Родерик Гордон и Брайан Уильямс

«Туннели»

От издательства «Chicken House» Первая книга на эту тему, изданная авторами за свой счет, имела успех и быстро разошлась. Ее слог захватил и меня. Я разыскал авторов, и мы сообща окунулись в этот таинственный подземный мир… Так началась работа над книгой «Туннели». Загадочный подземный мир всегда манил меня и вызывал неподдельный интерес… но я и представить не мог, что это будет так необыкновенно! Барри Каннингем Издатель
 И вы, способные понять правосудие, как вы это сделаете, если не будете взирать на все дела при полном свете? Только тогда вы поймете, что вознесшийся и падший — это один и тот же человек, стоящий в сумерках между ночью своего ничтожества и днем своего величия. И что камень, любой камень храма, не менее важен, чем его краеугольный камень. Халил Гибран. Пророк
Памяти Элизабет Оук Гордон (1837–1919)
ГЛАВА I

Человеку свойственно сомневаться во всем неизвестном. Аноним
Азалии увядали.

Часть первая

Прокладывая путь

Так оно и должно было быть, и ему следовало знать об этом. Человек, который родился и вырос в Нью-Йорке, мог выкопать ямку нужной глубины, положить туда торфяную массу, с любовью и заботой посадить в эту хорошо удобренную почву растение, поливать его и подкармливать. Но растение все равно умрет, умрет лишь потому, что его посадил горожанин.

Или, возможно, он слишком преувеличивает? Возможно, растения увяли от жары, которая стоит последние несколько дней. Если причина заключалась в этом, то азалии могли оставить всякую надежду, — сегодня тоже ожидалось пекло.

Глава 1

Тут он вспомнил о своем маленьком кабинете и поглядел на часы. У него еще оставалось несколько минут, чтобы успеть выкурить сигарету, прежде чем отправиться к станции метро.

Шварк! Кирка ударила по земле, высекла искру из неприметного осколка кремня, ушла глубоко в глину и с глухим звуком наткнулась на что-то твердое.

— Может быть, это она, Уилл!

Он достал из кармана пачку, надорвал целлофановую обертку и вынул сигарету. Он был высокого роста, крупного телосложения, с комплекцией, не склонной к полноте. Его черные волосы были коротко подстрижены под ежик, что делало его лет на пять моложе. В свои тридцать восемь ему все еще удавалось производить на присяжных впечатление невинного молодого человека, готового вести обвинение только потому, что это было в интересах народа. Словно юноша, он мог внезапно с горячностью, свойственной только молодости, обрушить на свидетеля, казалось бы, искренний гнев, не оставив от его показаний камня на камне. В это, как и в любое другое утро после ночного сна, его голубые глаза были поблекшими, и только позднее, днем они приобрели свою полную окраску.

Доктор Берроуз прополз вперед по тесному туннелю и принялся раскапывать землю руками. Он взмок, тяжело дышал, изо рта валил пар. Лучи двух фонариков, закрепленных на касках, осветили заколоченный проход: с каждой горстью земли, которую отбрасывал доктор, показывалось все больше старых неструганых досок, заляпанных смолой.

Он взял один из плетеных стульев, поставил его на то место, откуда были видны Гудзон и чистое безоблачное голубое небо, и сел, неторопливо покуривая. Услышав, как позади него с шумом хлопнула дверь, он обернулся.

— Дай лом.

— Тебе не пора? — спросила Кэрин.

Уилл порылся в вещмешке, вытащил короткий широкий ломик и протянул отцу. Доктор Берроуз вставил плоский конец лома между двумя досками, поднатужился, чтобы загнать поглубже, а затем принялся расшатывать. Доски заскрипели, жалобно застонали на ржавых гвоздях, наконец подались с громким треском и провалились внутрь. Из темной дыры пахнуло затхлым холодным воздухом.

— У меня еще есть несколько минут, — ответил он.

Отец и сын молча переглянулись, осветив друг друга фонарями на касках, и обменялись заговорщическими улыбками. Полосы и пятна грязи на их лицах напоминали боевую раскраску.

На фоне непроглядной тьмы отверстия танцевали пылинки, сверкавшие в лучах света, словно бриллианты, и складывались в неведомые созвездия.

Она медленно прошла по террасе, склоняясь над горшками с геранью и обрывая увядшие листья.

Доктор Берроуз осторожно заглянул в дыру. Уилл протиснулся поближе, выглядывая из-за плеча отца. Фонарики осветили стену, облицованную плиткой. Кое-где на ней еще держались посеревшие рекламные плакаты. Их отклеившиеся углы колыхались, будто водоросли на дне океана. Уилл медленно поворачивал голову, пока его фонарик не выхватил из темноты край эмалированной таблички. Доктор Берроуз посмотрел в ту же сторону, и два фонарика осветили надпись целиком.

Хэнк наблюдал за ней, удивляясь, все ли мужчины, так же вот, как он, восхищаются красотой своих жен после четырнадцати лет супружества.

— «Хайфилд и Кроссли-Норт»! Это она, Уилл, она! Мы нашли ее! — воскликнул доктор. Гулкое эхо разнесло его голос по заброшенной станции. Снизу, от рельсов и платформы, в отверстие подул холодный ветерок, как будто станция была взволнована и оскорблена тем, что ее затхлое уединение нарушили.

Когда он с ней познакомился, ей было девятнадцать лет, и голод в побежденной Германии лишил ее тело необходимой округлости. Сейчас в тридцать пять она все еще была стройной, но пышущей здоровьем женщиной с упругой грудью. Ее живот слегка выступал после рождения ребенка.

Уилл принялся бить ногой по нижней части досок, разлетавшихся на щепки и труху. Тут земля поползла у него из-под ног в сторону прохода и посыпалась в отверстие. Уилл полез внутрь, прихватив лопату. Отец последовал за ним. Их шаги по платформе гулко отдавались по всей станции, а лучи фонариков разрезали темноту то тут, то там.

Она подвинула к нему скамеечку, села, взяла его руку и прильнула к ней щекой.

Доктор Берроуз сдул с лица клок паутины — она свисала с потолка целыми клубками — и огляделся.

На ней была белая блузка с короткими рукавами и брюки из грубой ткани, и ему пришла в голову мысль, что ОНА ВЫГЛЯДИТ НАСТОЯЩЕЙ АМЕРИКАНКОЙ, но тут же понял, насколько глупо с его стороны так думать. Почему бы и нет? Ведь даже ее английский язык с сильным акцентом, когда он впервые с ней познакомился, потерял свой гортанный тевтонский призвук, стал плавным и отшлифованным, как галька, которая постоянно подвергалась воздействию воды и ветра.

