Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Эд Макбейн (Ивэн Хантер)

Дело по обвинению

Глава 1

Азалии засыхали. А что им еще оставалось? Он мог бы предвидеть это заранее. Человек, родившийся и выросший в Нью-Йорке, может выкопать ямку на строго определенную глубину, подсыпать в нее торфу и заботливо опустить растение на это бурое упругое ложе. И пусть он даже регулярно поливает цветы и подкармливает их витаминами – все равно они захиреют и погибнут только потому, что их посадил горожанин.

А может быть, он просто все это выдумал? И цветы засыхают потому, что всю эту неделю держится сильная жара? Что ж, в этом случае азалиям только и остается что засохнуть: сегодня опять будет нечем дышать. Он выпрямился и перевел взгляд с увядающих подле террасы кустов на ослепительную полоску далекого Гудзона. Еще один палящий душный день, подумал он и, представив себе свой тесный служебный кабинет, быстро взглянул на часы. У него еще оставалось несколько минут, чтобы выкурить сигарету, прежде чем отправиться к станции метро.

Он достал из кармана пиджака пачку, сорвал с нее целлофановую обертку и вытряхнул сигарету – высокий, широкоплечий человек, мускулистый и сухощавый, которому, по-видимому, не угрожала опасность обрасти когда-нибудь жирком. Коротко остриженные черные волосы делали его моложе лет на пять. Несмотря на свои тридцать восемь лет, он еще умел создавать у присяжных впечатление, что перед ними молодой идеалист, выступающий обвинителем только потому, что это – служение интересам народа. И с юношеской непосредственностью он вдруг в хорошо разыгранной ярости обрушивался на какого-нибудь свидетеля и вдребезги разбивал его показания сверкающим мечом истины, доступным только молодости.

Он пододвинул тростниковый стул, уселся так, чтобы видеть реку и безоблачную синеву неба, и принялся лениво попыхивать сигаретой. Услышав позади себя стук закрывшейся двери, он повернул голову.

– Тебе ведь уже пора идти? – спросила Карин.

– У меня есть еще несколько минут, – ответил он.

Она неторопливо пересекла террасу, наклонилась к герани в горшках, сорвала сухие листья, бросила их в большую каменную чашу, служившую пепельницей, и подошла к нему. Он следил за ней, спрашивая себя, все ли мужчины восхищаются красотой своих жен на пятнадцатом году брака. Когда они познакомились, ей было девятнадцать лет. Но и теперь она сохраняла былую стройность.

– Дженни еще не встала? – спросил он.

– Сейчас ведь лето, – ответила Карин. – Пусть еще поспит.

– Я никогда не вижу эту девчонку, мою собственную дочь, – сказал он.

– Обвинение несколько преувеличивает.

– Возможно, – ответил он. – Но мне все кажется, что в один прекрасный вечер я приду домой, увижу за столом Дженни с незнакомым молодым человеком, и она скажет: «Знакомься, папа, это мой муж!»

– Хэнк, ей же всего тринадцать! – сказала Карин. Она встала и подошла к краю террасы. – Посмотри-ка на реку. Сегодня будет очень жарко.

Он кивнул:

– Среди всех моих знакомых женщин только ты одна не выглядишь в брюках как шофер грузовика.

– А со сколькими другими женщинами ты знаком?

– С тысячами, – улыбнулся он. – И весьма интимно.

– Расскажи мне о них.

– Погоди пока я издам свои мемуары.

– Вон экскурсионный пароход! А не могли бы и мы как-нибудь прокатиться? Как ты думаешь, Хэнк?

– Что?

– Пароход... – Она остановилась и внимательно на него посмотрела. – Я подумала, что это было бы чудесно.

– А? Ах да, пожалуй...

Вдруг между ними пронеслось мимолетное зыбкое облачко, отзвук пуританской морали – он все-таки не мог забыть, что был не первым у Карин Брукер. «К черту, – говорил он себе, – тогда же была война. А теперь она моя жена, миссис Генри Белл, и я могу только радоваться, что такая красавица, как Карин, предпочла меня всем остальным... Но ведь без остальных было бы лучше. Только тогда была война и... и все-таки у Мери их не было бы».

Мери. Это имя вдруг неожиданно всплыло из темных глубин его памяти, словно давно поджидало подобного случая. Мери О\'Брайен... Впрочем, теперь уже, конечно, не О\'Брайен. Ведь она замужем. За кем? Кто ее муж, как его фамилия? Если он и знал ее когда-то, то теперь уже забыл. И потом, для него она всегда останется Мери О\'Брайен, нетронутая и чистая... К черту!.

