страной? Как оно всегда бывает, уже сыскалась пара-тройка крикунов, твердящих, мол, Вольфгард обречен, а спятившие оборотни непременно вернутся довершать начатое. Усилиями брата Бомбаха и его паствы подобные разговоры немедля пресекаются, но всем-то рот не заткнешь…

На оба известия король Аквилонии дал один и тот же ответ: «Пусть обождут».

— Так мы слушаем, — Дженна Канах не утерпела, отважившись прервать затянувшееся молчание и напомнить о себе чрезмерно задумавшемуся рабирийцу. — Понимаю, мы оказались в таком положении, когда излишняя торопливость чревата гибелью, но медлить тоже никак нельзя. Ты вроде собирался поделиться с нами своими догадками и планами?

— Да, госпожа, — кивнул Хасти. — Итак, повторюсь: возлагать вину за случившееся только на принца Коннахара не имеет смысла. Он действовал так, как полагал нужным — и вдобавок его поступки частенько бывали предрешены не им. Теперь я понимаю, что наш общий знакомый и друг, герцог Пуантенский, предпринял верные шаги, стараясь, чтобы о происшествии в Рабирийских горах стало известно как можно меньшему числу лиц. Самые невероятные и лживые слухи лучше, чем сплетни о причастности к случившемуся наследника Аквилонии. Хорошо бы, если его пребывание в Холмах вообще осталось неизвестным, но мы-то знаем, как быстро разносятся дурные вести… Через седмицу, то есть к одиннадцатому дню нынешней луны Стена вокруг Рабиров падет, и в этот день я предпочел бы быть там.

— Я тоже, — буркнул Конан, прикидывая, сколь разнообразные кары обрушит на предприимчивого отпрыска и всех, кто попадется под руку.

— Однако прежде необходимо как-то облегчить участь обитателей Пограничья, — магик побарабанил пальцами по столу. — Разрешать политические тяготы — не мое призвание, и я даже не рискну давать какие-то советы. В моих возможностях — использовать Силу вот этой побрякушки, — он указал на переливающийся Алмаз, — для усмирения разгулявшегося Проклятия Безумца. Она по-прежнему могущественна и она почти ровесница Исенне Аллериксу… я бы сказал, чуточку старше. Если все пройдет удачно, принцесса Ричильдис сможет в ближайшем же будущем покинуть леса и вернуться домой. Сожалею, что я не познакомился с вашей дочерью раньше. Похоже, она обладает поразительным талантом к управлению могуществом Природы.

— Последний раз ты удостоил Тарантию своим посещением ровно семь лет назад, — желчно напомнила королева. — Дис тогда едва-едва научилась говорить и бегать на собственных ногах.

— Когда ты собираешься колдовать? — задал более практический вопрос правитель Аквилонии. — Как мы узнаем, получилось у тебя что-то толковое, или нет? Что, это твое Проклятие перекинется в облако зловонного дыма и помчится туда, откуда взялось — в Рабиры? Озимандия твердил, якобы его невозможно уничтожить, ты заявляешь прямо противоположное…

— Проклятие никоим образом не мое, а почтенный Озимандия совершенно прав, — возразил Хасти. — Оно действительно неуничтожимо.

Правда, теперь мы располагаем возможностью перемещать его с места на место. Неточный, ненадежный, но все-таки способ борьбы. Проклятие не амулет и не заколдованное кольцо, его в Закатный Океан не выкинешь, некого там проклинать. Куда прикажешь его переместить — в Зингару? В Кхитай? В Пиктские Пущи? Всюду живут люди, ничем не заслужившие Кары Безумца.

— Ну так зашвырни его за Граскааль, в славную Халогу, — подсказала Зенобия, без особого, впрочем, воодушевления.

— Дженна, Дженна! Надеюсь, ты пошутила. Это был бы не слишком достойный поступок, — укоризненно заметил рабириец. — Мне тоже претят средства, коими добивается своих целей Белая Рука, но ведь не настолько! Нет, попробуем иначе: нынешней ночью, как только стемнеет, я попытаюсь уменьшить тягу Проклятия к, если так можно выразиться, бренному существованию. В чем-то оно похоже на опаснейшую живую тварь, и отчаянно хочет быть, подчиняя все новые и новые души. А я попробую его… заморозить, что ли, погрузить в спячку… Вы можете спросить, отчего я не сделал этого раньше. Отвечу: я пытался, и у меня не получилось. Я силен, но не всемогущ, и моих сил неизменно оказывалось недостаточно.

— Теперь есть это, — он указал на сияющий Жезл, — и есть твоя дочь, Конан, чьи способности вселили в меня надежду на благополучный исход. Маленькая госпожа Ричильдис неведомым мне способом вынудила Кару Рабиров задремать. Из рассказов очевидцев следует, что с появлением принцессы одержимые жаждой убийства оборотни уподобились обычным прирученным животным. Однако таковыми они останутся только до тех пор, пока жива Ричильдис. Рано или поздно она уйдет по пути всех смертных, а Слово останется здесь, на этой земле, среди попавшей под его власть Карающей Длани…

— И все повторится заново, — завершил недосказанную фразу варвар. — Думаю, я понял хотя бы часть из того, что ты тут наговорил. Хотя во многое не могу поверить.

— У меня есть свидетель, — магик едва заметно хмыкнул. — Баронетта Айлэ.