Луч его фонаря осветил Уилла — белые волосы, торчащие, словно солома, из-под видавшей виды каски, светло-голубые глаза, с любопытством всматривающиеся в темноту. Об одежде Уилла можно было сказать только, что по цвету и фактуре она почти не отличалась от красно-коричневой глины, которую они копали. Мальчик вымазался в ней по самую шею и из-за этого казался необычной скульптурой, волшебным образом ожившей.

— Дженни еще не встала? — спросил он.

Сам доктор Берроуз был жилист, среднего роста — его нельзя было назвать ни высоким, ни низким, он как раз приходился где-то посередине. С округлого лица через очки с толстыми стеклами внимательно смотрели на мир карие глаза.

— Сейчас лето, — заметила Кэрин. — Пусть поспит.

— Я никогда не вижу эту девчонку, — сказал он. — Мою собственную дочь.

— Посмотри сюда, Уилл! — позвал он сына, заметив над проходом, через который они сюда попали, надпись «ВЫХОД», сделанную большими черными буквами. Доктор Берроуз и Уилл включили карманные фонарики. Теперь они смогли рассмотреть станцию целиком. Сквозь потолок пробивались корни деревьев, стены местами выцвели и покрылись известковым налетом там, где просочилась вода. Издалека доносилось журчание.

— Преувеличение прокурора.

— Вот это находка! — не без гордости сказал доктор Берроуз. — Подумать только, здесь не было ни единой души с тех пор, как в 1895 году открыли новую Хайфилдскую ветку.

— Возможно, — ответил он. — Но у меня такое чувство, что однажды вечером я приду домой и увижу Дженни, сидящую за обеденным столом с молодым человеком, и она представит мне его как своего мужа.

Отец и сын стояли у конца платформы, и доктор Берроуз осветил фонариком туннель. Он был завален землей.

— Хэнк, ей еще только тринадцать лет, — сказала Кэрин, вставая и подходя к краю террасы. — Посмотри на реку. Сегодня будет страшная жара.

— И с другой стороны будет то же самое. Засыпали оба туннеля, — отметил он.

Он утвердительно кивнул.

Они пошли по платформе, осматриваясь. На стенах еще кое-где оставались плитки кремового цвета с темно-зелеными краями, причудливо растрескавшиеся. Примерно через каждые три метра висели газовые светильники, на некоторых даже уцелели плафоны.

— Ты единственная известная мне женщина, которая в брюках не похожа на водителя грузовика.

— Пап, смотри! — крикнул Уилл. — Смотри, на плакатах еще можно кое-что разобрать. Землю продают или что-то вроде того… О, вот хороший… «Цирк Уилкинсона… представление состоится… десятого февраля 1895 года». И картинка есть, — проговорил он, затаив дыхание.

Отец подошел поближе. Плакат, изображавший большой красный шатер и стоявшего перед ним синего человека в цилиндре, почти не пострадал от воды.

— А скольких других женщин ты знаешь?

— А вот еще, — повернул голову Уилл. — «Ожирение? Вам помогут чудо-пилюли доктора Гордона!»

— Тысячи, — улыбнулся он.

С плаката смотрел дородный бородач, державший в руке пузырек с лекарством.

И на какое-то мгновение лицо его омрачилось, словно на него набежало облачко, мимолетное, эфемерное, вызывая в нем раздражение тем пуританским фактом, что у Кэрин Брукер он был не первым. «Да, но тогда была война, — сказал он себе. — Какого черта, сейчас она моя жена, миссис Белл, и я должен быть благодарен, что такая невероятная красавица, как Кэрин, из всех соперников выбрала именно меня. Однако почему, черт возьми, должны были быть соперники? Да, но тогда была война, тогда... и все же, у Мэри их не было бы».

Отец и сын обошли груду камней, насыпавшихся на платформу из разрушенного коридора.

Мэри.

— Тут был переход на другую платформу, — объяснил доктор Берроуз.

Они ненадолго задержались у литой чугунной скамейки.

Это имя отчетливо вспыхнуло в его сознании, будто только и ждало момента, затаившись где-то в темном уголке памяти. Мэри О\'Брайан. Сейчас она конечно, под другой фамилией, замужем. Но за кем? Как его фамилия? Если он когда-нибудь и знал ее, то сейчас забыл. К тому же для него она всегда останется Мэри О\'Брайан, нетронутая, чистая... Черт возьми, ты не можешь их сравнивать! Кэрин жила в Германии, Кэрин была...

— Отлично будет смотреться в саду. Нужно только зачистить ржавчину да обновить слой краски, — бормотал доктор.

Внезапно он спросил:

Фонарик Уилла выхватил из теней темную деревянную дверь.

— Ты меня любишь?

— Пап, у тебя на плане же был отмечен какой-то кабинет? — спросил мальчик, не сводя с нее глаз.

Вздрогнув от неожиданности, она повернулась к нему. В уголках светло-карих глаз затаились тоненькие смешливые морщинки, а ненакрашенные губы приоткрылись в легком удивлении. Очень мягко, с ноткой недоумения, словно получила выговор, она сказала:

— Кабинет? — переспросил доктор, роясь в карманах. Наконец он нашел нужный листок бумаги. — Сейчас посмотрю.

— Я люблю тебя, Хэнк. — И казалось, с видом некоторого замешательства быстро вошла в дом. Он слышал, как она шумно возилась на кухне.

Уилл, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, но она не шелохнулась. Доктор Берроуз тут же оставил свой план и поспешил на помощь. Дверь сильно перекосилась от времени и подалась не сразу — она неожиданно открылась с третьего удара, и отец с сыном ввалились внутрь. С потолка на них обрушилась лавина пыли. Кашляя и протирая глаза, они раздвинули висящую перед ними паутину и прошли в комнату.

«Мэри, — думал он. — Боже, сколько прошло времени».

— Ух ты! — выдохнул Уилл.

Вздохнув, он посмотрел на Гудзон, в водах которого неясно отражалась раннее утреннее солнце, затем встал и пошел на кухню за портфелем.

В центре небольшого кабинета стояли стол и стул, покрытые толстым слоем пыли. Уилл осторожно обошел мебель и провел рукой в перчатке по стене, смахивая паутину с большой выцветшей схемы железной дороги.



— Должно быть, кабинет начальника станции, — сказал доктор Берроуз, рукавом стирая со стола пыль. На столе обнаружилась конторская книга, на которой стояла грязная чашка с блюдцем. Рядом с ними лежал небольшой предмет, потускневший от времени. — Потрясающе! — воскликнул доктор. — Железнодорожный телеграф, и отличный! Латунь, если я не ошибаюсь.

Хэнк вышел из метро на станции Чамбрес (Стрит), окунувшись в ослепительную нарастающую жару города. Он знал, что есть остановка метро ближе к улице Леонарда и окружной прокуратуре, но предпочитал более длительную прогулку пешком каждое утро.