6 Их нельзя сравнивать. Карин ведь жила в Германии. И она не...

И он внезапно спросил:

– Ты меня любишь?

Она обернулась и с недоумением посмотрела на него. Она еще не успела заняться своим лицом. В уголках ее карих глаз прятались насмешливые морщинки, ненакрашенный еще рот слегка приоткрылся от удивления и, помедлив, она очень тихо ответила.

– Я люблю тебя, Хэнк.

В ее голосе прозвучали удивление и упрек, и она быстро ушла в дом, как будто смутившись. Он услышал, как она начала возиться на кухне.

«Мери, – подумал он. – Господи, как давно это было!»

Вздохнув, он посмотрел на Гудзон, слепящий глаза в лучах утреннего солнца. Потом поднялся и пошел за портфелем на кухню. Карин собирала посуду.

Не глядя на него, Карин сказала:

– Хэнк! Об этой поездке на пароходе...

– Ну?

– В субботу и в воскресенье лучше не ездить. – Она взглянула на него. – Чтобы поездка получилась хорошей, Хэнк, тебе надо будет отпроситься со службы как-нибудь на неделе.

– Конечно. – Он быстро поцеловал ее и, улыбнувшись, повторил: – Конечно.

* * *

Он вышел из метро на Чэмберс-стрит и сразу же погрузился в палящий городской зной. На Леонард-стрит, возле прокуратуры, была своя станция метро, но он предпочитал выходить здесь, чтобы пройтись. Каждое утро и в дождь и в хорошую погоду он неизменно выходил на Чэмберс-стрит и шел пешком до ратуши, наблюдая меняющуюся географию города. Казалось, что священная обитель мэра служит неофициальным пограничным столбом между миром большого бизнеса, располагающегося вокруг Уолл-стрит, и миром закона, ядро которого находилось на Сентрал-стрит.

Он входил в сад ратуши, где бродили величественные, похожие на задумчивых стариков голуби, а зеленые скамейки купались в солнечном свете, и высокие башни делового мира вдруг оказывались позади, а на него уже смотрели внушительные серые громады зданий закона. Они тесно прижимались друг к другу, почему-то напоминая древний Рим, и сама их архитектура – массивные колонны, строгая простота – словно воплощала неотвратимую силу правосудия. В этой обители закона он чувствовал себя как дома. Какие бы дьявольские нелепости ни вытворялись на Бикини, как часто ни менялись бы правительства, сколько бы голов ни слетало с плеч, – здесь, мнилось ему, здесь был оплот порядка, истинная основа взаимоотношений человека с его ближним, здесь царили закон и справедливость.

Проходя мимо здания окружного суда, он взглянул на треугольный фронтон и в который раз прочитал выбитые над капителями строки: «Истинное правосудие – самая надежная опора хорошего правительства».

Безмолвно согласившись с этим, он ускорил шаги. Уголовный суд находился в доме номер 100 по Сентрал-стрит. Прокуратура – сиамский близнец суда – неотъемлемо примыкала к нему сзади, занимая этаж в доме номер 155 по Леонард-стрит. Вход в нее находился тут же, за углом. Войдя в вестибюль, он поздоровался с Джерри, дежурным полицейским, сидевшим за столиком.

– Доброе утро, мистер Белл, – ответил Джерри. – Утро-то и впрямь чудесное, а?

– Чудесное, – неуверенно ответил Хэнк, недоумевая, почему люди всегда ассоциируют летнюю жару с красотой.

– Если только не будет дождя, – продолжал с сомнением Джерри, когда Хэнк уже направился к лифту. По неизвестной Хэнку причине лифтерами в прокуратуре работали только пожилые женщины. Фанни, седовласый эльф, называвшая по именам прокурора и его помощников и даже судей, но холодно величавшая «мистером» коменданта здания, остановила перед ним свою кабину, распахнула дверцу, сказала: «Доброе утро, Хэнк!» и выглянула в коридор.

– Доброе утро, Фанни, – ответил он.

– Подходящий денек для убийства, а? – заметила она, закрыв дверцы и вернувшись к пульту управления.

Хэнк улыбнулся, но промолчал. Лифт бесшумно устремился вверх.

– Шестой! – воскликнула Фанни, словно играя в бинго. Она открыла дверцы, и Хэнк вышел в коридор.

