Сказочный вид пальмы на вершине утеса над морем в Намчхоне так и хотелось запечатлеть на фотографии. Я подумал, что брату, когда он окажется там, тоже трудно будет удержаться и не щелкнуть затвором фотоаппарата.

Ехать я, мягко скажем, не хотел, но меня вдохновляла мысль, что лучше места, чтобы возродить в брате желание фотографировать, не найти. Однако мне так и не удалось ничего выяснить о предстоящей поездке в Намчхон, и меня беспокоило и страшило то, что нас там ждет.

На протяжении всего пути до Намчхона, который занял около четырех часов, брат не проронил ни слова. После очередного приступа он еще больше замкнулся в себе. Он избегал встречаться со мной взглядом. Забравшись в машину, он сразу закрыл глаза, притворяясь спящим. Но забыться в автомобиле, несущемся на полной скорости, не так-то просто. Брат все время вертелся. Скорее всего, он заметил сумку с фотоаппаратом на кресле рядом со мной, однако виду не показал. Мне не терпелось поговорить с ним. Я знал кое-что, о чем брат не догадывался. Во-первых, два дня назад я ездил в город, где живет Сунми, встречался и разговаривал с ней, узнал о мужчине, который приходил в ее квартиру ночью. Во-вторых, я ездил в Намчхон и видел мать. Однако я молчал. Я не знал, когда лучше рассказать ему обо всем, но чувствовал, что сейчас не время.

Приехав в Намчхон, я позвонил по телефону, который накануне продиктовала мне мать. Подошел какой-то мужчина, попросил минуту подождать и позвал ее.

— Вы где? — спросила она, взяв трубку.

Я прочитал вслух название большого здания, которое видел перед собой. Мать стала объяснять, как нам добираться. Но я знал дорогу и слушал ее вполуха. Она сказала остановиться около утеса, с которого открывается вид на море.

— Там и ждите.

Я сделал так, как она велела.

— Ого, красота-то какая, — припарковавшись, сказал я брату.

Он прищурился, глядя на расстилавшееся перед нами море.

— Так это здесь, — услышал я его голос.

Первое, что пришло мне в голову, — он заранее знал, зачем и куда мы едем, а может быть, даже бывал тут раньше. Однако я сразу отмел эту мысль. Не получал же он, как я, заказа следить за матерью.

Она ждала нас — я заметил, что ее лицо сильно осунулось за последние дни. Мы открыли двери машины, и я вышел наружу, однако мать смотрела на меня совершенно безучастно. Казалось, она глубоко задумалась о чем-то, словно не до конца пришла в себя после какого-то потрясения. Мне вспомнился вчерашний день, как я подсматривал за ней, обнаженной, и я отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Доставая из багажника инвалидную коляску, я нарочито громко сказал:

— Мы приехали.

Казалось, мать только тогда заметила это. Я приподнял брата и усадил его в коляску. Мать подошла сзади, чтобы везти его. Я закрыл багажник, водительское окно и с фотоаппаратом в руках пошел за матерью, которая катила коляску к тропинке, ведущей наверх. Немного пройти в этом направлении — и будут видны утес, дом и пальма. Наверное, пора было что-то разъяснить нам с братом, но у матери было такое странное выражение лица, что я не решался заговорить с ней. Брат, кажется, тоже. Он оглядывался на меня, будто желая, но не решаясь что-то сказать.

Чем круче становилась дорога, тем медленнее получалось везти коляску. Я взялся за ручку коляски и сказал матери:

— Может, я?

Она посмотрела на меня, будто удивляясь, что я был там, с ними.

— Кихён, ты… — не сказав ничего больше, она отвернулась. Капельки пота стекали по ее лбу.

— Что? — переспросил я. — Мне что, нельзя с вами?

Мне показалось, мой вопрос прозвучал бестактно. Матери, похоже, мои слова тоже резанули слух.

— Да нет, можно — неуверенно проговорила она.

Было видно, что обо мне она в тот момент вообще не думала, и мне было тяжело это принять. Это было на нее не похоже.

Прежде чем она продолжила говорить, я взялся за ручку коляски.

— Я повезу, — с силой толкнув вперед коляску, сказал я. — А ты объясни мне, где мы и зачем.

Постояв на месте в нерешительности, мать сделала несколько шагов вперед и осторожно спросила, говорил ли мне что-нибудь отец. Мне вспомнился вчерашний разговор о тайной жизни растений, но, понимая, что мать спрашивает не об этом, я ответил, что ничего не слышал от него.

— Думала, он скажет… — недовольно пробормотала мать.

Я хотел было упомянуть, что отец, кажется, собирался что-то сказать, но осекся. Вчера мне могло это лишь показаться.

— Мы идем на встречу с одним человеком, — заговорила мать после небольшой паузы.

Однако тут она поставила очередную точку и молча пошла дальше.

На этот раз брат не выдержал и спросил:

— Кто он?

— Это будет ваша первая встреча с ним, — дрожащим голосом отвечала мать.

— Кто это? — снедаемый любопытством, повторил я.

— И этот человек уже умер, — голос матери по-прежнему дрожал.

— Да кто он? — Казалось, брат, задавая вопрос, в нетерпении встанет с кресла.

Так, мы по очереди спрашивали мать об одном и том же, как будто это было единственное, что мы хотели узнать. Я понимал по голосу, что брат что-то предчувствует. Показалось море. Блестевшее серебристыми чешуйками, едва помещавшееся в берега, холодное, дикое море. Море, в котором отражались небеса. И пальма — устремленная ввысь, врезавшаяся в небосвод. Брат восхищенно вскрикнул, прикрыв рукой лицо, словно ослепленный увиденным.

— Где мы? — схватившись за голову, будто не веря своим глазам, спросил он.

Мне подумалось, что не зря я взял фотоаппарат. Мое сердце сильно билось, ведь я надеялся убедить его снова фотографировать. Но я понимал, что не надо спешить. Нельзя заставлять его. Я остановился, мать тоже. Оторвав взгляд от бескрайнего моря, мы посмотрели на пальму. Прикрыв глаза рукой, как будто ее слепил яркий свет, мать украдкой смахнула слезу и спокойно сказала:

— Он посадил это дерево, тот человек…

20

Он посадил это дерево, тот человек… Мать начала говорить, но остановилась. Сомнения и нерешительность не дали словам вырваться из ее уст. Казалось, она столкнулась с проблемой, которой всегда хотела избежать. Казалось, она вынуждена была сделать какое-то неловкое признание. Первое, что пришло мне в голову, — мать, вероятно, ждала сочувствия от меня и брата, но на самом деле это было не так. Мать прекрасно знала, что есть чаша, которую хочешь, не хочешь, а приходится испить до дна, и эта чаша — собственные жизнь и судьба. Она решилась на то, что так долго откладывала, и не нуждалась теперь в нашем одобрении. Она не знала, хватит ли нам терпения дождаться слов, вставших у нее комом в горле, однако отказываться от уготованного ей креста, точнее от креста, который выбрала в каком-то смысле она для себя сама, мать не собиралась.

Что вертелось у нее на языке, хотел бы я знать. Но вытягивать из нее то, что ее мучило, было бессмысленно. Я это очень хорошо сознавал, брат, кажется, тоже. Мы терпели затянувшееся, гнетущее молчание, как испытание нашей готовности услышать ее признание. Не прерывая долгой тишины, мы показывали, что способны принять все, что бы ни сказала мать.

Вдруг она села на землю, будто лопнула струна, натянутая у нее в душе. Зашелестела примятая густая трава, похожая на отглаженную ткань рами[2]. Мать приложила руку ко лбу, словно у нее закружилась голова, и тихонько застонала. Какое-то предчувствие заставило меня интуитивно сжать ручку коляски покрепче. Я поглядел вдаль. Перед нами был врезавшийся в небосклон зеленый ствол пальмы. Экзотическое растение придавало фантастический вид побережью.

— Как же вам сказать…

Мать была сама не своя. Однако меня это не смутило, потому что, очевидно, она была готова, наконец, начать свой рассказ. Я не ошибся. Она собиралась с духом, чтобы избавиться от тайны, иглой засевшей в ее горле.

— Я впервые встретила его, когда пришла на работу в «Одуванчик», — через силу заговорила мать. Начав так, она без обиняков дала понять, что было причиной ее нерешительности и колебаний. Она заговорила вслух о той части своей жизни, которую таила ото всех, — а может быть, не о части только, но обо всей своей судьбе. «Какова часть — таково и целое» — это выражение как нельзя лучше подходило к ее ситуации. Рассказать о прежде сокровенном, пусть даже это всего лишь эпизод, не намного проще, чем поведать историю всей своей жизни. Ведь та часть, которая скрыта от посторонних глаз, обычно оказывается важнее остального. То, что мать до того как стать владелицей «Одуванчика», работала там официанткой, было известно всем. А вот то, что она встретила там мужчину, который посадил эту пальму, не знал никто.

— Мне тогда было двадцать лет, — проговорила мать.