Вдоль двух стен располагались полки, уставленные размокшими картонными коробками. Уилл выбрал одну наугад и быстро перенес на стол, чтобы она не развалилась у него в руках. Подняв покореженную крышку, он увидел сложенные пачками железнодорожные билеты. Мальчик вытащил одну из пачек, но тут резинка лопнула, и билеты разлетелись по столу.

Здание окружной прокуратуры, подобно сиамскому близнецу, соприкасалось стена к стене со зданием уголовного суда. Он вошел в здание прокуратуры и сказал полицейскому, сидевшему за столом при входе в вестибюль:

— Доброе утро, Джерри.

— Это просто бланки. На них ничего не напечатали, — сказал доктор Берроуз.

— Доброе утро, мистер Белл, — ответил тот. — Прекрасное утро, не правда ли?

— Прекрасное, — сказал Хэнк, удивляясь, почему люди ассоциируют летнюю жару с чем-то прекрасным.

Но доктора не интересовали бланки — он опустился на колени у одной из нижних полок и попытался вытащить какой-то тяжелый предмет, обернутый в ткань, которая рассыпалась при первом же прикосновении.

— Если, не будет дождя, — с сомнением добавил Джерри, в то время как Хэнк направлялся к лифту. По причинам, Хэнку неизвестным, лифтами в окружной прокуратуре управляли женщины и все в пожилом возрасте. Фанни, которая окружного прокурора, его помощников и даже судей называла по имени, хотя к коменданту здания обращалась холодно «мистер», остановила кабину лифта, с шумом открыла двери и сказала:

— А вот это, — объявил доктор Берроуз, указывая на странное устройство, похожее на старинную печатную машинку с большим рычагом сбоку, — это аппарат для печатания билетов, одна из первых моделей. Кое-где заржавел, но ржавчину можно счистить.

— Доброе утро, Хэнк, — и выглянула в коридор.

Уилл всегда поражался тому, как много знает его отец.

— Доброе утро, Фанни, — ответил он.

— Заберешь его для музея?

— Прекрасный день для убийства, не так ли, — заметила она, становясь у щитка управления, закрывая двери и приводя лифт в движение.

— Нет, в свою коллекцию, — ответил доктор. Он помолчал. — Послушай, Уилл, мы никому не должны рассказывать об этой станции. Никому. Ни единого слова. Ясно?

Хэнк улыбнулся, но ничего не ответил. Кабина бесшумно двигалась вверх.

— Шестой, — произнесла Фанни, словно объявляла номера в игре «бинго». Она открыла двери, и Хэнк вышел в коридор. За столом, расположенным между окнами, выходившими на улицу Сентр, сидел служащий. Его стол терялся в просторном мраморном коридоре с высоким потолком. В остальной части коридора окон не было. В дальнем его конце находилось бюро по делам убийств. В него вел свой отдельный ход, где мрамор уступал место стенам, выкрашенным в нейтральный цвет. Хэнк быстро прошел в холл. Длинный мрачный коридор производил безрадостное впечатление. Хэнк не любил думать о законе, как о чем-то холодном и угрожающем. Он рассматривал его как человеческое творение, созданное человеком для человека, а этот коридор иногда казался ему преддверием ада.

Уилл взглянул на отца, слегка нахмурившись. Они и без того не стремились посвящать посторонних в подробности сложных подземных работ, которыми занимались в свободное время, — да никто, пожалуй, и не стал бы их слушать. Странная для других страсть к непознанному и скрытому под землей объединяла отца и сына как ничто иное.

Прямо при входе в бюро сидел прикомандированный к прокуратуре детектив Дэйв Лифшиц.

Они стояли в кабинете, светя друг другу в лицо фонариками на касках. Уилл ничего не говорил, и отец продолжил:

— Хэнк, — поприветствовал он, и Хэнк также ответил:

— Ты же помнишь, что произошло с древнеримской виллой? Помнишь, как ее украл тот профессор, большая шишка из академии? Захватил место раскопок, и вся слава досталась ему. Я нашел эту виллу, и что я получил? Он вскользь упомянул обо мне в своей жалкой диссертации!

— Да, я помню, — сказал Уилл. Отец тогда впал в глубокую депрессию, иногда прерывавшуюся вспышками гнева.

— Дэйв, — и, не задерживаясь, повернул направо. Миновал дверь с надписью «Вход воспрещен», прошел в свой кабинет — прямоугольник размером двенадцать на пятнадцать футов. Перед окнами стояли стол, кожаное кресло. В одном углу кабинета — вешалка, а в другом — металлический шкаф с выдвижными ящиками. Напротив стола — два деревянных кресла.

— Хочешь, чтобы это повторилось?

Хэнк снял шляпу и повесил ее на вешалку. Затем открыл оба окна, чтобы впустить слабый ветерок, пробегавший по залитым солнцем улицам. Окна в бюро по делам убийств были сделаны из двойного стекла с проволочной решеткой между ними, и они были прикреплены к раме таким образом, что их можно было открыть наружу не более чем на шесть дюймов. Их невозможно было разбить, а также невозможно было протиснуться через узкое отверстие, оставляемое открытыми окнами. Пожалуй, в такой сверхосторожности не было необходимости. За восемь лет работы в бюро Хэнк никогда не слышал, чтобы кто-нибудь попытался выброситься из окна.

— Нет, конечно.

— Я не хочу снова стать примечанием в чужой работе. Пусть лучше никто не знает об этом месте. Я не позволю его у меня украсть. Ты меня понял?

Открытые окна мало способствовали снижению температуры в его маленьком кабинете. Хэнк снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Следуя летней привычке, которая нарушалась лишь тогда, когда он ожидал ранних посетителей, ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки. Затем сел за стол и придвинул к себе телефон, намереваясь позвонить в машинописное бюро с просьбой прислать машинистку. Однако рука его задержалась, и вместо этого, совершенно импульсивно, он набрал номер приемной.

Уилл кивнул, и луч его фонаря дернулся вверх-вниз.

— Да?

— Дэйв?

Доктор Берроуз посмотрел на часы.

— Да, кто говорит?

— Пора возвращаться.

— Хэнк. Не мог бы ты позвонить вниз, чтобы принесли кофе?

— Ладно, — неохотно проговорил Уилл.

— Так рано? Что случилось? Трудная ночь?

Отец уловил недовольство в его голосе.

— Нет. Просто сегодня слишком жарко. Хочу войти в работу постепенно, а не впрягаться с ходу.

— Завтра идешь в суд по делу Тулли? Надеюсь, тебя оно не тревожит?

— Станция же никуда не денется. Придем завтра вечером и осмотрим все остальное.

— Ничуть.

— Я слышал, что его адвокаты готовят ходатайство о квалификации его преступления как непредумышленного убийства.