— Не сомневаюсь, — отмахнулся король Аквилонии. — Главное, чтобы у нее достало ума держать язык за зубами. Я еще потолкую с ней, с Конни и с Леопардом — дайте мне только до них добраться. Когда, говоришь, нужно успеть в Рабиры? Через восемь дней? Если гнать без передышки, окольными дорогами — управимся. Йен, тебя не зову — ты позарез необходима мне в Та-рантии.

Зенобия озадаченно склонила голову набок, но решила пока ничего не уточнять. Замыслы, приходившее в голову ее супруга, сперва частенько представали невыполнимыми, однако всегда приносили желаемые плоды — шла ли речь о делах королевства или мелких семейных заботах.

— Между прочим, Хасти, тебе обязательно нужно ворожить именно посреди ночи? — осведомился Конан. — День или вечер тебя никак не устроят?

— Не устроят, — отрезал рабириец. — В конце концов, есть нерушимые правила, которые обязан соблюдать даже я. Мне потребуется время на подготовку и, возможно, помощь уважаемого Озимандии, а также Тотланта и… М-да, на его ученицу теперь рассчитывать не приходится. Ладно, обращусь к барышне Монброн — все-таки она дочка волшебника и обладает кое-какими нужными знаниями, — Хасти поднял со стола маску и принялся возиться с ремешками, прилаживая ее на законное место. — Могу я попросить разрешения удалиться? Я еще собирался проведать Эртеля Эклинга — мне сказали, Проклятие скверно отразилось и на нем.

— Да, куда уж сквернее, — сочувственно подтвердила Дженна. — Госпоже эш\'Шарвин пришлось даже запереть его в заколдованную клетку…

Тщательно упрятав сверкающий Жезл в деревянную резную шкатулку, магик прошествовал к дверям. У порога запнулся, вспомнив о чем-то недоговоренном, и обратился к Зенобии с неожиданным вопросом:

— Дженна, а когда именно родилась принцесса Ричильдис?

— Хм… На Охотничью луну 1303 года по счету Аквилонии, — удивленно откликнулась женщина.

— Проще говоря, рождение Дис пришлось на первое осеннее полнолуние, когда завершается сбор урожая и начинается охотничья пора, — дополнил слова жены Конан, тяжеловесно выбираясь из-за стола. — Поэтому мы и дали ей такое имя — Йен в детстве слышала от деда или от бабки: мол, в Полуночных лесах обитает богиня Ригельда, покровительница всякого зверья, вроде бритунийской Бикканы. Подгадали с имечком, нечего сказать… Вот что, пойду-ка я с тобой. Гляну, как там поживает Эрт.

— Гильдейцы ждут, — нахмурилась госпожа Зенобия. — И терпение обывателей тоже имеет пределы.

— Тогда почему бы тебе не пойти и не успокоить их, дорогая? — вкрадчиво предложил аквилонский монарх. — У тебя это замечательно получится, особенно если тот блажной митрианец, что сам не свой до умрунов, возьмется перелагать твои речи на язык вольфгардского простонародья.

— Не собираюсь, — отрезала Дженна Канах.

— Шагу на двор не сделаю, потому как чувствую

— у тебя уже созрел какой-то хитрый план. Ты прав, простецы подождут — в конце концов, они нам кое-чем весьма обязаны… Хасти, а почему тебя так интересует дата рождения Ричильдис? Хочешь составить ее гороскоп? Или это имеет какое-то отношение к тому, что стряслось в Вольфгарде?

— Еще не знаю, — честно признался маг из Рабирийских холмов.



* * *



Подвал, где в течение нескольких дней содержали изловленных скогров и который по воле случая стал местом заточения короля Пограничья, не претерпел почти никаких изменений. Само собой, отсюда убрали тела надзирателей, погибших от когтей взбесившихся оборотней, заперли на засовы пустые камеры и приставили тройку сменяющихся караульных за присмотра за особой Его величества Эртеля Эклинга.

Коронованная особа по-прежнему находилась за решеткой, по прутьям которой безостановочно скользили изумрудные и голубовато-желтые искры, напоминавшие рой жуков-светляков. В данный миг Эртель пребывал в облике зверя — крупного волка седой масти с бурыми и серебристыми подпалинами. Животное, положив длинную морду на лапы, с покорно-унылым видом вытянулось подле решетки, освещенное неверным отблеском магических огоньков и вставленного в кольцо факела на стене. Компанию ему составляли достопочтенный месьор Озимандия, придворный маг Трона Льва, и сидевшая на корточках светловолосая девица, похожая на уроженку Асгарда.

Рядом с девушкой стоял чугунок, до краев полный мясных обрезков — судя по всему, она пыталась уговорить зверя поесть, но пока ничего не добилась.

Заслышав шаги спускавшихся но узкой лестнице людей, волк приподнял голову, мимолетно блеснул на вошедших холодной желтизной зрачков и отвернулся. Волшебники обменялись сдержанными кивками — хотя Озимандия и Рабириец не враждовали, особой приязни друг к другу они тоже не испытывали. Девица, звавшаяся Нейей Равартой и еще недавно всерьез подумывавшая о возможности сменить родовое прозвище на имя «госпожи Эклинг», продолжала вполголоса увещевать своего друга, заверяя его, что она давно все простила и более на него не сердится. Ответом ей служил тонкий скулеж — будто мокрым пальцем провели по натянутому бычьему пузырю.

На подошедшего сбоку короля Аквилонии девушка вроде бы не обратила внимания, однако когда тот протянул руку к решетке, негромко предостерегла:

— Не трогай. Жжется.

— Эрт, — окликнул давнего приятеля Конан, припомнив, что в звериной ипостаси дети Карающей Длани не теряли способности понимать человеческую речь. — Эртель! Ты меня слышишь? Ну оглянись же!..