Она взглянула на небо. Брат смотрел на землю, а я — на морскую гладь. Мы все старались не встречаться глазами. Мы были похожи на подозреваемых, которые предстали перед судом, чтобы услышать приговор. Не только мать, но и мы с братом. Причем я и брат даже в большей степени. Когда мать начала говорить, у меня екнуло сердце. Что это значит? Ей было тяжело рассказывать нам о своей тайне, но с чего у меня оборвалось все внутри? Почему? Не потому ли, что мной овладело предчувствие, будто слова матери касаются не только ее судьбы? Будто ее слова — это еще и приговор для нас с братом?

— Мне тогда было двадцать лет, я еще не освоилась в городе, не знала жизни, — проговорила мать и прибавила. — Я жила по законам собственной совести.

Дед, отец матери, не заработал за всю жизнь ни копейки и все грезил о тех временах, когда достоинство человека измерялось степенью напыщенности и высокомерия в обращении с подчиненными; он только и делал, что читал, пил горькую или играл, а последние годы бродяжничал где-то, так и не узнав о смерти собственной жены, и, в конце концов, совсем больной оказался на руках у дочери, которой тогда не было и двадцати лет — когда мать рассказывала о своем отце, у нее в глазах стояли слезы. Она вспомнила о нем, чтобы мы узнали, какие обстоятельства сопутствовали ее приходу в «Одуванчик». Дед со своей болезнью свалился как снег на голову, когда мать еще училась, и чтобы заработать на пропитание и жилье, она вынуждена была давать частные уроки для глупого, избалованного лентяя — сынка одного нувориша. Если бы она тогда отказалась от своего отца, ей не пришлось бы бросать учебу, но отвернуться от него было во сто крат тяжелее, чем остаться без образования. Мать говорила, что, наверно, если бы он был здоров, она и не подумала бы что-то делать для него, а еще, что если бы ей хватило духу поступить по своему желанию, она отвергла бы его, даже больного — но это была неправда. Она старалась жить по совести. Она сама так говорила. Мир, в котором мы живем — это плод работы нашего сознания, и человек не может преступить законов, царящих в его собственной душе.

Но у матери не было денег. Единственными богатыми людьми из ее окружения были родители того самого глупенького лентяя — ее ученика. Находясь в безвыходном положении, она решилась просить помощи у них. Однако она понимала, что это будет непросто. Хотя последнее время их бесталанный сынок стал получать оценки получше благодаря занятиям с ней, вряд ли стоило рассчитывать на то, что они просто так дадут ее денег.

— Мы очень сочувствуем вам.

У матери подкосились ноги, когда она услышала эти слова от хозяина — слишком очевидно было, что в них не было ни капли сочувствия. Однако его жена, внимательно осмотрев девушку с головы до ног, вдруг сказала, что есть способ помочь ей, и осторожно, будто не договаривая чего-то, предложила:

— Не хотите поработать в нашем ресторане?

До этого мать понятия не имела, чем занимаются хозяева. Ей было все равно, и она не спрашивала. Она поинтересовалась, что это за ресторан, но было понятно, что ответ не повлияет на ее решение. Ей нужны были деньги, остальное не имело особого значения. А тут, как манна небесная, у нее могли появиться не только деньги, но и работа.

— У нас большой ресторан в центре города. «Одуванчик». Туда кто попало не ходит, это ресторан класса люкс, посетители — только влиятельные и богатые люди. Нам бы хотелось, чтобы у нас работал человек, которому мы можем доверять, как вам, ну, а уж насчет оплаты не волнуйтесь…

Хозяйка на все лады расхваливала мать и в итоге предложила одолжить ей определенную сумму, которую мать должна была постепенно вернуть, работая у них в ресторане. «Этого хватит и на то, чтобы заплатить за лечение вашего отца, и на то, чтобы снять двухкомнатную квартиру» — заботливо говорила хозяйка. Никогда матери не приходилось столько раз повторять слова благодарности, как в тот вечер.

Неделю спустя мать начала работать в «Одуванчике»: в течение первых двух месяцев она просидела за кассой, рассчитывая посетителей. Для «человека, которому можно доверять», работа, состоявшая в том, чтобы предъявить счет и получить деньги, была слишком простой, даже комфортной, не занимала много времени, но за такую работу и платили мало. Того, что удавалось заработать, не хватало даже отцу на лечение, не говоря уже о выплате процентов хозяйке. О том, чтобы вернуть деньги, и говорить было нечего. Наоборот, долг все рос и рос.

Вот тогда и выяснилось, чего не договаривает хозяйка — она объяснила матери, что те девушки, которые прислуживают посетителям за столом, зарабатывают очень хорошо. Хозяйка ее не обманывала. Таким девушкам лучше платили, а главное — они получали хорошие чаевые от богатых и важных клиентов за то, что составляли им компанию во время их посиделок. Чаевые в ресторане, действительно, были гораздо больше зарплат. Болтали даже, что у одной из девушек таким образом появилась квартира. Все ей завидовали, а она сама ничего не отрицала, так что, видимо, это были не просто слухи. Матери такой способ заработка не нравился. Однако дед до сих пор лежал в больнице, нужно было за него платить, а сбережений у нее не было. Необходимость заработать деньги любым способом так сильно угнетала ее, что в конечном итоге выбора не осталось. Проработав три месяца на кассе, она начала прислуживать гостям за столом. Ей тогда было двадцать один.

21

Тогда, в двадцать один год, она повстречала в «Одуванчике» мужчину. Сначала она не знала, кто это. Посетители ресторана не особенно интересовали ее. Шанса узнать о нем не предоставлялось, а специально она никогда не расспрашивала о том или ином клиенте.

Люди, приходившие с ним, обращались к нему «господин секретарь». Это ей ни о чем не говорило. Она понятия не имела, где работают люди с такой должностью, да и не хотела знать. Он был одним из постоянных клиентов ресторана — не более того.

Однако с некоторых пор он стал обращать на нее внимание. Каждый раз, приходя в «Одуванчик», он звал ее. Он и до этого часто посещал ресторан. Поэтому нельзя было сказать, что он приходит специально, чтобы ее увидеть. По крайней мере, сначала. Обычно он появлялся в компании приятелей, они ужинали, выпивали и через пару часов уходили. Несколько раз он засиживался за полночь, но такие случаи были исключением из правил. Когда он начал посещать ресторан чаще обычного, в этом не было ничего особенного. Так бывало и раньше. Он то появлялся каждый вечер, то по полгода о нем ничего не было слышно. Однако до сих пор он никогда не приходил в ресторан выпить один. И такая перемена не могла не оказаться в центре всеобщего внимания — таким образом, сначала хозяева и работники ресторана, а потом и постоянные посетители узнали, кто был всему причиной, и мать стала объектом для черной зависти и сплетен.

Он был очень немногословен. Любил выпить, но ни разу не был пьян. Она наполняла его рюмку, он отпивал по чуть-чуть и наливал ей тоже. Однако никогда не заставлял ее напиваться. В любом состоянии он держал себя в руках. Это выгодно отличало его в глазах матери от надоедливых клиентов, которые, напившись сами, пытались напоить ее и вели себя по-хозяйски развязно. Они с матерью почти не разговаривали. Он спокойно ужинал или выпивал, посматривая на нее, а потом говорил, что ему пора и уходил. Иногда он приходил всего минут на двадцать — и вовсе не из-за срочных дел. В таких случаях он с самого начала рассчитывал, что скоро уйдет, — он забегал просто посмотреть на мать. Конечно, он этого не говорил. Однако мало кто еще не понял, что он специально выкраивает минуты, чтобы встреться с ней, а уж в «Одуванчике» об этом знала каждая душа.

Он ничего от нее не требовал. Не делал ничего такого, что раздражало бы ее. Если бы он напивался и ныл о своей любви, ее сердце бы не дрогнуло. Стремясь заслужить расположение девушки, которая ему нравилась, он вел себя так, будто ничего не знает и никогда даже не слышал о других мужчинах, которые бывают здесь и позволяют себе вольности по отношению к ней. Самое большее, на что он мог решиться, когда, выпив, бывал особенно весел, — это положить голову ей на колени. Между ними возникла симпатия, и она не возражала. Когда он клал голову ей на колени и безмятежно закрывал глаза, то становился похож на ребенка. Всегда напряженное выражение на его лице уступало место умиротворению. А она проникалась сознанием собственной значимости от того, что этот замотанный, вечно недосыпающий мужчина отдыхает лишь рядом с ней. Когда он пробуждался после получаса сладкого сна, она, видя его счастливое лицо, чувствовала, как ее тоже захлестывает счастье. Она узнала, что такое поддержать другого в минуты слабости.

Так к ним пришла любовь. Как набухают почки весной — незаметно, постепенно. Любовь ли это? Но если нет, то что же?

Как-то вечером он пришел в «Одуванчик» один. Насколько помнила мать, тогда впервые он появился в ресторане навеселе. Он стоял на ногах, но язык у него заплетался. В таком состоянии он вошел, сел и заказал выпивку. Мать сказала, что он уже и так хорошо выпил сегодня и больше пить не стоит, но он упорствовал. В тот раз он почему-то вел себя необычайно нервно.