— Ага, — равнодушно сказал Уилл, шагнув к двери.

— Где ты это слышал?

Доктор Берроуз ласково похлопал его по каске, когда они выходили из кабинета.

— Ха-ха, я же все-таки детектив! Так это верно?

— Верно, — ответил Хэнк.

— Мы молодцы, Уилл. Не зря копали столько месяцев, верно?

— То-то же. Я позвоню, чтобы принесли кофе. Сливки и кусочек сахара. Пожалуй, я тоже выпью чашку кофе, раз уж я этим занимаюсь.

— Дэйв, будь добр, пусть кофе принесут прямо ко мне в кабинет без твоего предварительного звонка.

Они вернулись к проходу, через который вошли, и, взглянув на платформу в последний раз, пролезли через дыру в туннель. Метров через шесть он расширялся, и можно было уже не ползти, а встать на ноги. Пройдя еще немного, доктор Берроуз наконец выпрямился в полный рост — до этого ему приходилось чуть-чуть пригибаться.

— Понятно, — сказал Дэйв и повесил трубку.

Хэнк положил трубку на рычаг и глубоко вздохнул. Он знал, что ему надо позвонить в машинописное бюро, чтобы прислали машинистку, хотя в этом и не было никакой срочности: как только его записи будут отпечатаны, день превратится в унылое ожидание завтрашнего судебного процесса.

— Нужно поставить побольше подпорок, — сказал доктор Берроуз, глядя на ряд балок на потолке туннеля, — не по одной, а по две на метр.

— Хорошо. Как скажешь, пап, — не очень убедительно выразил свое согласие Уилл.

— И вот это нужно выгрести, — доктор ткнул носком ботинка в кучку глины на полу. — Иначе мы тут завязнем.

Как достоверно сообщила Дэйву его внутренняя учрежденческая шпионская сеть, защитники Тулли готовили ходатайство о непредумышленном убийстве, поэтому судебное разбирательство закончится, не успев начаться. Завтрашний день, если только кто-нибудь не подложит бомбу в здание уголовного суда, будет таким же скучным, как сегодняшний, и, вероятно, таким же жарким. А после суда над Тулли ему дадут новое дело, и он будет готовить его и представлять в суде, где выиграет или проиграет от имени народа штата Нью-Йорк, а затем будет новое дело, затем новое, затем новое...

— Ага, — рассеянно ответил Уилл. Он-то не собирался делать ничего подобного. Опьяненный радостью открытия, он часто, порой даже слишком, отказывался следовать требованиям безопасности, которых придерживался отец. Уилл обожал копать, но всякое последующее «обустройство», как выражался доктор Берроуз, было для него напрасной тратой времени. Отец же нехотя занимался собственно раскопками и брал в руки кирку лишь тогда, когда становилось ясно, что его очередное «предчувствие» оправдалось.

Доктор Берроуз, чуть слышно насвистывая, замедлил шаги, чтобы осмотреть аккуратно составленные в башню ведра и сложенные доски. Дальше туннель шел вверх, и доктор несколько раз остановился, чтобы проверить деревянные подпорки с обеих сторон. Хлопая по ним ладонью, он повышал тон, переходя со свиста чуть ли не на писк.

«Черт возьми, что со мной сегодня происходит? — подумал он. — Я веду себя как человек, который устал закручивать гайки на сборочном конвейере. На самом деле я вполне доволен своей работой. Я компетентный юрист, и мне не требуются газетная реклама и громкое признание. У меня нет политического честолюбия, и я работаю в окружной прокуратуре не потому, что я преданная посредственность, а потому, что мне нравится, как я полагаю, сама идея представлять народ этого штата. В таком случае, что же происходит? — подумал он и повернулся в кресле лицом к окнам, за которыми виднелось голубое небо. — Ничего плохого нет, кроме этого неба, — решил он. — Всему виной раскаленное небо. Оно заставляет человека думать о яхтах и пляжах».

Улыбнувшись, он снова повернулся лицом к столу, снял телефонную трубку, позвонил в машинописное бюро. До прихода машинистки он начал перечитывать свои записи, делая небольшие поправки на первых страницах, и по мере чтения понял, что вносит крупные изменения. Он взглянул на часы. Уже десять, а машинистки все еще не было. Он снова позвонил в бюро и попросил вместо машинистки прислать стенографистку. Вдруг оказалось, что до завтрашнего судебного процесса надо сделать уйму дел, и он усомнился, сумеет ли их завершить к пяти часам.

Туннель снова выровнялся и привел их в большую комнату, в которой стоял самодельный стол и два полуразвалившихся кресла. Отец и сын оставили на столе часть инструментов и направились в последний отрезок туннеля, поднимавшийся вверх. Он вел на поверхность.

Он освободился только в шесть часов.

К тому времени небо уже угрожающе потемнело.

Городские часы били семь. С последним ударом проржавевший лист железа, лежавший в углу автопарка на Темперанс-сквер, приподнялся на несколько сантиметров. Стояла ранняя осень, и на горизонте виднелся только край заходящего солнца. Отец и сын, убедившись, что никто их не увидит, отодвинули железный лист, закрывавший квадратное отверстие в земле, обшитое деревом. Высунувшись из туннеля, они еще раз осмотрелись, чтобы увериться, что в автопарке больше никого нет, и затем выбрались наружу. Когда они положили железный лист на место, Уилл набросал на него грязи, чтобы замаскировать.

Деревянный забор вокруг автопарка заскрипел от ветра, старая газета, рассыпаясь на страницы, покатилась по земле, будто перекати-поле. На фоне заката темнели силуэты складских зданий, последние лучи солнца отражались от гладких темно-красных плиток на фасаде нового многоквартирного дома Пибоди-эстейт. Берроузы, легким шагом вышедшие из автопарка, напоминали золотоискателей, которые возвращались в город, оставив в горах надежно припрятанную богатую добычу.

ГЛАВА II

Глава 2

Пахло грозой.

Весь день в городе, как в доменной печи, нарастала жара. Сейчас, в семь тридцать вечера, над горизонтом нависли зловещие черные тучи, создавая своего рода ночь без звезд. На темном небе мнимой ночи вырисовывались резко обозначенные силуэты, — величественное очертание Нью-Йорка.

На другом конце Хайфилда Терри Уоткинс, или Брехунок, как беззлобно дразнили его приятели на работе, стоял в пижамных штанах перед зеркалом в ванной и задумчиво чистил зубы. Он очень устал и мечтал как следует выспаться, но его не оставляли мысли о том, что он сегодня видел.

В домах зажглись огни, и освещенные продолговатые проемы окон, словно зияющие раны, пронизывали силуэт города. С противоположного берега реки из штата Нью-Джерси доносились отдаленные раскаты грома. Слабые вспышки молний, словно трассирующие снаряды, прорезали небо в поисках несуществующей цели.