У окна с видом на Сентрал-стрит и на автомобильную стоянку стоял столик дежурного шестого этажа, совершенно теряясь среди мраморного величия громадного коридора, который темным туннелем уходил по направлению к следственному бюро криминалистического отдела в самом дальнем его конце. Коридор был без окон и узкие полоски света, падавшие из шахт с лифтами, делили его на три равные части. За холлом мрамор сменялся серыми стенами с массивными табличками уборных и островками электрического света, возникающими, подобно часовым, через равные интервалы. В холле Хэнк ускорил шаги. Коридор всегда нагонял на него уныние. Он не любил думать о законе как о чем-то холодном и бездушном. Для него закон был чем-то человечным, созданным человеком ради человека, а коридор иногда казался ему беспощадной дорогой в ад.

У дверей бюро сидел прикомандированный к прокуратуре сыщик первого класса Дэйв Липшитц.

«Хэнк!» – сказал он, здороваясь, и Хэнк в ответ назвал его Дэйвом. Затем Хэнк повернул направо, миновал дверь с надписью: «Вход воспрещен» и вошел в свой кабинет – точную копию всех других кабинетов, которые занимали на этом этаже помощники прокурора. Перед кабинетом располагалась крохотная приемная. Там стояло четыре жестких стула с прямыми спинками, словно призраки, играющие в бридж. Хэнк прошел в кабинет, прямоугольную комнату, двенадцать на пятнадцать футов, с окнами в дальнем конце. Там стоял его стол с кожаным креслом. В одном углу помещалась вешалка, в другом – металлический шкаф для хранения документов. Перед столом стояло два деревянных кресла.

Хэнк снял шляпу и повесил ее на крючок. Потом открыл оба окна, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха с опаленной солнцем улицы. Окна в криминалистическом отделе были особые – с металлической сеткой между двумя стеклами – и открывались они не больше, чем на шесть дюймов. Разбить такое окно или попытаться выброситься из него было невозможно. Вряд ли такие предосторожности были действительно необходимы. За восемь лет, которые Хэнк здесь проработал, он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь пытался выброситься из окна. Впрочем, им приходилось здесь иметь дело с людьми отчаявшимися, для которых самоубийство нередко казалось предпочтительней смерти на электрическом стуле.

Раскрытые окна лишь ненамного понизили температуру в маленькой комнате. Хэнк снял пиджак и повесил его на спинку стула. Как всегда летом, когда с утра не было посетителей, он снял галстук, расстегнул воротничок рубашки и засучил рукава. Потом уселся за стол и потянулся к телефону, твердо намереваясь позвонить в машинописное бюро и попросить прислать машинистку. Но тут он заколебался и совершенно неожиданно для себя набрал номер дежурного.

– Слушаю.

– Дэйв?

– Да, кто говорит?

– Хэнк. Нельзя ли послать за кофе?

– В такую рань? В чем дело? Повеселились вчера вечером?

– Нет. Просто слишком уж жарко. Хочу войти в работу постепенно, а не прыгать в нее как с трамплина.

– У вас ведь завтра в суде дело Тэлли, так?

– Да, – ответил Хэнк.

– И вы за него не волнуетесь?

– Нисколько.

– Я слыхал, что адвокаты собираются выдвинуть версию непредумышленного убийства.

– Откуда вам это известно?

– Ну, не зря же я сыщик, а? Так как же, правильно я говорю?

– Правильно, – сказал Хэнк.

– То-то же. Ну, так я пошлю за кофе. Со сливками и с одной порцией сахара. Да и себе, пожалуй, возьму чашечку заодно.

– Послушайте, Дэйв, когда принесут кофе, просто пошлите его наверх. Звонить не обязательно.

– Есть! – сказал Дэйв и повесил трубку.

Хэнк тоже повесил трубку и глубоко вздохнул. Надо было бы позвонить в машинописное бюро. С другой стороны, торопиться необязательно, а стоит только перепечатать свой материал – и день превратится в скучную рутину ожидания завтрашнего суда. Да и дело это не представляет собой ничего интересного. Межкабинетная агентура Дэйва не ошиблась: защита действительно собиралась сразу признать непредумышленное убийство. Так что суд закончится, не успев начаться. Если только кто-нибудь не подложит в здание суда бомбу, то завтрашний день будет таким же неинтересным, каким обещает быть сегодняшний и, по-видимому, таким же жарким. После процесса Тэлли ему поручат какое-нибудь новое дело, он подготовит обвинение, выступит в суде, представляя народ, и либо выиграет, либо проиграет, а потом будет ожидать следующего дела, потом еще следующего...