— Хватит уже, — говорил он. — Я что, похож на клоуна, на марионетку? — кричал он. — Юнхи, Юнхи, — бормотал он. Так называли мать. Это имя дали ей в «Одуванчике». Сейчас так никто уже к ней не обращается. Ее настоящее имя — Со Ёнсук. — Юнхи, когда напротив сидишь ты, как же я жалею обо всем… больше я не буду тряпкой…

Она не могла ничего понять, потому что не знала, о чем он вообще говорит. Мать хорошо помнила, как, обращаясь к ней, он вдруг так крепко стиснул ее руку, что у нее онемела ладонь.

Вскоре, однако, он не выдержал и свалился на пол. Мужчина, который ни разу даже не пошатнулся в ее присутствии, напился так, что не устоял на ногах. Правда, мать подозревала, что его подкосила не столько выпивка, сколько что-то другое. Обрывки фраз, которые он произносил, пока еще был в сознании, наталкивали на определенные мысли. Она уложила его к себе на колени. Прошло около получаса, но он не просыпался, как обычно бывало, а мать была не в том положении, чтобы дерзнуть разбудить его самой. Но и позволить ему дальше спать у себя на коленях она не могла. Мать расстелила в комнате матрас и уложила его. Сняла с него костюм, носки, ополоснула водой его ноги. В этот момент, омывая его взопревшие ступни, она вдруг четко осознала, как любит этого человека. Мать не знала, каким он был с другими людьми, но с ней он был так безгранично слаб и доверчив, что, казалось, ему в каком-то смысле нужнее ее поддержка и защита, чем ей — его, и это разбудило ее чувство. Ей было все равно, насколько он был влиятелен и какое положение занимал в обществе — рассказывая все это нам с братом, мать говорила твердо, будто отвечая на допросе.

Утром, открыв глаза, он сел на постели и некоторое время собирался с мыслями. Мать рассказала, что сначала он не понял, где находится, но через мгновение на его лице отразилось смущение. Он принял из рук матери поднос с завтраком, но не притрагивался к еде. Он о чем-то напряженно думал, и мать не решалась с ним заговорить. Ей показалось, что лучше уйти, и она тихонько попятилась к дверям, но он окликнул ее:

— Юнхи.

Рассказывая нам свою историю, мать произнесла собственное имя тихо, будто разговаривая сама с собой — казалось, голос того человека до сих пор звучал у нее в душе. Много лет назад его голос коснулся ее имени с безграничной нежностью, и теперь она, в свою очередь, хотела ласково дотронуться до голоса, который так говорил с ней когда-то. Нечто большее, чем просто мягкость, звучало в нем. Он заставил ее содрогнуться, как от удара тока. Какое-то предчувствие пригвоздило ее к земле. Повернувшись к нему вполоборота, она ждала его слов. Но он не спешил продолжать. Повисла тишина, ей было тяжело дышать. С чего бы девушке, которой едва минуло двадцать один, задыхаться, если не от охватившего ее душу предчувствия, если не от мучительного ожидания слов, которые готовы были слететь с его губ, и которые она знала заранее? Наконец он решился:

— Ты не могла бы уделить мне немного времени?

Она не отвечала, он тоже не продолжал. Но он смотрел на нее, так искренне ища согласия, что она поняла — предчувствия не обманули. Почему-то в его глазах ей почудилось отчаяние зверя, загнанного на край пропасти. Если сейчас она откажет (хотя этого не могло быть), ему останется только броситься в бездну. Она поспешно закивала, смущенная его отчаянным взглядом. Он поблагодарил и поднялся на ноги.

— Пойдем, — взяв ее за руку, сказал он твердо, будто на что-то решившись, и она, подхваченная течением событий, не вырывая руку и не спрашивая, куда он идет, последовала за ним.

22

Сидя на заднем сиденье рядом с ней, он объяснял водителю, как ехать. Она все пропустила мимо ушей, потому что ее интересовал только конечный пункт их поездки. Мать не ожидала, что они не только покинут Сеул, но даже доедут до южной оконечности полуострова. Она не понимала, куда они направляются, намерения его тоже были неясны. Ей ничего путного не приходило на ум, единственное, о чем она догадывалась, что у него есть какая-то цель. Она могла только быть рядом с ним — остальное было не в ее силах. У нее не было даже минутки, чтобы предупредить коллег о своем уходе, да и просто элементарно попрощаться. Она чувствовала, что сама судьба, которую она не могла отвергнуть, призвала ее, и не ошибалась.

Даже зимой в Намчхоне было тепло. Он говорил, что в этих местах не увидеть снега.

— Потому что здесь никогда не бывает морозов.

Солнце грело не по-зимнему, будто подтверждая его слова. Они гуляли по берегу, греясь под солнечными лучами. Им не было холодно.

— Здесь мы в раю, а не на земле, — говорил он.

Она кивала, думая, что его слова не так уж далеки от истины. Повсюду, словно доказывая его правоту, цвели полевые цветы. Лиловых оттенков. Остановившись около одного из таких цветочных ковров, он сказал:

— Здесь даже зимой все цветет.

В его словах не было ничего странного. Не могло быть. Все, что он говорил, казалось ей непреложной истиной.

— Кроме меня, никто не знает об этом месте, — сказал он еще. — Ведь я уже говорил, что, когда ты здесь, то находишься не на земле. Этого места не существует для мира людей, ну чем не рай?

Слова того человека живы в душе матери до сих пор. Не значение слов и фраз, сказанных им, отозвались в ее сердце, но его искренность.

Недалеко оттуда была деревня, где он родился. Но там, где они находились в тот момент, никто не жил, и некому было засеивать поля и разбивать огороды. Он рассказал, как в детстве поднимался в горы искать дрова и подолгу сидел тут. Еще он говорил, что здесь всегда тепло и удивительно тихо даже в самые ветреные дни. Говорил он и о том, как хорошо было, забравшись на вершину, смотреть оттуда на море, и, как будто по волшебству, становилось спокойно на душе, стоило только прийти сюда. Он признался, что, бывая здесь, каждый раз думал, как будет здорово построить тут дом и поселиться насовсем. Что несколько лет назад ему вдруг вспомнились эти детские мечты, и он приехал сюда. Он рассказал, что здесь ничего не изменилось с тех пор, как он был ребенком, и что построив тут дом, он сделал это место навеки своим и только своим, поэтому, когда ему хотелось ненадолго исчезнуть, он, будто умирая на несколько дней, запирался тут, где никто не мог настичь его, потому что «этого места не существует для мира людей».

Вдруг он тихо прошептал:

— Будешь жить тут со мной?

Мать запомнила, что в тот момент он казался особенно расстроенным и печальным. Она медлила с ответом не потому, что не поверила ему (это было невозможно — фантастичность места, особое состояние от того, что они одни в этом ирреальном пространстве, сообщало им непоколебимую веру в происходящее; может быть, он был женат, может быть, у него семья — это вопросы из другой жизни, дела реальности; но они были не на земле, вне их привычного бытия; они были в том месте, которого «не существует для мира людей», тут не возникало вопросов), она просто не ожидала от него таких слов. Если бы он спросил еще раз, она, наверно, ответила бы. Но он не считал нужным переспрашивать. Он застыдился того, что сейчас сказал — это было очевидно. Он вдруг почувствовал, что в их ситуации его слова звучали пошло. Достаточно было и того, что он стал смешон, один раз сказав их.

Не дожидаясь ответа, он протянул ей руку, и она словно приросла к его ладони. Говорили их тела. Говорили предельно правдиво и ясно. Невозможно сказать точнее. Невозможно сказать честнее. Когда он обнял ее, она не почувствовала постороннего прикосновения. Рядом с ним она была свободна, будто он был частью ее самой. Два тела стали совершенством благодаря друг другу.

— Аристофан считал, что любовь заключаются в непреодолимом желании и стремлении двоих соединиться в одно целое, которое существовало изначально — сказал он, обнимая ее так крепко, будто пытался зарыться в ее тело. — Это было в «Пире» у Платона.

Она внимала его словам.

— Раньше у человека было два лица, по две пары рук, ног, глаз, два детородных органа. Но люди враждовали с богами, и Зевс, хорошенько подумав, решил разделить человека на две половины, — продолжал он.

— Поэтому люди ищут свою любовь — чтобы найти потерянную половинку. Чтобы вернуть прежнее тело, вернуть прежнюю душу, стать, как прежде, целостными… — предположила она.

— Это конечная цель любви. Однако непросто найти ту самую, свою половинку. Поэтому не так много на свете счастливых, — сказал он, нежно поглаживая ее длинные волосы.

— Я сейчас счастливее всех, — застенчиво прошептала она.

Легкая улыбка заиграла на его губах. Он стал одним целым с ней, и это, казалось, был единственно верный способ доказать, как он счастлив. Он был с ней, чтобы достичь целостности, что была у человека когда-то, она была с ним, чтобы вернуть свое прежнее тело. Их тела слились в экстазе, и теперь разум был всего лишь второстепенным дополнением к телу, ибо лишь тело в тот момент давало знание, которое было истиной.