День на работе выдался трудным: его бригада подрывников сносила старый завод, на месте которого планировалось построить новое здание для какого-то муниципального учреждения. Терри больше всего на свете хотелось уйти домой пораньше, но он обещал бригадиру, что уберет несколько слоев кладки в подвале, чтобы можно было оценить, насколько прочен фундамент. С такими старыми надежными зданиями всегда был риск, что для сноса потребуются дополнительные расходы, а этого компания позволить себе не могла.

Когда пойдет дождь, он пронесется над Гудзоном, хлестнет по жилым домам на Риверсайд Драйв с их привратниками и лифтерами, с их непристойностями, нацарапанными на стенах вестибюлей, хлестнет по домам, в которых когда-то жили аристократы. Дальше дождь будет неудержимо двигаться на восток, беспрепятственно проносясь через негритянский Гарлем, затем через испанский Гарлем, мчась к противоположному берегу острова, к реке Ист-Ривер, омывая на своем пути улицы итальянского Гарлема...

В итальянском Гарлеме люди сидели на ступеньках крылец, выходивших на улицу, и говорили о бейсбольной команде «Янкиз» и командах-ренегатах «Джайантс» и «Доджаз». На женщинах надеты цветастые домашние платья, а на мужчинах — спортивные рубашки с короткими рукавами.

За спиной у него стоял переносной прожектор, освещавший место работы. Терри уже сбил внешний слой с крепко пригнанных друг к другу кирпичей — внутри они оказались кроваво-красными, как будто он потрошил стену. От следующего удара кувалды на закопченный пол подвала посыпались осколки кирпичей, и Терри тихо выругался: ну и строили же раньше! С первого раза и не разрушить!

Днем по улицам проезжали поливочные машины из санитарного управления муниципалитета, но солнце вновь раскалило асфальт, вернув на улицу невыносимую жару и духоту. Сейчас солнце скрылось, однако жара осталась, и люди, потягивая холодное пиво из запотевших жестяных банок, поглядывали на небо, желая, чтобы скорее пошел дождь. Прежде чем начнется дождь, подует прохладный ветер. Он промчится по улице, подхватывая брошенные газеты и поднимая подолы юбок. Прежде чем начнется дождь, в воздухе почувствуется свежий, чистый запах надвигающейся грозы, запах освежающей чистоты.

Ударив еще несколько раз, он подождал, пока осядет каменная пыль. Как ни странно, стена была толщиной всего в один слой кирпичей. Второй и третий ряд кладки заменял чугунный лист. Терри несколько раз стукнул по нему со всей силы, и чугун отозвался громким звоном, как будто оповещая, что так легко не сдастся. Тяжело дыша, подрывник сбил кирпичи вплоть до краев металлического листа, где обнаружились дверные петли и даже что-то вроде ручки.

Прежде чем начнется дождь, будет совершено убийство.

Это была дверь.

Улица была длинной. Беря свое начало у реки Ист-Ривер, эта улица, прямая, как шашлычный шампур, устремлялась на запад, пересекая весь остров Манхэттен. На этой улице жили итальянцы, пуэрториканцы и негры, и их районы переходили из одного в другой так, что между ними терялись всякие географические границы. Это была очень длинная улица. Она проходила через самое сердце острова, с геометрической точностью устремляясь к дождевым облакам, нависшим над Гудзоном.

Терри опустил кувалду и немного постоял, успокаивая дыхание и гадая, кому понадобилась дверь, ведущая внутрь фундамента.

Трое вышли на улицу.

А потом он совершил самую большую ошибку в своей жизни.

В полдень, передаваемый из уст в уста, пронесся слух: «Военные действия возобновляются». И вот трое высоких парней вышли на улицу. Они быстро и без опаски прошли Третью авеню, где была демонтирована эстакадная железная дорога, затем Легсингтон авеню, пошли более осторожно, приближаясь к парку и проходя под одной из арок, поддерживающих рельсовые пути надземки, и затем, подобно вихрю, ворвались на улицу. Их армейские ботинки стучали по мостовой, кулаки были крепко сжаты, и в каждом сквозило возбуждение, готовое взорвать их изнутри, чтобы выпустить накопившуюся ярость. Самый высокий из них выхватил нож, и его лезвие сверкнуло в слабом свете, а затем появилось еще два.

С помощью отвертки он повернул ручку — литое кольцо, которое на удивление легко подалось. Терри пнул дверь ногой. Она распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Эхо не утихало, кажется, целую вечность. Терри включил фонарик и посветил в открывшийся проем. Там была комната, по всей видимости, круглая, метров шесть в диаметре.

При виде этого какая-то девушка крикнула: «Берегись!», — и тогда один из парней гаркнул: «Заткнись, ты, грязная пуэрториканская шлюха!» Сидевший на ступенях парень повернул голову на звуки чистой без акцента английской речи и быстро встал. «Вот один из них!» — крикнул кто-то, а другой рявкнул: «Режь его!» Парень поднял невидящее лицо. Сверкнуло лезвие. Нож вонзился в живот, распарывая его снизу вверх. Теперь вонзились два других ножа, распарывая тело и нанося удары до тех пор, пока парень не упал на тротуар. Кровь, словно первые капли дождя, брызнула на мостовую. С противоположного конца улицы к пришельцам бежали четверо ребят.

«Бежим!» — раздался крик, и трое парней нырнули под железнодорожные пути и все бежали и бежали, и вдруг пошел дождь.

Терри шагнул внутрь, занес ногу для следующего шага, но поставить ее было уже некуда. Обрыв! Не найдя опоры, он замахал руками, чтобы вернуть равновесие. Наконец ему удалось сделать шаг назад, и он вжался в стену, пытаясь отдышаться и проклиная себя за неосторожность.

Он безжалостно барабанил по свернувшемуся около ступеней крыльца телу, размывая густую красную кровь, бегущую из распоротого живота, и унося ее в сточную канаву.

Когда меньше чем за четыре квартала от этого места полиция схватила убийц, парень был уже мертв.

— Нет, так не пойдет, — сказал он вслух. — Не трусь.

Детектив лейтенант Ганнисон был высоким худым человеком с соломенного цвета волосами и серо-голубыми глазами. В юности он очень страдал он прыщей и лицо у него было изрытое, словно после оспы.

Терри медленно подался вперед. В свете фонарика стало видно, что он и в самом деле стоит на краю отверстия в полу. Сколько он ни всматривался в темноту, дна различить не мог. Потолка тоже не было видно — кирпичные стены все тянулись и тянулись вверх, куда свет фонарика уже не доходил. Это был огромный каменный колодец. Сверху, из темноты, тянуло холодным воздухом, от которого по спине у Терри бежали мурашки.