Зверь не шелохнулся, только густая шерсть вдоль хребта чуть взъерошилась да дрогнули кончики ушей.

— Он не хочет говорить, — удрученным шепотом посетовала Нейя. — Или не может. И есть не хочет, — девушка снизу вверх покосилась на киммерийца. Тот выглядел не то озадаченным, не то изрядно обеспокоенным.

— Неплохо сработано, — одобрительно заметил Хасти, сперва пошептавшийся о чем-то с насупленным Озимандией, а теперь изучавший клетку, сооруженную меж толстых каменных колонн. — Однако я берусь разрушить ее без особенных последствий для замка… Конан, ты хочешь что-то спросить?

— Он превратится обратно в человека? — осведомился варвар.

Рабириец слегка подался вперед, будто прислушивался к очень тихим или отдаленным звукам, жестом призвал всех хранить молчание, и, постояв так с десяток ударов сердца, разочарованно развел руками:

— Нет.

— Вообще никогда? — искренне ужаснулся король Аквилонии. Нейя Раварта покачнулась, судорожно прижимая ладонь к губам и едва не потеряв шаткого равновесия. Озимандия пробормотал что-то сочувствующее, а поскольку старый чародей не оспаривал заявления собрата по ремеслу… — Эрт до конца жизни останется волком?

— Я бы не торопился использовать столь однозначные слова, как «навсегда» или «никогда», — обнадежил собеседников магик. — Однако до конца этого лета — или, возможно, года — Эртель Эклинг утратил возможность говорить и ходить на двух ногах. Проклятие Исенны сделало обитающего в его сознании Зверя слишком могущественным и злобным. Зверь почти убил сосуществующего рядом с ним человека, чему вольно или невольно помешала Ричильдис. Застряв между половинками своей души и растерявшись, Эртель предпочел укрыться в шкуре животного. Сейчас это — волк. Терпимо относящийся к людям, но все-таки оставшийся прирученным лишь наполовину лесной зверь. Время, когда он был человеком, стало для него вроде причудливых сновидений, хотя он вроде бы сохранил обрывки воспоминаний о близких ему людях. Считай, что он был серьезно болен, и теперь будет постепенно выздоравливать. Сколько времени это займет — кто знает?

— Говорят же, что Карающая Длань — не люди с даром становиться животными, а звери, иногда оборачивающиеся людьми, — проворчал себе в бороду Озимандия. — Но госпожу Раварту он явно признал, только не хочет этого показывать.

— Так выпускать его? — Хасти потряс кистями, несколько раз быстро сжав и разжав пальцы, и сделав такое движение, будто вращал невидимое лезвие.

— Сколько времени тебе понадобится? — ответил вопросом на вопрос Конан. — Колокол? Больше?

— Гораздо меньше. Госпожа, ты не могла бы отойти в сторонку? — с этими словами рабириец слегка пристукнул согнутым пальцем по засову клетки, а затем стремительно вычертил около него в воздухе причудливый знак, призрачно сиявший несколько мгновений, прежде чем исчезнуть. Волк вскочил на ноги, боком отступив в центр клети и сжавшись в напряженный комок тугих мышц. Животное угрожающе скалило зубы, словно готовясь к драке.

Танцевавшие на прутьях огоньки внезапно налились ярким багрянцем, затем все разом вспыхнули, ровно догорающие угли в костре. Раздался звонкий щелчок, с каким переламывается стальной клинок, и одна сторона решетки исчезла начисто, будто растворившись в воздухе.

Едва это случилось, волк прыгнул. Прыжок был столь быстр, что никто даже охнуть не успел — только киммериец схватился за кинжал, да еще одноглазый маг легко взмахнул рукой, словно отгоняя комара. Громадный зверь, захлебнувшись свирепым рычанием, застыл в паре локтей над земляным полом, как муравей в куске янтаря, схваченный неведомой силой, не в состоянии пошевелить хотя бы лапой.

Нейя запоздало отшатнулась от оскаленной пасти, побелев как полотно. Конан тихонько выругался.

— А он опасен, — равнодушно заметил рабириец. — Кстати, Конан, он ведь целил в горло именно тебе, и никому иному. Интересно, с чего бы? Тебя это не удивляет?

— Удивляет, — буркнул варвар. — Еще как удивляет. Какого лешего, Эрт? Ты же меня понимаешь, я вижу. А, приятель? Ну, чем я тебе не угодил?..

В желтых глазах волка светились злобные огоньки.

— Понимает, похоже, — пробормотал киммериец, протягивая руку к косматой волчьей морде. Однако то же самое заклятье, что удерживало волка в неподвижности, остановило руку Конана в дюйме от вздыбленной серой шерсти. — Хасти, есть способ сделать его менее… кровожадным? Он понадобится мне прямо сейчас, и, клянусь Кромом, я не хочу, чтобы старый добрый Эрт кого-нибудь прилюдно загрыз.



* * *



Покуда киммериец пропадал в подземелье вольфгардской цитадели, ее обитатели, те, что не были заняты разного рода неотложными хлопотами, могли наблюдать занятное действо, происходившее на замковом дворе. Повинуясь приказу Конана, здесь собирались все оставшиеся в городе дворяне, немногочисленные уцелевшие вельможи из свиты Эртеля, а также гильдейские и цеховые старшины.