Тут мать прервала рассказ и вздохнула так тяжело, словно ей не хватало воздуха. Не знаю, что чувствовал в тот момент брат, а меня мучила жажда. Я посмотрел в небо. Солнечный свет слепил. Я закрыл глаза. Белые круглые букашки закружились передо мной. Что такое говорит мать? Я не мог прервать ее. Теперь мое отношение к происходящему изменилось. Признание было не ее долгом, а ее правом. Ее исповедь скорее налагала определенные обязанности на нас с братом. Это перед нами стояла задача выслушать мать. Не знаю, как брата, а меня смущало, что я должен делать это. Если бы только было возможно, я остановил бы ее. Но я понимал, что не имею права так делать. Я взглянул на мать и брата. Он по-прежнему молчал и не сводил глаз с ледяной глади блестевшего серебристыми искрами, стесненного берегами моря. Мать невидящим взором смотрела в пустоту. Ее взгляд был устремлен в сторону пальмы. Несложно было догадаться, что она пытается укрыться в том времени, что уже давно прошло.

— Он мечтал жить здесь. Мне не хочется уезжать отсюда, — говорила она, будто оказавшись во сне.

Зима, матери двадцать один — она не сознавала, какой период своей жизни проживает, да это было и не нужно. Время стояло на месте. Она помнит, что не заметила, как долго они пробыли здесь тогда. Существование там, где время не двигается, — вне обстоятельств. Потому что в таком существовании не хватает широты. А с одной долготой не построить систему координат. Как говорил ее любимый, они находились где-то вне реальности, вне земного мира.

Но в какой-то момент время, покинувшее это место, вернулось, чтобы проникнуть обратно, и, замерев, внезапно снова начать свой бег. Случилось то, что заставило их вспомнить — они живут на земле, где нет мест, которых «не существует», и выход за пределы реальности — не более чем мечта.

Подъехала черная машина, которая везла их сюда. Несколько мужчин в черных костюмах вышли оттуда и вежливо обратились к ее спутнику. Они что-то участливо говорили ему. Было очевидно, что они пытаются в чем-то убедить его, но в чем? Водитель, который привез мужчин в черном, стоял в стороне с таким выражением лица, будто он совершил страшное преступление и ему положена смертная казнь. Он не смел даже взглянуть на спутника матери. «Простите меня», — сказал он ей и отошел, низко опустив голову; она догадалась, что произошло. У водителя не было выбора. Вряд ли можно было обвинить его в том, что он показал, куда привез своих пассажиров, этим мужчинам, сломавшись под градом вопросов. Но для них двоих хуже этого и придумать нельзя было. Упрямство ее любимого в итоге было сломлено силой. Его чуть ли не на руках внесли в машину. Ее тоже усадили в салон.

Машина направилась к Сеулу. Город был сердцевиной той реальности, о которой они забыли. Сидя в машине, он крепко сжимал ее руку. Она смотрела на него горящим взглядом. Она готова была услышать любые слова из его уст. Она не понимала, что происходит, но что бы там ни было, — она на его стороне. Кажется, теперь она пошла бы за ним даже на смерть. Она так глубоко и горячо верила в него.

Сидя в мчащейся к реальности машине, он, будто признавая, что до этого жил бессмысленной, поддельной жизнью, сказал ей:

— Ты была бы очень удивлена, если бы узнала, чем я занимаюсь и как живу. Но теперь этому конец. Юнхи, ты моя единственная надежда.

Ей о многом хотелось спросить, но она не говорила ничего. Вместо этого, она положила голову ему на грудь, словно показывая свое безграничное к нему доверие. Ее на самом деле меньше всего интересовали политические интриги. Единственное, что волновало ее, — этот мужчина. Своим жестом она сказала ему то, чего не нужно говорить вслух, а он без слов понял ее. Они долго молчали.

— Мне кажется, ты относишься ко мне так же, как я к тебе, а ты для меня — надежда. Я никогда не изменю своего мнения. — Единственное, что он сказал ей перед тем, как она вышла из салона автомобиля.

И еще — поблагодарил ее. Услышав слова благодарности, она заплакала. Он протянул ей платок. Она вытерла слезы и скомкала платок в руке. Она не знала, что это было начало долгой разлуки. Было, правда, что-то на уровне предчувствий. Мать помнит, как машина скрылась из виду, а слезы все лились из глаз, и сдержать их никак не удавалось. Помнит, как взорвалось что-то внутри, и на нее нахлынуло тяжелое, неотступное чувство тоски; как она, несмотря на все старания, не могла удержаться и плакала — сначала тихонько, и слезы тонкими ниточками бежали по ее щекам, но чем дольше она плакала, тем сильнее сотрясали ее рыдания, — как она, захлебываясь в водопаде слез, в изнеможении опустилась на землю. Не было ли все это дурным предзнаменованием их несчастливой судьбы?

23

— Потом мы с ним не виделись.

Я видел, что матери тяжело говорить, слезы комом стояли у нее в горле. Мне стало страшно — вдруг она не справится с захлестнувшими ее чувствами, вдруг не выдержит и расплачется? Мне казалось, что я не смогу этого вынести.

— Не виделись… А долго вы не виделись? — поспешно спросил я, про себя надеясь, что это предотвратит ее слезы.

— До вчерашнего дня, — коротко ответила она и опять замолчала.

Я понимал, у нее на душе сейчас слишком тяжело, чтобы говорить. Я ни о чем больше не спрашивал. «Боже мой, Боже мой!» — вертелось у меня в голове. Мать посмотрела на небо и застыла, глядя вверх. Очевидно, это помогало ей совладать с тяжелыми мыслями и успокоиться. Иначе она заплачет. Я не мог избавиться от страха, что вот, сейчас она разрыдается по-настоящему. Мы с братом оба боялись этого. Но ничего не могли, кроме как надеяться на ее выдержку. В этой ситуации бесцеремонно было бы задавать вопросы. Рассказать обо всем было ее правом, а это значит, что ничего похожего на допрос или давление с чьей бы то ни было стороны и быть не могло.

Наконец, она заговорила опять.

— Он уехал и с того самого дня не приходил больше ко мне, — сказала она, но было понятно, что это не конец истории.

Он не появлялся больше в «Одуванчике». Точнее не мог. Связь с ним оборвалась полностью. Рассказывали, что его сместили с должности, больше того — что он оказался под следствием по какому-то делу и угодил за решетку. Ходили разные слухи: то говорили, что он будто бы в тюрьме, то — в больнице. Одни болтали, что он сильно болен, другие — что вообще сошел с ума. Кто-то утверждал, что он стал инвалидом, а кто-то — что уехал из страны и, что было ужаснее всего, поговаривали даже, что он умер. Но чем больше ползло слухов, тем сложнее было докопаться до правды. Были среди посетителей ресторана те, кто мог знать истинное положение дел, но они молчали как рыбы. Они не только ничего не рассказывали, но и откровенно избегали матери.

Ей удалось узнать кое-что более или менее похожее на правду только когда она была уже на пятом месяце беременности, причем узнала она все от того самого водителя из Намчхона, который привез тогда на берег моря мужчин в черных костюмах.

— Мне известно лишь немногое, — начал водитель.

Он рассказывал нерешительно, постоянно запинаясь, однако не скрывал, что относится к хозяину с почтением, уважением, сочувствием и искренней симпатией, и то, что он открыто демонстрировал подобные чувства, придавало ему благородство, о котором он сам даже не догадывался. По словам водителя, его начальнику были предъявлены весьма серьезные и опасные обвинения. Несколькими годами раньше был принят антикоммунистический закон, гарантирующий мир в государстве, свободу для граждан и запрещающий любую деятельность, связанную с коммунизмом, как угрожающую безопасности страны. Его начальник был одним из лидеров организации, которая под личным контролем президента продвигала этот закон, — похоже на злую шутку. Однако все было серьезно. Без конца повторяя, что он не знает подробностей, водитель рассказал, что шефа обвинили в разглашении государственной тайны. Он якобы стал членом экстремистской группировки, работающей в интересах Пхеньяна, и был втянут в деятельность, направленную на выполнение приказов северокорейского правительства и нарушение общественного спокойствия. Жутко было слушать слова водителя, и сердце колотилось в груди матери.

— Всего я не знаю, но говорят, ему было предъявлено такое вот обвинение, и его до сих пор не удалось опровергнуть, — неловко промямлил он на прощание и поспешил восвояси.

Спустя несколько дней в газетах появились сообщения об аресте членов неправительственной организации, состоящей из студентов и рабочих, которые подняли мятеж. В статьях о преступной группировке имя возлюбленного матери не упоминалось. Однако к добру ли это? Как и что с ним произошло, было тайной, и такая неизвестность тяготила больше всего. «Не может человек вот так взять и исчезнуть без следа», — думала она, и ей становилось не по себе от страха. Ей необходимо было увидеться с ним, ведь она носила его ребенка. Она металась туда-сюда в поисках того, кто мог бы помочь хоть что-то узнать о нем. Но все было напрасно, все источники информации о нем были до странности тщательно перекрыты.