Он возглавлял сыскное отделение двадцать седьмого полицейского участка, через который тянулась эта длинная улица. Фактически его полномочия кончались на Пятой авеню, а точнее говоря, у белой линии, проходившей посредине Пятой авеню в испанском Гарлеме. В его отделении было восемнадцать человек, и он любил называть Гарлем «сточной ямой порока» — эту фразу он как-то услышал и постоянно повторял ее с непреклонной силой ложной убежденности. Лейтенант был не очень-то далеким человеком. Однажды он приобрел книгу «Преступление и наказание», думал что это поможет ему в работе, но после недели утомительного и мучительного чтения отложил ее с еще большей уверенностью, что никто в мире не может сказать ему ничего нового о преступлении и наказании. Лучшим учителем, которого когда-либо мог иметь детектив, был сам Гарлем, а Ганнисон работал в Гарлеме уже двадцать четыре года. Он знал здесь все, что можно было знать об этой «сточной яме порока», все видел собственными глазами, ощущал и осязал. Трое парней, стоявшие сейчас перед ним в комнате сыскного отделения, были не хуже и не лучше сотен других преступников, которых ему пришлось видеть за свои двадцать четыре года службы. Для лейтенанта Ганнисона молодость не являлась аргументом для снисходительности. Преступник есть преступник, а молодой преступник отличался от взрослого преступника только меньшим опытом. Ганнисон стоял перед этими ребятами, испытывая только досаду, что его вызвали из дома и оторвали от газеты, которую он любил читать после ужина. Ребят привел в полицейский участок задержавший их офицер, и после того, как он вместе с дежурным офицером зарегистрировал фамилии ребят, тут же поднялся наверх в сыскное отделение, занимавшее весь верхний этаж. Он сообщил Майклу Ларсену, что было совершено убийство, и Ларсен, возглавлявший группу из трех детективов по задержанию преступников, которая находилась на дежурстве в сыскном отделении с шести вечера до восьми утра, вызвал лейтенанта, прежде чем позвонить в окружную прокуратуру.

Обведя комнату лучом фонарика, он заметил, что вдоль стены колодца по спирали идут ступеньки шириной примерно в полметра. Первая была как раз у края, где он стоял. Терри потопал по ней ногой, проверяя на прочность, и осторожно начал спускаться, стараясь не поскользнуться на слое пыли, соломы и веток, покрывавшем ступеньки. Держась за стену колодца, он спускался все глубже и глубже, пока светлый прямоугольник двери не превратился в сияющую точку где-то далеко вверху.

Помощник окружного прокурора, молодой блондин, был уже в полицейском участке, когда пришел Ганнисон. Поскольку вопрос шел об убийстве, он предусмотрительно захватил с собой стенографиста из бюро по делам убийств при окружной прокуратуре. Ганнисон о чем-то шепотом посовещался с Ларсеном и затем подошел к ребятам.

— Итак, — сказал он, глядя на листок бумаги, — кто из вас Дэнни Ди Пэйс?

Ребята замялись. Позади них по оконным стеклам монотонно барабанил дождь. С первыми каплями дождя сразу же наступила настоящая ночь. На улице зажглись неоновые лампы, и их свет пятнами отражался в окнах. В комнате стояла необычная тишина, и слышно было только, как за окнами на улице хлестал по асфальту дождь.

Наконец ступеньки кончились, и Терри шагнул на выложенный плитами пол. Оглядевшись, он увидел на стенах множество тусклых металлических труб, изгибавшихся в разные стороны, будто подвыпивший церковный орган. Пробежав взглядом вдоль одной из них, Терри обнаружил, что она кончается отверстием, напоминающим вентиляционное. Но гораздо больше его заинтересовала дверь с небольшим окошком, через которое проникал свет. Терри предположил, что колодец относится к метрополитену, тем более что из-за стен доносился глухой гул механизмов, тянуло холодом.

— Вы меня слышите? — сказал Ганнисон.

Ребята молчали. Самый высокий из них — могучего телосложения стоял посредине, образуя, в силу своего роста, естественную вершину треугольника. Ганнисон подошел к нему поближе.

Он медленно подошел к двери и прильнул к окошку с толстым стеклом, испещренным царапинами. Терри не поверил своим глазам: он увидел картину, напоминавшую старый черно-белый фильм на зернистой пленке. Там была улица, освещенная загадочными мерцающими сферами, в которых лениво шевелились языки пламени. По улице ходили люди. Страшные люди. Бледные худые призраки в старинных одеждах.

— Ты Дэнни Ди Пэйс?

— Нет.

— Тогда как тебя зовут?

Терри никогда не был религиозным человеком и в церковь ходил только на венчание и отпевание знакомых, но тут задумался: а не заглянул ли он ненароком в какой-нибудь уголок ада или старомодный парк в чистилище? Отшатнувшись от окошка, он перекрестился, сбивчиво бормоча молитвы, в панике взбежал вверх по лестнице и завалил дверь всем, что попалось под руку, чтобы демоны не выбрались наружу.

— Меня зовут Артур Ридон, — ответил он.

— Сколько тебе лет, Артур?

— Семнадцать.

Терри промчался через пустую стройплощадку, запер за собой ворота и кинулся к своей машине. Шок понемногу прошел, и он задумался о том, что завтра сказать бригадиру, но мыслями снова и снова возвращался к загадочной картине, которую видел собственными глазами.

Лейтенант утвердительно кивнул. Затем повернулся рыжеволосому парню слева от Ридона.

— А тебя как зовут?

Терри не мог не рассказать дома о своем открытии — ему нужно было с кем-то поделиться. Но жена Эгги и два сына-подростка решили, что он просто набрался после работы, и до конца ужина хохотали над ним. На каждое его слово они отвечали взрывом смеха или жестами показывали, будто пьют из бутылки, и он замолкал. Но оставить эту тему Терри никак не мог, и в конце концов Эгги прикрикнула на него, чтобы он перестал болтать про адских чудовищ с белыми волосами и про огненные шары и не мешал ей смотреть вечерний сериал.

— Ди Пэйс.

— Почему ты не сказал об этом, когда я спрашивал?

И вот Терри стоял в ванной, чистил зубы и раздумывал, существует ли ад, как вдруг его жена закричала. Обычно Эгги начинала так орать, когда видела мышь или паука, случайно оказавшегося в ванной. Но на этот раз ее крик оборвался, не перейдя в полноценный вопль ужаса.

— Мне еще пятнадцать лет, — ответил Ди Пэйс — Шестнадцать будет только в сентябре. Вы не можете держать меня здесь. Вы даже не имеете право меня допрашивать. Я малолетний преступник. Я знаю свои права.