«Да что это такое со мной творится? – подумал Хэнк. – Веду себя, как рабочий, уставший закручивать гайки на конвейере. А ведь я люблю свою работу. Я компетентный юрист и не ищу ни газетных сенсаций, ни громкой известности. Политическая карьера меня не интересует. Работаю в прокуратуре не потому, что я бездарность, а потому, что мне нравится представлять в суде граждан этого округа. Почему же в это утро все как-то не ладится?»

Он повернул кресло к окну, к жаркому голубому небу.

«Ерунда! – подумал он. – Это все из-за неба, из-за жаркой погоды, когда хочется думать не о работе, а о лодках и пляжах». Улыбнувшись, он повернулся к столу и снял телефонную трубку. На этот раз сразу, без колебаний набрал номер, срочно попросил прислать машинистку и стал перечитывать свои заметки, кое-что на ходу исправляя. Потом он вдруг сообразил, что начал переписывать все заново. Взглянул на часы: уже десять, а машинистки все еще нет. Вновь позвонил в бюро и попросил, чтобы вместо машинистки прислали стенографистку. Неожиданно оказалось, что до завтрашнего заседания суда предстоит сделать еще очень многое, и он испугался, что не успеет справиться с этим до пяти часов.

Действительно, из своего кабинета он ушел только в шесть. К тому времени небо уже приобрело угрожающе серый цвет.

Глава 2

Казалось, вот-вот польет дождь. Весь день город накалялся в лучах июльского солнца, как огромная домна. А теперь, в половине восьмого вечера, на горизонте сгустились черные тучи, принесшие с собой обманчивый покров темноты, подобие беззвездной ночи. Великолепная панорама Нью-Йорка вырисовывалась на их фоне с пронзительной четкостью. Как защита от надвигавшейся бури вспыхивали фонари, желтыми ранами зияли освещенные окна. За рекой, в Нью-Джерси, глухо рокотал гром. В небе метались бледные зигзаги молний, словно трассирующие пули, рыскающие в поисках несуществующей цели.

Дождь должен был налететь с реки Гудзон, обрушиться на многоквартирные дома Риверсайд-Драйв с их швейцарами и лифтерами, с непристойностями, нацарапанными на стенах вестибюлей этих некогда аристократических домов. Оттуда дождю предстояло захватить восточные районы города, пронестись через негритянский и испанский Гарлемы и ринуться на противоположный берег острова, а затем через Ист-Ривер, омыв по дороге улицы итальянского Гарлема.

Обитатели итальянского Гарлема сидели на крылечках и болтали. На женщинах были цветастые халаты, на мужчинах – спортивные безрукавки. Из-за жары поливочные машины сегодня раньше омыли мостовую. Но солнце, как автогенная горелка, опалило асфальт и на улицах опять воцарилась убийственная жара. Теперь солнце уже зашло, но жара осталась, и люди пили пиво из охлажденных кружек, на краях которых осаждались капельки влаги. Все поглядывали на небо, надеясь, что скоро начнется дождь. Ведь перед дождем по улице пронесется прохладный ветер, гоня вперед обрывки газет, вздувая женские юбки.

Но перед дождем предстояло совершиться убийству.

Улица была длинной. Она пересекала весь остров Манхэттен, начинаясь у Ист-Ривер и уходя на запад с прямолинейностью штопора. Кварталы с негритянским, пуэрториканским и итальянским населением лепились к этому штопору так тесно, что их границы наслаивались друг на друга. Это была очень длинная улица, пронзившая самое сердце острова и с геометрической неизбежностью уходившая прямо в тучи над Гудзоном.

По улице шли трое. Весь день передавалось из уст в уста: «Снова началось! Снова началось!» И вот теперь они шли по улице – трое высоких подростков. Быстро и спокойно они прошли свободную Третью авеню и Лексингтон-авеню, насторожились, выйдя на Парк-авеню, свернули под железнодорожную арку и ворвались на эту улицу, как взрыв ручной гранаты. Армейские башмаки выбивали по асфальту беспорядочную дробь, в которой таился свой ритм, кулаки были сжаты. Все трое уже не могли сдержать возбуждения, свирепой, долго накапливавшейся ярости. Самый высокий вытащил нож, в сумраке блеснуло лезвие, и вот уже в безмолвной пантомиме блестят три нежа, девушка крикнула по-испански «Mira! Cuidado!».[1] Один из подростков рявкнул: «А ну, заткнись, чумазая шлюха!» Мальчик, сидевший на ступеньках крыльца, поднял голову, услышав английскую речь без акцента, и внезапно встал.