Зрелище и впрямь было презабавное, в особенности для утонченных аквилонцев. Местная знать, мятущаяся на ступеньках широкой лестницы, ведущей в королевские покои, повадками более напоминала купеческое толковище на средней руки ярмарке. Придворные, среди коих имелся министр двора и хранитель Большой Королевской Печати, трое баронов из Земель Кланов, а также несколько лиц рангом пониже, с нарочитым пренебрежением поглядывали на группу гильдейцев, возглавляемую старшиной Торговой Палаты Вольфгарда. Те и другие спесиво от ворачивались от цеховиков. При этом, если учесть бурные события двух последних дней, большая часть вольфгардской аристократии облик имела, мягко говоря, живописный.

Например, лорд Варлен, министр двора, когда запылали торговые ряды, пребывал в самой гуще толпы у Бронзовых ворот. От огненной гибели вельможу спасла лишь глубокая канава, в которой стоячая вода смешалась с дешевым вином, льющимся из разбитых бочек. Конечно, перед тем, как представить пред королевские очи, его вымыли и на скорую руку переодели, однако богатый пурпурный камзол с золотым шитьем был Варлену явно велик, а что до запаха, то собеседники министра старались держаться от него подальше и против ветра. Старшина Цеха Медников половину прошедшей ночи провел с оружием в руках, вместе с десятком мастеровых и двумя дюжинами горожан обороняясь от скогров в укрепленном хранилище цеховой казны. Теперь, с обгоревшей рыжей бородой, располосованным лицом и рукой на перевязи отважный ремесленник являл собой весьма колоритную фигуру, тем более что до сих пор не расстался с тяжелым тесаком, подвешенным к наборному серебряному поясу. Некоторые благородные месьоры своим обликом напоминали лихих зингарских корсаров или удачливых грабителей с большой дороги — именно такое впечатление создавали толстые золотые цепи и роскошные пояса в сочетании с грязными лицами, изодранными камзолами и осовелыми взглядами из-под покрасневших век.

— …Его Величество повелели ждать, — уже в пятый или шестой раз, но с прежней непреклонностью повторил гвардеец в черных с серебром латах отборной аквилонской сотни. Редкая цепочка Черных Драконов с мечами наголо перекрывала доступ к массивным двойным дверям, ведущим в покои. Впрочем, похоже, постоянное беспокойство со стороны кучки вольфгардских дворян и немногочисленных вельмож изрядно надоело даже закаленному воину. Когда очередной проситель, нервно теребя на шее витую золотую цепь с гильдейским знаком, пожелал узнать, отчего аквилонский монарх томит в неведении благородных месьоров, «дракон» промолчал и только мрачно посмотрел сверху вниз на гильдейца.

Должно быть, тот уловил в его взгляде нечто крайне неприятное, ибо переменился в лице, попятился и постарался побыстрее затеряться среди своих.

Собственно, говоря о сильном волнении среди собравшихся, Дженна Канах немного преувеличивала. Знать, ожидающая внутри замковых стен, переносила ожидание стоически. Нетерпение, смешанное с тревогой, конечно же, присутствовало, причем среди носителей золотых поясов это нетерпение подогревалось криками, время от времени доносящимися из-за стен. Там на площади перед «Короной и посохом» собралась в ожидании новостей толпа горожан численностью не менее пяти сотен, и в этой толпе бродили самые невероятные слухи. Одни говорили, что дочка

Аквилонского Льва увела чудовищных скогров в Ронинский лес, другие — что она ведет их к Соленым Озерам, где и потопит. Третьи утверждали, что она вовсе никакая не принцесса, а воплощение самой Лесной Девы — Викканы. Четвертые же полагали, что именно Ричильдис Канах повинна в обрушившемся на Вольфгард бедствии…

— Ибо сказано пророками: се, грядет дева младая, обликом невинна, и орду поведет за собой, и пройдет от Граскаальских гор до Последнего Океана, сея всюду смерть и запустение! И ни сталь, ни огонь, ни отвага героев, ни мудрость магов не станут преградой Великой Стае, покуда не умрет последний из живущих в мире! Падут народы, разрушатся царства, настанет конец времен… — приплясывая на ступеньках «Короны и посоха», вопил сорванным дрожащим голосом неряшливый толстяк с безумным взглядом, в котором никто из прежних знакомцев не признал бы почтенного Юшту Далума. Большинство людей от него шарахались, но находились и те, что прилежно внимали безрассудным речам, и число таких слушателей потихоньку росло. Толстяк вещал примерно с четверть колокола, потом сквозь толпу протолкался кряжистый мрачный митрианец в сопровождении двух гвардейцев и без единого слова врезал проповеднику промеж глаз тяжелым кулаком. Гвардейцы подхватили обмякшее тело и деловито уволокли вслед за братом Бомбахом. Толпа расступалась перед ними за два шага.

В Цитадели сипло взревели церемониальные фанфары.

По главной лестнице, сноровисто пробираясь между беседующими дворянами, взбежал запыхавшийся человек в одежде королевского герольда. Он что-то шепнул начальнику караула, и гвардейцы, повинуясь отданной команде, вложили мечи в ножны и освободили проход.

— Его величество король Аквилонии, владыка Трона Льва Конан Канах велит благородным месьорам проследовать в Круглый Зал! — надсаживаясь, прокричал герольд. Благородные месьоры, негромко и тревожно жужжа, покорно потянулись в распахнувшиеся двойные двери.

Куранты Оленьей башни пробили один раз.