Спустя несколько месяцев хозяин ресторана рассказал ей то, что сам слышал от надежного человека, — так больно и горько стало на душе, когда она узнала эту, единственную, новость о нем:

— Он расстался с супругой, — сказал хозяин. — Всеми своими успехами он обязан ее семье, правда, он сам всегда отрицал, что его свекор — один из влиятельнейших политиков режима, поэтому слышать-то я слышал, а вот точно ли это — не знаю. Зато что у него за женушка, знали все — вздорная, нахальная, мужа гнобила, будто он дерьмо собачье, всем известно, что она об него ноги вытирала. Ну, а что? Как к человеку относятся, так он и живет. Известное дело. Я знаю, Юнхи, ты для него не то, что все остальные. Было в нем это. Романтизм какой-то, что ли. Не знаю, стоит ли большому человеку афишировать подобную черту. А терпеть выходки жены ему стало не под силу, и он ее сам бросил. Храбрость и решительность — это все похвально, конечно, только вот кто ж от таких должностей отказывается? Честно сказать, ведь все, что умел, все, чего добился, — только благодаря ее семье. Нет, по мне, так можно и промолчать, и потерпеть нахальную бабу, но за такое место держаться. Кормушка что надо. Не понимаю я его. Это, конечно, мое мнение, мои догадки, но, похоже, его только из-за всей этой истории и прижали. Все эти нелепые антикоммунистические законы да интриги с забастовками попахивают охотой на ведьм. Ну, я так думаю. А он сам в петлю полез. Тому, кто за ниточки дергает, — оставить человека, убрать человека — тьфу, плевое дело. Захотели — сделали из него большую шишку, захотели — запрятали так, что ни одна живая душа не найдет. Уж если я знаю, что творится в политике, он-то подавно должен был понимать, на что идет! Зачем сам себе могилу вырыл? Честное слово, не понимаю. Если бы те люди знали, что ты для него значишь, тебе бы тоже несдобровать. Конечно, это только мое мнение, но, кажется, я не ошибаюсь. Завязывай с этим. Дело твое, но я тебе советую вообще забыть о нем. Он конченый человек. Считай, что труп.

Во все это было сложно поверить, но и не поверить было нельзя. Он сам полез в петлю — мать подумала о том, какую роль она могла сыграть в таком его решении, и ей стало невыносимо горько. Если хозяин своими россказнями пытался убедить ее забыть о любимом — зря.

Сказав, что это конченый человек, он только раззадорил ее. Если его прошлая жизнь завершена, то она тем более не сможет вырвать его из своего сердца. Пусть другие считают его трупом. А она считала, что это начало — ее начало, их начало. Ей столько хотелось узнать, расспросить, но отвечать было некому.

Мать помнит, как несколько раз приезжала сюда, надеясь, — вдруг он ждет ее здесь.

— Но все было напрасно.

Воспоминания матери, оплаканные уже столько раз, лились медленно и печально. Но она, как путник, который хорошо знает дорогу, не останавливалась. До тех пор, пока она не сказала, что здесь родила своего первого ребенка.

— Здесь я родила своего первенца.

Эта фраза прозвучала как зачин повествования обо всей ее жизни. Торжественно, как звучит «В начале сотворил Бог небо и землю». В тот момент, когда я услышал эти слова, горячая волна в мгновение ока разлилась по всему моему телу. Сердце до краев переполнилось умилением. Непостижимо, откуда в ее голосе эта смелость и уверенность, столь отличные от того, что мы слышали до сих пор? В ней заговорило материнское чувство. Может быть, она и сама не осознавала этого, но источник ее решимости и храбрости был в той фразе, что она сейчас произнесла. Ее слова лишили дара речи и меня, и брата — эти великие и не зависящие ни от чего слова смогли пресечь любое сомнение и любые вопросы. Смотрел ли я в тот момент на брата? Кажется, да, но факты говорят об обратном — я не помню, какое выражение лица было у него тогда. А мать? Она с самого начала не смотрела в нашу сторону. Однако теперь она не пряталась от воспоминаний, от содеянного, от того, что должно было сейчас снова ожить в ее словах. Теперь она была хозяйкой своих воспоминаний. Как моряк, который, долго борясь с волнами, ступает, наконец, на берег, с гордостью посмотрела она сначала на брата, потом на меня и повторила:

— Своего первенца.

Она могла не продолжать. В той ситуации, казалось, этих слов достаточно. Ей было, что сказать, а мы хотели еще многое услышать, но в тот момент все было бы лишним.

24

Как мы уезжали из Намчхона, как возвращались в Сеул? Те двое суток показались двумя годами, нет, двумя десятками лет.

Мы с братом воскурили благовония в усыпальнице. В обшарпанном помещении было тихо. Посетителей почти не было, а те немногие, что были там, будто договорились помалкивать. Некоторые мельком посматривали в нашу сторону и перешептывались между собой. Мать села в уголке комнаты. Она смотрелась здесь неуместно, как смотрится дерево, по ошибке пересаженное в чуждый для него ландшафт. Она чувствовала себя не в своей тарелке, ибо ее присутствие здесь выглядело двусмысленно. Она не знала, может ли занимать это место. Ей никак не удавалось собраться с мыслями — хуже того, она вообще не знала, что и думать. Ни мать, ни мы толком не понимали, имеем ли право быть здесь.

На самом деле брат был смущен и озадачен больше всех. Однако держался он гораздо спокойнее, чем я. Всегда была угроза, что у него случится припадок, поэтому я никак не ожидал такого необъяснимого самообладания с его стороны. Брат зажег благовония, долго сидел, преклонив голову в память о покойном, потом занял место рядом с матерью. Мне бросилось в глаза, что в тот момент он взял руку матери в свою. Как будто ему уже давно все было известно. Я вспомнил слова матери о «первенце», в которых была гордость, уверенность в себе, но у меня в голове по-прежнему многое не укладывалось.

Я с недоумением наблюдал, как некоторые из пришедших, узнав мать, подходили с ритуальными земными поклонами. Один из гостей привлек всеобщее внимание. Это был седой горбатый старик с морщинистым лицом. Он с первого взгляда узнал мать. Тут же подошел и, опустившись на колени рядом с ней, заплакал. Она пыталась поднять его, но он не хотел вставать. Матери пришлось сесть на пол рядом с ним.

Всхлипывая от рыданий, он говорил о том, что сильно виноват перед матерью и покойным. Он захлебывался в слезах, и было трудно разобрать его слова. Но было несложно догадаться, что он ищет прощения матери и хочет освободиться от груза вины, который уже долгое время тяготит его. Он без конца повторял, что виноват. Восклицал, что уже давно пришло его время умирать, а эта треклятая жизнь все никак не закончится. Однако он не оправдывался. «Может быть, вы и простите, но тогда, тогда — какую службу я вам сослужил!»

Мне кажется, я понял, кто это. Единственный человек, который знал о том месте в Намчхоне, которого «не существовало на земле», и где мать и ее возлюбленный были так счастливы. Это был тот, кто привел к ним других людей. Тот, из-за которого в мир чистоты, принадлежавший только им, ворвались мужчины в черных костюмах. Они заставили поверить, что рая на земле нет, и отобрали у матери ее любовь. Возлюбленный исчез, пропал без следа, тем временем у нее родился ребенок, время шло, но любимый все не появлялся. Это безупречное исчезновение не укладывалось в голове, но — что ей оставалось? — Мать смирилась и вышла замуж за другого. Прошло еще много времени, десятки лет, и вот она вновь встретила своего любимого в том самом месте, вне реального мира.

— Этот господин недавно сообщил мне обо всем. Пригласил сюда… — обратилась к нам мать.

Бедный старик заплакал еще горче, будто из всех грехов, совершенных им за всю жизнь, этот был самым тяжким.

— Я еще раньше сообщил бы вам, да господин настрого запретил мне делать это, приказал ни в коем случае вам не звонить, поэтому я… — Его душили слезы.

Старик обращался не только к матери, но и к нам с братом, и мы чувствовали себя совсем неловко.

— Он сказал, что не будет больше лечиться. И велел привезти его сюда. Где-то полгода назад это было, он говорил, что хочет провести здесь последние свои дни.

— Тридцать пять лет прошло, — грустно проговорила мать.

— Все эти тридцать пять лет господин помнил о вас, — всхлипнул старик.

— Я тоже не забывала о нем, — ответила мать.

— Все в мире поменялось, и вот, наконец, господин решил, что может вернуться на родину. Но тут ему стало только хуже. — Старик так убивался, будто хозяин заболел по его вине.

— Оказывается, он был за границей. Его выслали из страны, так что о возвращении не могло быть и речи, да и весточки о себе он подать не мог, — сказала мать, обращаясь на этот раз ко мне.

— Если бы господин умер так и не встретившись с вами, это была бы трагедия. Не мог я этого вынести. Ослушался господина, а он будто чувствовал что-то. В тот день, когда вы приехали, у него было ясное сознание — проснувшись утром, он в первую очередь попросил умыться. А потом приказал усадить его на скамью под пальмой, — рассказывал старик.

— А я и не знала, что здесь растет такая чудесная пальма. Когда я приезжала сюда несколько раз, думая — вдруг мы встретимся, то этой пальмы не видела.

— Хозяин тоже был поражен. В день нашего приезда он, увидев эту высоченную, до неба, пальму, все повторял: «Не может быть, не может быть».