– Это один из них, – сказал голос, а другой крикнул:

– Бей его!

Мальчик повернул к ним ничего не выражавшее лицо. Сверкнув, лезвие вонзилось и снизу вверх располосовало мышцы живота. Тут же опустились остальные ножи, рубя и кромсая до тех пор, пока мальчик не упал, как окруженный убийцами Цезарь. Кровь брызнула по тротуару, как первые капли дождя. С противоположной стороны улицы к незваным пришельцам бросились четыре других подростка.

– Беги! – крикнул чей-то голос. Все трое бросились бежать, нырнули под арку, выскочили на Парк-авеню, помчались изо всех сил, и тут хлынул дождь.

Дождь безжалостно барабанил по распростертому телу у крыльца, растворяя густую красную кровь, струившуюся из вспоротого живота, смывая ее в канаву.

Мальчик умер прежде, чем патрульная полицейская машина забрала его убийц всего в четырех кварталах от места, где он лежал.

* * *

Лейтенант сыскной полиции Ричард Ганнисон был высоким тощим человеком с прямыми светлыми волосами и аспидно-серыми глазами. В юности он весь был покрыт прыщами, и кожа на его лице была вся словно изрыта. Из-за этого он не мог теперь бриться без того, чтобы не порезаться. Многочисленные шрамы на щеках и подбородке придавали ему сходство с тощим немецким студентом-дуэлянтом.

Лейтенант был начальником участка № 27, включавшего ту часть Гарлема, через которую проходила эта длинная улица. Его юрисдикция, собственно говоря, кончалась на Пятой авеню, а точнее, на белой осевой линии, разделяющей пополам Пятую авеню в испанском Гарлеме. Под началом лейтенанта находилось восемнадцать человек. Он любил называть Гарлем «клоакой преступности» – эту фразу он где-то подхватил и с тех пор употреблял с какой-то неодолимой силой неуместности. Особой эрудицией лейтенант не отличался. Как-то раз он попробовал взяться за «Преступление и наказание», намереваясь почерпнуть из этой книги общие принципы для своей работы, но после недели старательного и мучительного чтения бросил ее, совершенно убежденный, что никто на свете не способен сообщить ему ничего нового о преступлениях и наказаниях. Лучшего учителя, чем Гарлем, сыскать было невозможно, а он проработал в Гарлеме двадцать четыре года. Он знал все, что можно было знать об этой «клоаке преступности», знал ее как свои пять пальцев: и на вид, и на запах, и на ощупь.

Трое подростков, которые стояли теперь перед ним в приемной участка, ничем не отличались – ни в худшем, ни в лучшем смысле – от многих сотен преступников, прошедших через его руки за двадцать четыре года службы. По глубокому убеждению лейтенанта Ганнисона, молодость не давала права на снисхождение. Бандит – это, в конце концов, бандит. Молодой бандит отличается от старого только отсутствием опыта. Он стоял перед тремя подростками, упершись в бока мощными руками, и чувствовал только раздражение от того, что его вытащили сюда из дома, оторвав от послеобеденной газеты. Полицейский, арестовавший эту тройку, сообщил об убийстве дежурному по участку Майклу Ларсену, а тот немедленно позвонил Ганнисону домой и только потом – в прокуратуру.

Помощник прокурора, молодой блондин, который, казалось, только-только окончил юридический факультет Нью-Йоркского университета, к приходу Ганнисона находился уже в участке. Поскольку дело шло об убийстве, он предусмотрительно захватил с собой стенографиста из криминалистического отдела прокуратуры. Стенографист, лысеющий человек лет за сорок, сидел на стуле с прямой спинкой и со скукой смотрел на струи дождя за зарешеченными окнами участка. Ганнисон шепотом посовещался с Ларсеном и подошел к арестованным.

– Ну что ж, – сказал он, глядя на листок бумаги в руке, – кто из вас Дэнни Ди Паче?

Арестованные нерешительно молчали. За их спиной дождь монотонно струился по стеклам. Уже наступила ночь, на окна ложились цветные пятна неонового света. В комнате царила странная тишина, нарушаемая шумом дождя по асфальту снаружи.

– Вы что, не слышите? – спросил Ганнисон.

Арестованные молчали. Самый высокий, широкоплечий юноша с темно-карими глазами, стоявший между своими товарищами, из-за своего роста казался естественной вершиной этого треугольника. Лейтенант шагнул к нему:

– Ты Дэнни Ди Паче?