…Круглый Зал с самого начала задумывался как место для всяческих совещаний с присутствием большого количества людей и ничем не отличался от подобных ему в любой из многочисленных королевских резиденций Хайбории. Это помещение, в самом деле круглое, поскольку находилось на втором ярусе одной из башен, с удобными дубовыми скамьями вдоль стен и возвышением напротив входа — где стоял, разумеется, трон монарха и, чуть пониже, кресла доверенных советников — могло вместить человек восемьдесят. Солнечный свет проникал сюда через витражи в многочисленных высоких окнах, между которыми висели искусно вытканные гобелены офирской работы. При Эртеле этим залом, светлым и просторным, но чересчур пустым и гулким, пользовались нечасто, предпочитая роскошный Тронный Зал для особо торжественных случаев и уютный Малый Зал — для приватных бесед.

Оказалось, что некоторые места на скамьях уже заняты. Чинно сложив руки на золоченых жезлах с навершием в виде солнечного диска, сидели восемь высших служителей митрианского ордена во главе с Верховным Жрецом. Поодаль от них перебирала янтарные руны пожилая настоятельница общины Сестер Викканы, в традиционном венке из омелы и простом холщовом одеянии — известная всей столице Матушка Линнор. Косясь на священнослужителей с некоторым изумлением, приглашенные вельможи расселись по своим местам, стараясь быть поближе к трону, но строго соблюдая при этом ту же манеру — дворяне рядом с дворянами, купцы с купцами, отдельно цеховики и главы гильдий. Они приготовились было к новому утомительному ожиданию, однако, едва последний из благородных месьоров опустился на пыльное сиденье, оглушительный звук рожка вновь заставил всех вскочить. В зал вошел Конан Канах, король Аквилонии.

Его шаги гулко прозвучали под полукруглым сводом. Следом шли еще трое. Высокая светловолосая девушка, всем без исключения присутствующим прекрасно знакомая, поскольку не раз во время королевских приемов Эртеля Эклинга стояла по правую руку от его трона — Нейя Раварта. Она выглядела изможденной, словно после долгой болезни. Рядом с ней шагала личность еще более странная на столь высоком собрании — звонарь из храма Митры, что на Ветреном Холме, брат Бомбах, снявший наконец кольчугу, но не озаботившийся вменить истрепанную и местами порванную рясу на что-либо более подобающее случаю. Самым загадочным казался третий из странной свиты — одноглазый верзила под стать самому Конану, чьи длинные седые волосы были небрежно схвачены на затылке плетеным ремешком, а лицо скрыто под маской из мягкой коричневой кожи. Стоило ему, шедшему последним, перешагнуть порог, как двери Круглого Зала захлопнулись за его спиной, и трое Черных Драконов с бесстрастными лицами и обнаженными мечами встали на караул.

Киммериец на сей раз был без кольчуги и оставил за дверью свою великолепную секиру, ставшую в последнее время почти неизменной его спутницей. Тяжелый венец аквилонских владык, представляющий собой настоящий шедевр и украшенный бесчисленным множеством самоцветов, остался, разумеется, в Тарантии, в королевской сокровищнице, однако в волосах Конана блестело яркое золото — походная корона, витой обруч с рубинами и алмазами чистейшей воды. Конан уверенно поднялся на возвышение и сел на трон, прежде занимаемый исключительно владыками Вольного Пограничья — при этом по залу, где даже легкий шепот звучал совершенно отчетливо, пронесся тихий шелест удивленных и недовольных голосов.

Утвердившись на троне и возложив руки на золоченые подлокотники, король Аквилонии обвел испытующим взглядом вольфгардскую знать, смиренно ожидавшую разрешения садиться — лишь высшие жрецы, согласно этикету, имели право сидеть в присутствии коронованных особ. Этот взгляд, пристальный и одновременно насмешливый, не спеша скользил по лицам вельмож, и мало кто выдерживал безмолвное состязание дольше трех ударов сердца. Один за другим надменные аристократы и тертые интриганы отводили глаза, начинали смотреть в пол или склонялись в неловком полупоклоне. Почти всякий под взглядом киммерийца ощущал мгновенное желание преклонить колени пред великолепным седовласым гигантом в сверкающем венце, желание тем более неуместное, что монарх Аквилонии в Пограничье, разумеется, никакой законной властью не обладал. Дольше прочих продержался лорд Варлен, министр двора. Однако в конце концов потупился и он.

Матушка Линнор, лицом и фигурой более похожая на добрую бабушку из большой крестьянской семьи, в ответ на королевский взгляд застенчиво улыбнулась и поклонилась монарху. Настоятель Темпер, Хранитель Огня, Верховный Жрец митрианского ордена, напротив, смотрел на киммерийца с явным вызовом и единственный из всех не отвел глаз. Конан нахмурился.

— Вы можете сесть, — сказал он наконец.

Спутники варвара повели себя по разному. Монах, явно чувствуя себя неуютно, примостился на краешке одного из стоявших на возвышении кресел. Нейя по привычке встала сперва рядом с троном, но, опомнившись, поспешно отошла и присела на покрытую ковром каменную ступеньку, иногда обводя собравшихся диковатым взглядом только что проснувшегося человека. Зато одноглазый выглядел совершенно непринужденно. Устроившись в кресле военного советника, он с блаженным вздохом откинулся на высокую спинку, вытянул ноги в видавших виды сапогах, будто уставший с дороги путник, и даже прижмурил глаз, блестевший сквозь круглое отверстие в маске — ни дать ни взять, собрался немного вздремнуть.