— И правда, не может быть. Но дерево выросло, значит то, во что нам трудно поверить — возможно.

— В солнечные дни хозяин любил подолгу сидеть на скамье под пальмой. Он рассказал мне ее историю.

— В тот день, много лет назад, гуляя по берегу моря, мы нашли на песке диковинное зернышко, — мать смотрела по очереди то на меня, то на брата.

— Хозяин сказал, что оно попало сюда через Тихий океан из Бразилии, а может быть из Индонезии, — взволнованно заметил старик.

— Он закопал зернышко на обрыве перед домом: кажется, он хотел проверить, приживется ли это экзотическое дерево из тропиков в Намчхоне, который принадлежал нам и только нам, — со вздохом сказала мать.

Она рассказала, как тогда они замолчали, задумавшись об этом зернышке, пересекшем Тихий океан: не символ ли это их умопомрачительной любви? Они поставили свою любовь на это зернышко. Все их упования и чаяния сосредоточились на этом дереве: вырастет или нет?

— Если честно, мы не верили в то, что такое возможно, — сказала мать. — Почва тут другая, климат тоже…

Мать не закончила фразу. Почва тут другая, климат тоже, а ведь выросла огромная, до неба пальма — на глазах у матери появились слезы. «Символ любви» — надо же, я сам был растроган чуть не до слез. Теперь я понимал ту ирреальную сцену, которую видел из своего укрытия, то странное поведение матери на утесе, над которым высилось огромное дерево. Кажется, я начал догадываться, почему обнаженное тело матери, слившееся с телом больного старого человека — ноги к ногам, грудь к груди, лицо к лицу — не выглядело бесстыдным, но, напротив, казалось таким целомудренным.

На обратном пути в машине мы молчали. Мать смертельно устала, а брат, наверно, пытался собраться с мыслями. Гнетущее, тяжелое настроение овладело нами. Я вел машину, глядя прямо перед собой. Однако вести было непросто: из головы не выходил рассказ о зернышке из бразильских или индонезийских джунглей, которое пересекло Тихий океан, попало на вершину холма и выросло здесь в огромную пальму, смотревшую теперь на Тихий океан с высоты. Почва тут другая, климат тоже, а зерно несколько лет в чуждой для него земле боролось за то, чтобы дать росток. Оно не только боролось, но приспосабливалось и терпеливо ждало. До тех пор пока здешние климат и почва не стали для него родными.

Корни дерева достигают моря, которое принимает пальму в свои объятия. Нет, наоборот. Дерево обнимает море. Дерево больше и шире моря. Мне представляется, как длинные корни пальмы, уходящие глубоко под землю, простираются под Тихим океаном до самых джунглей Бразилии или Индонезии. Ни одна живая душа не знает, что каждую ночь пальма прорезает воды Тихого океана. Кощунственно было бы полагать, что это дерево не двигается, приковано к своему месту. Посмотрите на нее, на эту пальму, пересекшую Тихий океан. Разве можно говорить, что, сделав это однажды, она не сможет сделать это снова? Я думаю, что дерево перемещается, просто людям не дано это видеть. Мать и брат не могли прервать цепь моих пространных размышлений. Брат смертельно устал, а мать наверно пыталась собраться с мыслями. Гнетущее, тяжелое настроение овладело нами. Я вел машину, глядя прямо перед собой.

25

После поездки в Намчхон мы зажили каждый сам по себе. Мать с самого утра пропадала на работе и возвращалась только поздно вечером. Брат тихонько сидел в своей комнате, отец — в своей. Мы практически никогда не собирались вместе за столом. Я слышал, как домработница, которой приходилось по четыре раза на дню накрывать завтрак для каждого из нас, жаловалась, до чего же странная у ее хозяев семейка. Она была права. Хотя, если подумать, у нас в доме ничего не изменилось после Намчхона. Отчуждение и равнодушие были для нас не новостью — разве что теперь мы еще больше отдалились друг от друга. Как слой пыли в щелях рассохшейся мебели, который незаметно, постепенно становится все толще и толще, росла и пропасть между нами. То, что посторонним людям казалось странным и неестественным, для нас было совершенно нормальным и привычным.

Я внимательно прослушал сообщения, которые появились на моем автоответчике за то время, что я был в Намчхоне. Одно было от женщины, судя по голосу, средних лет, которая искала сбежавшую из дома дочь, второе — от молодого мужчины, который хотел, чтобы для него купили билеты на остров Чечжудо на рождественские каникулы. Это были потенциальные клиенты моего агентства «Пчела и муравей». Мужчина перезвонил потом еще раз, был очень рассержен, что опять никого не застал, и со словами «слышь, гребаный агент, ты вообще работаешь там или бамбук куришь?» бросил трубку.

Я горячо надеялся, что услышу голос Сунми, но увы. Не звонил и мой клиент, заказавший слежку за матерью. Я был разочарован. Похоже, ему было известно о нашей семье гораздо больше, чем мне самому, — я стыдился этого, а еще больше боялся. Нужно было выяснить, какой информацией он уже располагает и в каких еще сведениях нуждался. И что интересовало меня больше всего, так это его цели. Не верилось, что он для этого дела случайно нанял именно меня. А если это не случайность, то что тогда? Совершенно ясно, что он знал, кто я такой, знал, что я сын той самой женщины, за которой он приказал следить, притворяясь, что ему ничего неизвестно — совершенно ясно, что за всем этим крылся какой-то замысел. Не хочет ли он открыть мне что-то, известное ему самому? Но зачем? Ответ можно получить, только раскрыв тайну его личности. Вопрос «кто же этот человек» не давал мне покоя.

Но его голоса не было на автоответчике. Я ждал, что он выйдет на связь, но тщетно. Это меня раздражало, но поделать я ничего не мог.

Через пару дней автоответчик заговорил голосом Сунми. В тот момент мое сердце забилось так сильно, что сомнений не оставалось, — она все еще была мне небезразлична. Это нежеланное ощущение больно укололо меня. Я убавил звук автоответчика, опасаясь, что брат услышит ее голос, хотя это вряд ли было возможно. Мысль о том, что это личный звонок, и она хочет открыть мне душу, всколыхнула все мои бесстыдные надежды, хотя я лучше всех знал, что этого не может быть.

— Это Юн Сунми, — сказала она и на несколько секунд замолчала.

Я затаил дыхание.

— Нужно встретиться… — Она опять прервалась и после непродолжительного молчания бросила трубку, поспешно проговорив, — хотя нет, ничего не надо.

Я понимал ее нерешительность. Она набралась смелости для какого-то шага, но в последний момент ей все же не хватило духу. Я понимал, что она чувствует. Был только один способ узнать, что заставило ее позвонить — встретиться с ней. И то, что я услышал от нее при встрече, поразило меня.

В отличие от Сунми я ни секунды не сомневался в своем решении. Я еду к ней.

Выходя из дома, я записал на автоответчике номер своего мобильника. На случай, если она позвонит, пока меня не будет. Хотел избавить ее от сомнений — оставлять или не оставлять сообщение еще раз. Женщина, которая искала свою дочь, по моим расчетам, вряд ли могла позвонить дважды. Единственно — я панически боялся пропустить звонок от человека, заказавшего слежку за матерью, — и неважно, насколько мала была вероятность того, что он снова ко мне обратится. Но звонков не было — ни от Сунми, ни от той женщины, ни от моего таинственного клиента.

Сунми была в библиотеке. Когда я вошел в читальный зал, она сидела на своем месте и что-то печатала на компьютере. Она показалось мне бледной и усталой, может быть потому, что я заранее ожидал увидеть ее такой. Она как и в прошлый раз не поднимала головы. Я кашлянул.

— Ваш читательский билет, — сказала она тихо, по-прежнему не глядя на меня.

Я достал из кошелька водительское удостоверение и протянул ей. Она молча глянула на фотографию и прочла имя на документе. Я понял, что она узнала меня, заметив, как замерла над клавиатурой ее рука. Брови на ее склоненном лице слегка дрогнули.

Она отдала мне права и молча встала. Я последовал за ней. Ее спокойствие натолкнуло на мысль, что она ждала меня. Сунми зашла в служебное помещение и вышла оттуда в пальто. Я поймал себя на мысли, что это бежевое пальто очень хорошо оттеняло ее лицо, на котором, как обычно, не было ни грамма макияжа. Улицу заливали лучи солнца — казалось, что солнечный свет льется сверху через решето. Она поморщилась. Не уверен, правда, что из-за солнца.

Она зашла в небольшое кафе у библиотеки. Неотесанные бревна, из которых был сложен низкий потолок, сплетались в причудливый узор и источали запах сухой древесины — видно, кафе было построено недавно. Когда-то я уже слышал это песню на английском языке, струившуюся сейчас по комнате, как рябь по воде — как же она называется, эта песня… Мы сели за столик у окна. К нам подошел бородатый мужчина — поприветствовав Сунми, он спросил, желает ли она выпить кофе. Она кивнула, тогда он протянул мне маленькое меню. Я сказал, что тоже выпью кофе.