Тревога! Нервы Терри как будто наэлектризовались, он бросился было в комнату, но тут свет погас и мир перевернулся. Его схватили за ноги и повесили вниз головой. Руки и ноги прижала к телу неведомая сила, которой было бесполезно сопротивляться. Потом его замотали какой-то плотной тканью, подняли и понесли, будто свернутый ковер.

Ганнисон с язвительной ухмылкой кивнул в сторону помощника окружного прокурора.

— Среди нас появился юрист, — сказал он. — У меня есть для тебя новость, сынок, и тебе следует выслушать ее внимательно. В штате Нью-Йорк максимальный возраст для малолетних преступников шестнадцать лет...

Закричать Терри не мог — его рот залепляла ткань, через которую и дышать-то было непросто. В какой-то момент ему почудился голос одного из сыновей, но звук был такой невнятный, что он не был уверен. Терри Уоткинс никогда в жизни так не боялся за свою семью и за себя. И никогда не был так беспомощен.

— А я что вам сказал...

— Помолчи и слушай! — оборвал Ганнисон. — Свод законов штата Нью-Йорк гласит, что малолетним преступником считается ребенок, нарушивший какой-либо закон или постановление местного муниципалитета или совершивший любой другой проступок, который, если он совершен взрослым, считается серьезным преступлением, за исключением — и запомни это, сынок, — за исключением, если ребенок пятнадцати лет совершил проступок, за который взрослые караются смертной казнью или пожизненным заключением. А убийство, знаешь ты это или нет...

— Извините меня, лейтенант, — твердо вмешался помощник прокурора.

— Да? — упираясь руками в бедра, Ганнисон обернулся к молодому человеку.

Глава 3

— Я не хочу прерывать ваш допрос, но, по правде говоря, парень еще ни в чем не был обвинен.

С минуту Ганнисон молчал, сравнивая свои годы работы в полиции и неопытность молодого человека, а также разницу в своем и его чине. Затем спокойно сказал:

Хайфилдский музей представлял собой склад ненужных вещей, по чистой случайности избежавших свалки. Он располагался в бывшем здании ратуши, которое оборудовали под музей, расставив тут и там витрины, такие же старые, как помещенные в них экспонаты.

— Было совершено убийство.

— Совершенно верно. И парня привели сюда для допроса в связи с этим убийством. Он еще не был зарегистрирован ни как обвиняемый, ни как свидетель. Кроме того, вы упустили важную часть уголовного кодекса.

— Разве? — сказал Ганнисон, надеясь, что в его голосе не очень был заметен сарказм.

Доктор Берроуз устроился в столетнем стоматологическом кресле, чтобы перекусить бутербродами, по своему обыкновению приспособив под стол витрину с зубными щетками начала двадцатого века. Он развернул «Таймс» и принялся жевать размякший бутерброд с салями и майонезом, не обращая внимания на пыльные туалетные принадлежности в витрине, которые местные жители пожертвовали музею вместо того, чтобы выбросить.

— Да. Вы забыли упомянуть, что судья может издать приказ о передаче дела в суд для несовершеннолетних.

— Факт остается фактом, — монотонно продолжал Ганнисон, — убийство является преступлением, которое карается смертной казнью или пожизненным заключением, и я не позволю, чтобы какой-то пятнадцатилетний сопляк поучал меня. — Он пристально взглянул на помощника окружного прокурора, словно желая дать понять, что он не потерпит этого и со стороны сопляков двадцати пяти лет. Казалось, это не произвело на молодого человека никакого впечатления.

Из подобных предметов и состояла экспозиция главного зала, где сидел сейчас доктор Берроуз. В углу под табличкой «Бабушкина кухня» красовались ряды уродливых венчиков, ножей для чистки яблок и чайных ситечек. Два ржавых катка для белья, сохранившихся с викторианской эпохи, стояли на почетном месте перед сломанной «Безотказной Электрической Стиральной Машиной» пятидесятых годов, с которой сыпались хлопья ржавчины.

— Могу я с вами поговорить минуту наедине, лейтенант? — спросил он.

— Конечно, — ответил Ганнисон. В его глазах был виден сдерживаемый гнев. Он важно прошел к одному из столов за барьерной перегородкой, отделявшей полицейскую комнату от коридора. — В чем дело? — спросил он.

«Стена часов» поражала своей непримечательностью. Правда, здесь был один любопытный экспонат — викторианские часы-картина со стеклянным циферблатом, на котором был изображен крестьянин с лошадью в поле. К несчастью, стекло треснуло, и кусочек с лошадиной головой отвалился и потерялся. Вокруг этого шедевра висели механические и электронные часы сороковых и пятидесятых годов. Они не работали — у доктора Берроуза все как-то не доходили руки заняться починкой.



Помощник окружного прокурора протянул руку.

Хайфилд, один из самых маленьких районов Лондона, мог похвастаться богатым прошлым: поселение на этом месте было основано еще римлянами, а в новое время промышленная революция обеспечила городку процветание. Однако в музее почти не были представлены свидетельства тех славных времен. Современный Хайфилд состоял из домишек с дешевыми квартирами для сдачи внаем (по две на первом и на втором этаже) да невыразительных магазинов, которым не нашлось места в более престижных районах.

— Мне кажется, мы не знакомы. Моя фамилия Соумз, — представился он.

Доктор Берроуз, заведующий музеем, был по совместительству единственным смотрителем — только по субботам на охрану выходил отряд местных пенсионеров. Доктор не расставался с коричневым кожаным портфелем, полным газет, недочитанных учебников и исторических романов, поскольку весь его рабочий день проходил за чтением. Изредка он дремал, а еще реже тайком курил трубку в «книгохранилище», забитом коробками с открытками и семейными портретами, которые никогда не будут выставлены в музее, потому что их негде разместить.

— Рад познакомиться, — заученно сказал Ганнисон.

Устроившись среди пыльных экспонатов и витрин красного дерева, доктор жадно читал целыми днями. Мрачную атмосферу музея немного оживляло всегда включенное радио — старенький, но рабочий «трынзистер», подаренный каким-то местным меценатом. Не считая школьников, которых пару раз в год приводили на экскурсии в плохую погоду, в музее почти не бывало посетителей, и уж точно никто не горел желанием прийти сюда второй раз.

— В отношении процедуры допроса, — начал Соумз. — Я только хочу предвосхитить возможные возражения со стороны адвокатов, которые будут защищать ребят. Вы так же хорошо знаете, как и я, что пятнадцатилетний ребенок не подлежит допросу в полицейском участке.

— Мне это хорошо известно, мистер Соумз. Однако, с вашего позволения, я должен сказать, что только сию минуту узнал о том, что этому парню всего лишь пятнадцать лет. Я должен выяснить, сколько лет третьему парню, прежде чем отделить взрослых убийц от убийц-младенцев. С вашего разрешения, конечно.