— Я, Конан Канах, волею богов и людей властитель королевства Аквилония и ныне единственный представитель высшей власти на земле Пограничья, — тяжело начал киммериец, когда перестали шуршать одежды, смолкли покашливания и перешептывания и под сводами Круглой Залы повисла полная тишина, — собрал вас, родовитых и знатных, наделенных богатством и правом принимать решения, дабы судить, кому занимать отныне место сие.

Могучая ладонь короля-варвара крепко пристукнула по подлокотнику трона, будто поставив точку в краткой вступительной речи. При необходимости Конан умел излагать свои мысли четко, гладко и ясно.

— До сего дня корона Пограничья принадлежала Карающей Длани, военная же мощь зиждилась на союзе с двергами. Однако дверги ушли, и неизвестно, вернутся ли вновь. Во что превратились принадлежащие к Карающей Длани, вы видели. Итак, я говорю вам, лучшие люди королевства Пограничного: у вас нет более короля и нет наследника, и не сыщется силы оборонить свой край от скогров. Засим я, Конан Канах, король Аквилонии, — присутствующие в зале затаили дыхание, — беру земли Пограничья под свою руку и под защиту легионов своих, и объявляю их протекторатом Трона Льва, со всеми вытекающими отсюда для жителей сих земель привилегиями и повинностями. Если найдутся среди вас несогласные с таковым решением, пусть поднимут свой голос против прямо сейчас. За время ожидания собравшиеся успели обсудить и такой поворот событий, оттого заявление Конана не стало неожиданностью. Едва киммериец закончил, как со своего места воздвигся настоятель Темпер, едко осведомившись:

— Как понимать: «нет короля»? А что же сталось с законным монархом, с Эртелем Эклингом?

— Я мог бы сказать, что он погиб или ушел со скограми, — медленно произнес Конан. — Но это не было бы правдой. Сейчас вы увидите вашего прежнего короля.

Двери зала распахнулись. В зал вошел сотник Галтран, за ним двое гвардейцев — они с трудом удерживали растяжки, с которых, придушенно рыча, силился сорваться матерый волк. Перекрывая звериное рычание и испуганные возгласы вельмож, прозвучал голос киммерийца:

— Вот он, Эртель из племени Карающей Длани. Обращение постигло и его, но нам удалось удержать его в замке… скорее по случайности, чем намеренно.

Короткое замешательство среди собравшихся, и Верховный Жрец запальчиво выкрикнул:

— Откуда нам знать, что это — король Эклинг? Может, эту тварь доставили прямиком из Ронинского леса? Или отыскали на псарне?

Волк рванулся в сторону говорящего так, что едва не повалил обоих гвардейцев.

— Я подтверждаю, — Нейя Раварта откинула с бледного лица прядь волос. — Я тоже принадлежу к Карающим. Это Эрт… король Эклинг.

— Я тоже подтверждаю, — подал голос брат Бомбах. — Я видел, как он… обратился. Стигийская магичка успела запереть его в подземелье, и я оказался рядом.

— А поведай-ка нам, как ты оказался в подземельях! — вскричал Темпер, тыча в монаха узловатым пальцем. — Ежели кому неведомо, то сие есть звонарь из храма на Ветреном Холме, известный неумеренным к вину пристрастием и буйным нравом, коему лишний раз приврать — что сплюнуть! Что же до госпожи Раварты, так сами взгляните — бедняжка еле на ногах держится и вроде бы не в себе! Можем ли мы доверять ее свидетельству, братья?

— В подземелье я попал за изничтожение оплота гиперборейского чернокнижия и вижу в том не вину, но доблесть немалую! — взревел Бомбах, также вскакивая. — Касательно короля Эклинга сказал я вам чистую правду, в чем клянусь именем Митры и святостью Его! Вы же, отец настоятель, отсиделись в храме, покуда я вместе с братьями единоверцами стоял на стенах против тварей ночных! И скажу я вам, только тем все мы спаслись, что королевская дочка, дитя малое, себя за нас скограм на растерзание отдала и свела их прочь из города, да жива ли она теперь, неведомо!

— Ею закончилось, да не с нее ли началось?! — брызжа слюной, возопил Верховный Жрец.

В Круглой Зале сделалось шумно. Половина присутствующих повскакала с мест, наперебой выкрикивая вопросы и протесты. Волк остервенело рвался с привязи, на узком лице настоятеля Темпера блуждала ехидная улыбка, Нейя Раварта сжалась в комочек, испуганно закрываясь руками. Однако крики стихли мгновенно, когда король Аквилонии, стремительно встав во весь свой немалый рост, гаркнул, будто на поле боя:

— Тихо! — и, когда в наступившей тишине все лица обратились к нему, продолжал негромко и зловеще, чеканя каждое слово:

— Если вы забыли, как вести себя в присутствии короля — пускай не вашего пока что — я напомню вам, месьоры. Я приказываю вам сесть и впредь, если желаете что-то сказать, отрывать свое благородное седалище от скамьи не иначе как с моего позволения. Когда говорит один, остальные молчат. Это приказ короля. Нарушивший его повинен смерти, и мои гвардейцы исполнят приговор немедля. Ясно? Галтран! Уведите Эрт… волка. Я готов выслушать вас, благородные месьоры, но если кое-кто путает портовую таверну с залом собраний, то и я забуду об этикете и поступлю с нарушителем по-варварски. А теперь говорите. По очереди. Да не забывайте представляться, незнакомых лиц я здесь вижу втрое больше, чем знакомых.