Пока перед нами не поставили чашки, мы сидели молча, было неловко и грустно. Я внезапно почувствовал усталость. Время, проведенное в Намчхоне несколько дней назад, казалось далеким и нереальным, как сон. Странная апатия навалилась на меня, глаза закрывались сами собой. Я думал, как хорошо было бы оказаться сейчас в тени пальмы в Намчхоне и дремать, положив голову на колени Сунми. Знакомая мелодия, лившаяся по залу, казалось, незаметно просачивалась в мои вены и несла по ним успокоительные вещества; множество совершенно неуместных мыслей проносилось у меня в голове. Бородатый мужчина подошел к нам с чашками лишь спустя довольно долгое время.

— Кофе свежий, очень ароматный, — сказал он, будто пытаясь сделать нам приятное.

Голос его, неожиданно тонкий и мягкий, не соответствовал внешнему облику. Может быть, из-за того что других посетителей в кафе не было, он был необыкновенно вежлив и внимателен к нам. Слегка наклонившись к Сунми, он едва слышно, почти шепотом, спросил, поставить ли «ту песню». Она смутилась и поспешно сделала знак рукой, показывая, что подобное внимание было несвоевременно.

Мужчина тут же отошел, но Сунми не сразу оправилась от смущения. Я не видел ничего особенного в том, чтобы поинтересоваться, о какой песне шла речь. Однако она отнеслась к ситуации не так просто, как я и, видимо желая поскорее сменить тему, ответила:

— Нет, нет, ничего особенного.

— Так что же это за песня? — повторил я громче, желая, чтобы меня услышала не только Сунми, но и тот мужчина. Я целился в него, а не в нее, и мой расчет оказался верным.

Он клал кофейные чашки в горячую воду.

— Ваша спутница, когда приходит сюда одна, всегда просит поставить ее любимую песню, — прозвучал вежливый ответ.

Не осознавая, насколько неуместно было сейчас то, что я делал и говорил, я взглянул на Сунми, которая сидела с опущенной головой и теребила ручку чашки, и крикнул бородачу:

— Ну, так поставьте, мы не против.

Он, вместо того, чтобы послушаться меня, стоял, выпрямившись во весь рост, и смотрел в сторону нашего столика. Похоже, ждал реакции Сунми. В помещении было довольно темно, и вряд ли он мог разглядеть смущение, охватившее ее. Скорее всего, он, как и я, не видел ничего особенного в том, чтобы спросить у посетителя, какую песню он хотел бы послушать. С самого начала было ясно, что ставить музыку не входит в его основные обязанности. Вряд ли это была его работа — так, что-то вроде дополнительных услуг посетителям. Знак особого расположения хозяина кафе к избранным гостям. Этого мужчину не за что было винить: ты внимателен к гостям — получи от них благодарность, не проявил должной заботы — вот тебе нагоняй или выговор, он так привык. Нельзя было игнорировать и тот факт, что для него хорошо обслужить посетителя — это способ самоутвердиться в собственных глазах. Кроме того, мы были единственными посетителями в этот час, и ему не на кого было отвлечься.

Он решил во что бы то ни стало сделать для нас что-то приятное. Вытерев мокрые руки полотенцем, он сделал несколько шагов в сторону музыкального центра. Старая популярная мелодия, струившаяся по залу, оборвалась, несколько секунд тишины — и заиграла другая песня. Я обратил внимание, что в тот момент Сунми еще ниже, уже почти к самому столу, опустила голову и отвернулась к окну. Как только гитара заиграла вступление, я понял, почему Сунми так себя ведет. Знакомая песня, знакомая мелодия.



Вот моя душа, для тебя слепила ее.
Так давно она ждет лишь тебя —
Долго ли ждать еще будет сердце мое?
Неужели не взглянешь хоть раз?
Пока душа не растаяла,
Пока не сгорела дотла, как свеча,
Сделай фото души моей, мастер.
Пока она, как огонь, горяча.



Я знал, кто был этот «мастер», знал, в честь кого была написана и для кого исполнялась эта песня. Но понятия не имел, как получилось, что ее ставили здесь, в этом кафе. Кассета с записью была у меня. Конечно, никто не мог гарантировать, что не было такой же второй. И еще. Песню пела не Сунми. Качество записи настолько превосходило кассету, которую я хранил у себя, что было понятно сразу — эту запись сделали не в домашних условиях. Я ждал от Сунми хоть каких-то объяснений и сидел, не сводя с нее глаз.

Такое настойчивое любопытство не могло укрыться от нее.

— Это случайность, — проведя рукой по волосам, тихо сказала она. — Однажды я зашла сюда, а здесь звучала эта песня.

Такого ответа мне было недостаточно, и она не могла этого не понимать.

— Я отдала эту песню студентам из моего университета курсом помладше, они хорошо поют, — добавила она так тихо, будто признавалась в каком-то проступке. — Они, вроде, выступали с ней на песенном конкурсе… Говорят, даже выиграли приз. Еще я слышала, что они записали диск, как-то пришла в это кафе — и правда, их диск ставят здесь. Вот так…

Вот в чем дело. Приятно удивленный, я попросил хозяина принести показать диск. Попросил поставить эту песню еще раз. Может быть, и сам подпевал. Так вот почему хозяин заботливо ставит запись «Сделай фото души моей, мастер», как только приходит Сунми. Он не знает, кто такой этот «мастер». Не знает таинственной истории о том, как связана песня с самой Сунми. Не знает, что смутные воспоминания о Сунми овладевают мной, стоит только мне услышать звуки этой мелодии…

Я ревновал ее к фотографу, который до сих пор был в ее сердце. С тех самых пор как я, двадцатилетний мальчишка, подслушивал ее пение, моим самым заветным желанием было, чтобы она спела только для меня, для меня одного. Но это была лишь мечта, надежды не было и теперь, я знал это, я убеждал себя в этом, но если бы только мне был дан малейший повод, я не смог бы справиться с собой, мои желания стали бы очевидны для окружающих, как сыпь на коже, которую ничем не скроешь. Человек слаб, это не новость.

— В последнее время фотограф не делает фотографий, — попытался я пошутить, чтобы немного отвлечься, потому что мое душевное возбуждение в тот момент показалось мне отвратительным.

— Поэтому вы… — начала она, будто ожидая от меня каких-то слов.

Я видел, что она не решается договорить. Наконец, она спросила:

— Если он встретиться со мной, он правда начнет опять фотографировать?

У меня помутилось в глазах, как будто мне вонзили иглу под ноготь. Сначала я хотел просить ее увидеться с братом. Но теперь мне казалось, что прошло слишком много времени с тех пор, как я начинал ее разыскивать. Я думал, что она — единственный человек в мире, который может помочь брату снова взять в руки фотоаппарат. Возможно, я просто хотел увидеть ее, и этот мотив руководил моими поступками в первую очередь, но я пытался убедить себя, что хочу помочь брату вернуться к жизни. Не избегал ли я честного взгляда в собственную душу, не боялся ли обнаружить там подтверждение тому, что не такой уж я альтруист; не была ли история с братом просто поводом встретиться с ней? Может быть, желание увидеть Сунми застило мне глаза, но раньше мне казалось, что стоит только ее найти, как брат будет спасен. Правда ли, что он начнет фотографировать снова, если увидит Сунми? Ее вопрос заставил мое сердце биться чаще. Сколько прошло времени с тех пор, как мы вернулись из Намчхона — всего ничего. А мне вдруг показалось, что прошли десятки лет. Не только пространство Намчхона казалось нереальным. Там было невозможно уследить и за течением времени. В Намчхоне время то ли тянулось, то ли бежало, то ли шло по кругу, то ли летело так, что захватывало дух.

— Помогите мне встретиться с вашим братом, — спокойно сказала она.

Звучал припев песни:



…Сделай фото души моей, мастер.
Сделай фото души моей, мастер…



В голове творилось черти что, но я непринужденно подпевал исполнителю.

— Отвезите меня в тот мотель.

Подпевать дальше я не мог. Не верил своим ушам. Песня закончилась, но я замолчал не только из-за этого. Я вопросительно поднял брови — что она такое говорит? Выражаясь предельно ясно и четко, будто давая понять, что будет повторять эти слова сколько угодно, до тех пор, пока я не пойму, она настойчиво сказала:

— Отвезите меня в тот мотель, где он ждет, пока вы ищете ему девушек. — Мне показалось, что ее голос слегка дрожит. — Отвезите!

Требование вылетело из ее уст, как плевок. Я чувствовал, что она словно жаждала самоунижения. Это был плевок в саму себя.

— Я уличная девка, по крайней мере, ничем не лучше других!

Опять плевок. Я, чуть не плача, умолял ее замолчать, сам не зная, что говорю. Я заикался, сердце выскакивало из груди. Машинально я махнул хозяину, чтобы он налил нам еще кофе. Однако оказалось, что Сунми до сих пор не выпила ни глотка, а у меня оставалось еще полчашки.

26

— Я уличная девка, по крайней мере, ничем не лучше других, — говорила она.