Как это часто случается, доктор Берроуз, устроившись на временную работу, сам не заметил, как она стала постоянной. Его научной карьере можно было позавидовать: ученая степень по истории, потом по археологии, достаточно быстро он стал доктором. Но подходящих вакансий в лондонских университетах не попадалось, а после рождения сына доктор Берроуз понял, что ему нужна работа, причем срочно. Он увидел в «Хайфилдском горне» объявление музея и отправил свое резюме. Его взяли на должность заведующего, однако доктор, соглашаясь, не преминул отметить, что в ближайшем будущем планирует перейти на более достойное место. Но, как и многие другие в подобном положении, доктор слишком быстро привык к стабильному доходу — незаметно пролетело двенадцать лет, и думать о переменах было уже ни к чему.

— Продолжайте, — сказал Соумз.

— Благодарю вас.

И вот автор диссертации по греческим артефактам, облаченный в темный твидовый пиджак с профессорскими заплатами на локтях, был вынужден день за днем смотреть, как потрепанные и невыносимо скучные экспонаты покрываются пылью, с горечью сознавая, что разделяет их судьбу.

Ганнисон вернулся к ребятам и остановился перед третьим из них, смуглым парнем с черными волосами и карими глазами, в глубине которых затаился страх.

— Твое имя? — спросил Ганнисон.

— Апосто, — ответил парень. — Антони Апосто.

Доев бутерброд, доктор Берроуз скомкал листок вощеной бумаги, в который он был завернут, и бодро запустил его в сторону экспозиции «Кухня», целясь в оранжевое пластмассовое мусорное ведро шестидесятых годов. Он не попал — комок отскочил от края ведра и упал на паркет. Доктор разочарованно вздохнул и принялся рыться в портфеле, где у него была припрятана шоколадка. Обычно он берег ее до второй половины дня, но сегодня ему было так тоскливо, что не хотелось отказывать себе в сладком. Доктор разорвал обертку и откусил большой кусок.

— Сколько тебе лет, Антони?

— Шестнадцать.

Тут звякнул колокольчик над входной дверью, и по паркету застучали костыли Оскара Эмберса. Восьмидесятилетний актер, вышедший на пенсию, привязался к музею, пожертвовал несколько своих фотопортретов с автографами и даже время от времени дежурил здесь по субботам.

— Хорошо, — сказал Ганнисон и повернулся к Ларсену. — Майкл, поговори с Ди Пэйсом в канцелярии, хорошо? Этих двоих я допрошу здесь. И пока к нам на голову не свалились представители общества защиты животных, тебе лучше позвонить его родителям и сказать, что их дорогой малютка арестован.

— Хорошо, — ответил Ларсен и увел Ди Пэйса из комнаты.

Видя неуклонно надвигающегося старика, доктор Берроуз попытался быстро прожевать шоколадку, но обнаружил, что откусил слишком много. Отчаянно двигая челюстями, он понимал, что пенсионер, известный своим острым языком, приближается слишком быстро. У доктора мелькнула мысль ретироваться в кабинет, но было поздно. Он остался на месте и постарался изобразить улыбку набитым ртом.

— Итак, — обратился Ганнисон к двум оставшимся ребятам, — вы кого-то убили, не так ли?

— Добрый день, Роджер, — весело сказал Оскар, роясь в кармане пальто. — Так, куда же оно подевалось?

Ребята молчали. Высокий парень искоса взглянул на Апосто.

— Или вы не знали, что он умер? — Спросил Ганнисон.

— Хм-м-м-м, — ответил доктор, не раскрывая рта. Ему удалось незаметно сделать еще пару движений челюстями, пока Оскар изучал свой карман.

Ридон, более высокий из них, сказал:

— Мы просто немного подрались, вот и все.

Наконец в сражении с карманом наступило краткое перемирие, и Оскар, близоруко щурясь, стал всматриваться в ближайшие витрины.

— На ножах, да?

— Вы не нашли у нас никаких ножей, — ответил Ридон.

— Что-то я не вижу тесьмы, которую приносил вам на прошлой неделе. Вы собираетесь ее выставлять? Конечно, ее кое-где моль попортила, но ведь хорошая вещь, ценная.

— Нет. Потому что вы, вероятно, выбросили их в какую-нибудь сточную трубу или передали кому-нибудь из своих дружков на улице. Не беспокойтесь, мы их найдем. Но даже если мы их и не найдем, у вас вся одежда в крови. Когда вы запланировали это, Ридон?

— Мы ничего не планировали, — ответил Ридон и снова украдкой взглянул на смуглого испуганного Апосто.

Поскольку доктор Берроуз ничего не ответил, старик строго спросил:

— Нет, да? — сказал Ганнисон. — Вы просто случайно шли по улице, увидели этого парня и убили его, так?

— Он начал первый, — ответил Ридон.

— Значит, не выставили?

— Неужели?

— Да, — сказал Ридон. — Правда ведь, Бэтман? Этот грязный пуэрторикашка первый начал, верно?

Доктор Берроуз попытался кивком головы указать в сторону хранилища. Оскар озадаченно посмотрел на него — никогда заведующий музеем не бывал так молчалив. Но тут из кармана наконец-то удалось вызволить то, что он искал. Оскар, сияя, протянул доктору руку, что-то в ней сжимая.

— Точно, — подтвердил Апосто. — Он первый начал, лейтенант.

— Ну, тогда, интересно, послушать как он это сделал, — заявил Ганнисон.

— Мне эту вещицу отдала миссис Тантруми, знаете, пожилая итальянка, которая живет у самого конца Центральной улицы. Сказала, газовщики нашли у нее в подвале, когда чинили трубу. Лежала прямо на земле, один рабочий чуть не наступил. По-моему, ей самое место у вас в музее.

— Как вы сказали, мы шли по улице. Нас было трое. Он остановил нас и стал странно на нас смотреть, — начал Ридон.

— На нем была шляпа-боппинг, — вставил Апосто.

Доктор Берроуз, все еще с раздутыми щеками, приготовился увидеть очередной таймер для варки яиц или коробку ржавых перьев. Но когда Оскар развернул руку движением фокусника, у него на ладони оказался светящийся шарик, чуть больше мяча для гольфа, обрамленный металлом тусклого золотого цвета.

— Что? — переспросил стенографист, отрываясь от своих записей.

— Великолепный экземпляр… э-э… светильника… в некотором роде, — почему-то смутился Оскар. — Честно говоря, я сам не знаю, что это такое!

— Боппинг, — повторил Ганнисон, — шляпа с высокой тульей и узкими полями. — Он снова повернулся к ребятам. — Итак, на нем была шляпа-боппинг, и он вас остановил. Дальше.

— Он начал смотреть на нас угрожающе, — продолжал Ридон.