* * *



— …Они, конечно, еще покуражились для виду, набивая цену и торгуясь за каждую мелочь. Местный Верховный Жрец метал громы и молнии, обвиняя сестренку Дис в самом наичернейшем ведьмовстве, а отца — в попытке узурпировать власть. Насчет последнего он почти угадал, но тут с почтеннейшим священнослужителем приключилась досадная неприятность, — Лаэг злорадно хихикнул. — Он так надсаживался, ратуя за справедливость, что его дряхлое сердечко не выдержало. Старика хватил удар — прямо посередине речи. После чего благородные дворяне как миленькие кинулись приносить присягу верности, едва ли не отпихивая друг друга локтями. Твой знакомец, этот жуткий магистр колдовских искусств с одним глазом, сидел, ровно в балагане на лицедейском представлении, — вертевшийся в большом деревянном кресле подросток весьма схоже передразнил Хасти Рабирийца, заменив кожаную маску подвернувшимся под руку шелковым платком, — и только эдак укоризненно покачивал головой, дивясь падению людских нравов.

— Так Пограничье теперь отходит к Аквилонии? — недоверчиво переспросила Айлэ диа Монброн. Пожалуй, баронетта могла считаться единственным человеком, умудрившимся остаться в стороне от захлестнувших Вольфгардскую Цитадель треволнений, поскольку она благополучно проспала едва ли не до пятого вечернего колокола.

Разбудил ее Лаэг Канах, бродивший по замку в поисках собеседника, на которого можно обрушить ворох потрясающих новостей. По мнению наследника Трона Льва, Айлэ как нельзя лучше подходила на эту роль, поскольку не знала о событиях в королевстве Пограничном ровным счетом ничего. К тому же Лаэг рассчитывал сперва изрядно повеселиться и аккуратно пристроил рядом со спящей девушкой маленькую оранжево-коричневую змейку.

Надежды не оправдались, хотя Айлэ и вскочила, будто ошпаренная, ощутив шарящий по ее лицу сухой язычок пресмыкающегося. Но, изловив скатившуюся на пол змею и рассмотрев ее, баронетта Монброн уверенно заявила, что крапчатые полозы совершенно безвредны, и где это Его высочество умудрился разжиться животными, не водящимися нигде, кроме Сухметской долины в Стигии?

— Они не мои, — признался Лаэг, указав на деревянный ящик, над которым покачивались еще две узкие головки. — Это собственность госпожи эш\'Шарвин, здешней придворной волшебницы. Как они угодили ко мне — запутанная и

печальная история. Рассказать? — вкрадчиво предложил он.

— Конечно! — согласилась Айлэ, прекрасно осведомленная о способности среднего отпрыска аквилонского короля разузнавать любые тайны и секреты.

Повествование и в самом деле получилось захватывающим и длинным, причем некоторую часть действа принц Аквилонии и баронетта Монброн могли видеть собственными глазами — достаточно выглянуть в окно и прислушаться к выкрикам герольдов у ворот крепости, в очередной раз извещавших горожан о том, что земли Пограничья объявлены протекторатом Трона Льва, а непосредственное управление ими доверено Высшему Совету во главе с лордом Варленом. Столица переводится на военное положение, спустя самое большее две седмицы аквилонские легионы прибудут в Вольфгард для защиты населения от возможного нашествия скогров. До их прибытия город в случае надобности обороняется силами народного ополчения под командованием капитана замковой стражи Илека и сотника аквилонских Черных Драконов Галтрана… Все это, разумеется, временно — лучшие маги денно и нощно будут доискиваться причин постигшего Пограничье бедствия и способов его устранения, а также возвращения законного короля Эртеля в человеческий облик.

— Даже если Эклинга и превратят обратно в человека, короны ему больше не видать, — на удивление проницательно для своего возраста

заметил Лаэг. — В лучшем случае, будет доживать век в звании великого протектора, постоянно оглядываясь на Аквилонию. Сама знаешь, папенька никогда не возвращает обратно того, что однажды угодило ему в руки. Присоединение Пограничья — его давняя и самая задушевная мечта. Он столько здесь прожил и пережил, что порой зовет этот край своим вторым домом. К тому же он считает, будто таким поступком выполнит свой долг перед покойным Эрхардом. Матушка сразу заявила, будто с самого начала ожидала подобного безумства. По ее мнению, недостает только тряхнуть стариной и возвратить стране древнее название, данное когда-то переселенцами из Нордхейма.

— Аиргеда, Край Хмурых Лесов, — припомнила Айлэ. — Но еще неизвестно, как примут подобное известие в Бельверусе — там наверняка сочтут, что у них больше прав на эту землю. Мол, они ближайшие и наилучшие соседи, никогда не отказывали бедному Пограничью в помощи и поддержке, и триста лет тому даже пытались сделать его местом для ссылки, что закончилось всеобщим бунтом… Так что же сталось с Эртелем?

— Пока ничего, — развел руками мальчик. — Сидит на цепи в пустой конюшне, бросается на любого человека, вокруг суетятся госпожа Раварта, Озимандия и одноглазый магик… Кстати, он заходил сюда, пока ты спала — я имею в виду одноглазого, не волка. Настоятельно требовал передать, чтобы к седьмому вечернему колоколу

ты непременно явилась в Волчью башню. Он намерен учинить ритуал по избавлению оборотней от Проклятия. Все имеющиеся в крепости маги призваны в помощь. В том числе и ты. Будешь держать приклад для волшбы, всякие там лягушачьи косточки и сушеный мох с черепа висельника, а в случае необходимости — давать отпор местному гонителю чернокнижников.

— Случаем не тому ли боевому митрианцу преклонных лет? — догадалась баронетта Монброн, бывшая свидетельницей недавней баталии между звонарем и странным человеком, в самом деле похожим на восставшего из гроба мертвеца.