Я не мог выносить ее слов. Умолял ее прекратить. Не потому, что она переживала, а потому, что я сам не мог терпеть этого. Но она не слушала меня. Она будто приговорила саму себя к поношениям и унижению. Просьбу отвезти ее в мотель к брату, потому что она падшая, Сунми не смогла бы даже произнести вслух, если бы не решимость смешать себя с грязью. Я говорил, что не буду слушать ее — она отвечала, что слушать придется. Я убеждал ее, что у меня нет причин это выслушивать — она утверждала, что выслушать ее — это мой долг. Потому что я сам нашел ее и рассказал про брата. Я вынудил ее вернуться в прошлое. Я заставил ее понять, кто она на самом деле. Я не мог согласиться. Она называла себя падшей, она давала мне понять, что это не пустые слова, но я не мог этого принять. Она не могла быть такой, это невозможно. Я не мог относиться к ней, как к падшей, не мог даже подумать о ней в таком духе. Я бы никогда не посмел унизить ее.

Я сказал ей, что могу устроить их встречу с братом. Я с самого начала хотел просить ее об этом. Но вовсе не так, как я устраивал его встречи с проститутками. Это не для нее, да и брату нужно было совсем другое. Ее унижение не поможет ни ей самой, ни ему… Мои слова ее не убеждали. Она была до странности упряма. Я не мог отогнать мысль, что патологическое чувство вины может вывести ее на кривую дорожку. Мне казалось, что я теряю разум, что точно сойду с ума, если останусь здесь еще хоть недолго, — я поднялся со стула. Бородач, подоспевший к нашему столику с кофейным чайником, в недоумении смотрел то на меня, то на Сунми.

В кафе играла уже другая песня. Музыка была вульгарной, как толстый слой яркого макияжа на лице проститутки. Я до сих пор не замечал, что Сунми плакала. Вид ее слез пригвоздил меня к месту. Я упал обратно на стул, как срубленное дерево, думая о том чувстве вины, которое мучило Сунми; я всем сердцем сочувствовал ей, но не до конца понимал, что происходит.

— Я вляпалась в такую грязь, расставшись с Ухёном, — печально сказала Сунми, дождавшись, пока я усядусь на мое место. — Ухён, конечно, ни при чем. Просто получилось то, что получилось — какая разница, как.

Я не признался, что следил за ее домом. Оказалось, что она встречалась с мужчиной, и мужчиной этим был муж ее сестры. Я молчал о том, что видел их. Я только осторожно спросил, не он ли был тем самым человеком, который дал ей ложные сведения о брате, заставившие ее отказаться от их отношений. Я задал этот вопрос, как искусный детектив, косвенно напоминая ей о ее же собственных подозрениях и сомнениях. Она, казалось, уже почти ненавидела себя. Ее признание про отношения с мужем сестры было для меня ударом, но я был очень далек от того, чтобы осуждать Сунми. Однако понять ее мне все же было сложно.

— Я встречалась с мужем сестры, — сказала она.

О чем это она? Я не сразу понял ее, потому что погрузился в воспоминания о событиях десятилетней давности.

— Когда? — почти машинально вырвалось у меня.

Я спохватился, волнуясь, что Сунми обратит внимание на такой пристальный интерес к деталям. Но, к счастью, она не придала этому значения.

— После того как вы приходили в прошлый раз в библиотеку. Он хотел знать подробности нашей встречи.

Я уже почти не сомневался в том, что именно муж сестры дал Сунми ложную информацию о брате и подстроил таким образом их расставание.

— Я спрашивала его, как же так, почему… почему он наврал мне… сначала он все отрицал, но после встречи с вами мне многое стало известно, вот тогда он…

Вот тогда он, выгораживая себя, наговорил ей, что это была ложь во спасение. Оправдывался, что не мог позволить младшей сестре своей жены встречаться с безногим инвалидом, что не мог допустить, чтобы она разрушила свою жизнь.

— Какой хороший у вас родственник, — холодно усмехнулся я.

Мой сарказм не мог укрыться от Сунми. Похоже, она почувствовала, в чем состоял мой немой вопрос, — разве не правда, что вовсе не брат, а этот самый родственник испортил Сунми жизнь? Я боролся с желанием рассказать ей, как следил с крыши торгового центра за окнами ее квартиры. Я заметил, что она, в свою очередь, сдерживается, чтобы не начать расспрашивать меня, пытаясь понять, что мне известно. Она впервые за то время, что мы сидели здесь, отпила глоток кофе. Она не делала попыток уйти от разговора, просто выдалась пауза.

— Самое ужасное, — заговорила она и, поставив чашку с кофе на стол, продолжила, — это то, что он встречался с вашей мамой.

— Что? — переспросил я.

Этот человек встречался с матерью. Что ему было нужно от нее?

— Все, что она сказала мне про вашего брата, придумал этот человек. Он заставил ее так сделать. Он угрожал ей. Те сведения, которые я получила от нее, полностью совпадали с тем, что он потом рассказал мне.

Она глубоко вздохнула, словно запыхавшись.

Интересно, Сунми осознанно называла его так — «этот человек»? В любом случае, это важный показатель ее отношения к нему. Он для нее не просто муж сестры. Но я не мог лезть к ней в душу с вопросами на эту тему.

— Да зачем, в конце концов, он это сделал? — это было единственное, что я мог позволить себе спросить в такой ситуации.

Она мгновенно отреагировала:

— Он никогда ни в чем себе не отказывает, этот человек. Он берет все, что захочет.

Кажется, я одновременно знал и не знал, о чем она. У меня с самого начала был ряд подозрений на его счет, слова Сунми подтверждали мою правоту. Я не сомневался, что это подлец. И дело было совсем не в том, что когда-то он оскорбил и ударил меня. С этим можно смириться, это можно забыть. В сдержанном признании Сунми «он берет все, что захочет» явно читался намек на низость этого человека. Я не дурак. Несложно было догадаться, что он нанес Сунми незаживающую рану.

Вдруг снова заиграла песня «Сделай фото души моей, мастер». Не знаю, была ли это очередная любезность хозяина, но он явно плохо понимал настроение гостей. Я заметил, что у Сунми слегка задергалась бровь. Песня заставила ее замолчать. Сунми не сказала ни слова, пока не закончилась песня. Когда последний куплет подходил к концу, я занервничал, потому что не было гарантии, что наш непонятливый и не в меру услужливый хозяин не включит эту мелодию снова. К счастью, в это время на пороге кафе появилась компания из пяти веселых молодых девушек. Как же я был благодарен им за их громкую болтовню, которая избавляла нас от навязчивой заботы хозяина.

Шумно отхлебнув холодного кофе, я спросил:

— Так в этом причина? Из-за этого вы так вините и ругаете себя, из-за этого записали себя в проститутки?

Я думал, что должен вытащить ее из этой темницы самобичевания, поэтому говорил нарочито уверенно и обыденно. Она ничего не ответила. На искаженном лице Сунми было страдание. Но я должен быть тверд.

— Если бы вы были той, кем себя называете, вы не приняли бы моего предложения, — убеждал я ее. — Брат болен — физически и морально, раз в месяц я вожу его в мотель, и это своеобразное лекарство, которое помогает предотвратить приступы, но ни мне, ни ему это не приносит спокойствия и облегчения, — говорил я. — Мне жаль, что пришлось все это рассказывать вам, и, поверьте, я далек от того, чтобы гордиться тем, что попросил вашей помощи, да еще и открыв вам такие подробности, — продолжал я. — Вы хотите унижений и поношений, но кому от этого будет лучше? Так вы не поможете брату, ему не это нужно от вас, поэтому, пожалуйста, перестаньте винить себя, — убеждал я ее.

Сунми, которая до сих пор молча слушала меня, в конце концов уткнулась лбом в стол и заплакала.

— Что же делать? Что же мне теперь делать…

Я представлял себе, как дотрагиваюсь до ее плеч. При этом неподвижно держал руки под столом. У меня мокрые от пота ладони. Я тихонько вытер их о брюки. Как предчувствие, в кафе снова звучит та песня:



Вот моя душа, для тебя слепила ее.
Так давно она ждет лишь тебя —
Долго ли ждать еще будет сердце мое?
Неужели не взглянешь хоть раз?
Пока душа не растаяла,
Пока не сгорела дотла, как свеча,
Сделай фото души моей, мастер.
Пока она, как огонь, горяча.



27

Не знаю, стоило ли делать то, что делал я. Тут нечего было скрывать, нечего стыдиться, но едва ли мои поступки были правильными. О чем я могу заявить с уверенностью, так это о том, что мои действия целиком и полностью соответствовали сложившейся ситуации. Я читал в какой-то книге, что, принимая решение, нужно отталкиваться от ситуации, рассуждать, что своевременно в данный момент, что нет. Там было написано, что если человеком движет любовь, то все, что он делает — благо. Для меня это автоматически значило, что если мотив поведения — не любовь, то благом действия человека назвать нельзя. И я никак не мог понять, что же это получается — можно сделать любую гадость и оправдать ее любовью, а можно быть хоть сто раз положительным, но без любви это не будет иметь никакой ценности? Но теперь мне все стало ясно. Я воспринял эту модель ориентации по обстоятельствам как руководство к действию. Такая жизненная позиция будто специально создана для меня. Любовью оправдывается все. Любовь — это единственное, что может решить все проблемы.