— Поднимай выше, — Лаэг сдавленно захрюкал. — Отец решил, что лучшей замены почившему Первосвященнику не найти, и своей монаршей волей произвел брата Бомбаха в Хранители Огня… Вернее, настоятельно присоветовал его кандидатуру собравшимся жрецам. Те согласились с поразительной готовностью. Новоиспеченный Верховный Жрец заикнулся было возразить, но на него уже нахлобучили тиару, сунули в руки пастырский посох и турнули проповедовать перед толпой обывателей под стенами замка. Святой отец не подвел, доходчиво растолковав пастве, что все перемены свершаются для их же блага. Мол, покровительство Аквилонии всяко лучше новых раздоров и грызни за трон, от которых равно страдает и благородное сословие, и простой люд. Благоприятное впечатление от его речей слегка подпортил шумный скандал между придворным волшебником и его ученицей.

Ссорились они прямо на верхней галерее: месьор Тотлант кричал, мол, женщины способны думать только об одном и ему жаль, что он тратил время и свои познания на столь неблагодарную особу. Госпожа Ренисенб в ответ заявила, будто он никогда не уделял ей должного внимания, не ценил ее чувств, и она счастлива избавиться наконец от подобного зануды — скверного волшебника и никуда не годного мужчины. Тут он попытался дать ей пощечину, а она швырнула в бывшего наставника тем, что подвернулось под руку, и убежала. В руках она держала этот самый ящик, — мальчик щелчком отправил обратно змейку, слишком далеко выбравшуюся из коробки, — и, само собой, бедные твари разлетелись по всей лестнице. Слуги наотрез отказались ловить ползучих гадов, и угадай, кто прыгал по ступенькам, заглядывая в трещины и переворачивая каждый камень? Одну я все-таки упустил, но прочим сбежать не удалось. Пошли, вернем зверушек законной владелице.

— Кстати, не подскажешь: что намерен предпринять Его величество в связи… ну, с тем, что здесь случилось? — осторожно заикнулась Айлэ, идя вслед за отпрыском Аквилонской фамилии по гулким и пустынным коридорам Цитадели.

— Завтра днем он уезжает на Полдень, — принц не удержался от того, чтобы изобразить откровенно фальшивое сочувствие к судьбе старшего брата: — Папенька отправляется в поход за головой наследника. Ты и этот жуткий одноглазый маг едете вместе с ним. Болтаться тебе и

Конни на одной веревке, если только король не задумает доставить вас в столицу, дабы учинить показательное судилище. Матушка с уцелевшей свитой возвращается в Тарантию, а меня, как единственного уцелевшего отпрыска Аквилонской фамилии, повезут следом за ней в дорожном сундуке, обмотанном для надежности цепями.

Баронетту слегка передернуло. В легкомысленной болтовне Лаэга — и это уже не раз подтверждалось — словно в шелухе, всегда скрывались крупицы истины. Чего бы она ни отдала, чтобы узнать, что обрушившееся на Рабирийские холмы бедствие понемногу стихает, а с Коннахаром и остальными все благополучно! Как они, должно быть, перепугались, обнаружив исчезновение не только Хасти, но и баронетты Айлэ… Только бы Конни не пришла в голову мысль отправиться искать ее… Впрочем, он просто не в силах совершить подобной глупости, пока Холмы находятся под защитой Стены Мрака. Это даже к лучшему, а то с наследника Трона Льва вполне станется влипнуть в очередную авантюрную историю. Пусть все идет своим чередом. Рано или поздно правитель Аквилонии сменит гнев на милость и простит сына. И, если расчеты Хасти оправдаются, в скором времени несчастное Пограничье тоже сможет вздохнуть свободнее.

Попытки Айлэ утихомирить разыгравшееся воображение и въедливо напоминавшую о себе совесть особого успеха не принесли. Она старательно вертела головой по сторонам, разглядывая замок (после увиденного в Заповедном Краю двергская постройка показалась ей слишком громоздкой и приземистой), краем уха прислушивалась к разглагольствованиям своего юного спутника, поддакивая, удивленно ахая или хихикая в нужный момент, и все никак не могла успокоиться. Что-то витало в воздухе. Скверные предчувствия, причин которых она не могла понять. Они пронырливыми тенями шныряли по углам, заставляя баронетту встревоженно оборачиваться при каждом подозрительном шорохе. Спаслась Айлэ только тем, что, вкупе с увязавшимся следом Лаэгом, отправилась на поиски Эллара.

Одноглазый захватил в свое пользование площадку на вершине Волчьей башни, отведенной под жилье королевских магиков, и оживленно хлопотал над приготовлениями к грядущей церемонии. Девицу Монброн немедля привлекли к полезному делу, поручив ей вычертить на гладких плитах основу для пентакля. Крутившийся под ногами аквилонский принц заявил, что желает помогать, завладел тонким шнуром и какое-то время помалкивал, прилежно размечая по указаниям Айлэ будущую окружность. Завершив труды, Лаэг уселся на каменной голове ящера, украшавшей парапет башни, и громким театральным шепотом осведомился: будут по ходу обряда приносить кого-нибудь в жертву или хотя бы выкликать демонов?

Хасти оторвался от штудирования толстенного фолианта, целую кипу коих магики принесли с собой на открытую всем ветрам площадку, неодобрительно зыркнул на подростка и поинтересовался, откуда подрастающее поколение набралось таких глупостей касательно магического ремесла.