– Нет.

– Кто же ты в таком случае?

– Меня зовут Артур Рирдон.

– Сколько тебе лет, Артур?

– Семнадцать.

Кивнув, лейтенант повернулся к рыжему подростку, который стоял слева от Рирдона:

– Ну а ты?

– Меня зовут Ди Паче.

– Почему же ты не ответил, когда я тебя спрашивал?

– Мне только пятнадцать, – сказал Ди Паче. – Шестнадцать мне будет в сентябре. Вы не имеете права задерживать меня. Вы даже не имеете права меня допрашивать. Я несовершеннолетний нарушитель. Я знаю свои права.

Ганнисон хмуро кивнул в сторону помощника прокурора.

– У нас тут есть юрист, – сказал он. – И еще я могу сообщить тебе новость, сынок, которую стоит внимательно выслушать. В штате Нью-Йорк преступник считается несовершеннолетним до шестнадцати лет.

– Я же это и сказал.

– Заткнись и слушай меня, – рявкнул Ганнисон. – Уголовный кодекс штата Нью-Йорк определяет малолетнего преступника как ребенка, который нарушает какой-либо закон или муниципальное постановление, либо совершает действие, каковое, будучи совершено взрослым, составляло бы серьезное преступление. Исключение составляют те случаи – слушай хорошенько, сынок! – когда пятнадцатилетний подросток совершает действие, каковое, будучи совершенно взрослым, квалифицировалось бы как преступление, караемое смертной казнью или пожизненным тюремным заключением. Ну, а убийство, к твоему сведению...

– Простите, лейтенант, – решительно вмещался помощник прокурора.

– Ну? – сказал Ганнисон, поворачиваясь к молодому человеку, не снимая рук с бедер.

– Мне неприятно вмешиваться в допрос, но я обязан указать, что арестованному еще не предъявлено никакого обвинения.

Ганнисон несколько секунд молчал, взвешивая годы, проведенные им на полицейской службе, неопытность стоявшего перед ним юнца, а также служебное положение. В конце концов он сказал сдержанно:

– Речь идет об убийстве.

– Это правда. И мальчика доставили сюда для допроса в связи с этим убийством. Он еще не был зарегистрирован ни как обвиняемый, ни как свидетель. Кроме того, вы процитировали статью Уголовного кодекса не полностью.

– Неужели? – сказал Ганнисон, надеясь, что его голос прозвучал не слишком иронично.

– Вот именно. Вы забыли при этом упомянуть о том, что судья может передать дело в суд для несовершеннолетних.

– Тем не менее, – сдержанно возразил Ганнисон, – убийство – это преступление, которое карается смертной казнью или пожизненным заключением, и я не собираюсь позволять всяким пятнадцатилетним соплякам учить меня, как надо понимать Уголовный кодекс.

При этом он свирепо взглянул на помощника прокурора, словно говоря, что не позволит этого и всяким двадцатипятилетним соплякам.

Помощник прокурора сохранял полную невозмутимость.

– Могу я поговорить с вами минутку наедине, лейтенант? – спросил он.

– Да, конечно, – сказал Ганнисон. В его глазах таилась еле сдерживаемая ярость. Он решительно направился к столу за перегородкой, отделявшей приемную от коридора.

– Так в чем дело? – спросил он.

Помощник прокурора протянул руку:

– Мы ведь не знакомы. Моя фамилия – Сомс.

– Раз познакомиться, – механически сказал Ганнисон.

– Так вот о процедуре допроса: я ведь только предвосхищаю возражения их будущих адвокатов. Вы ведь не хуже меня знаете, что пятнадцатилетних мальчишек не положено допрашивать в полицейском участке. Да, конечно, для таких допросов вообще не предусмотрено никакого места, это все больше теория. И все же большинство полицейских офицеров...

– Большинство полицейских офицеров проводят такие допросы в отдельном помещении. Так что это правило в известной мере соблюдается. Мне это хорошо известно, мистер Сомс. Однако, с вашего позволения, я только сию синуту узнал, что мальчишке пятнадцать лет.

– Я вовсе не имел в виду...

– Конечно, не имели. Но я предпочел бы сначала узнать возраст третьего, а уж потом отделять взрослых убийц от несовершеннолетних. С вашего разрешения, конечно.

– Что ж, давайте, – сказал Сомс.

– Благодарю вас.

Ганнисон вернулся к арестованным и остановился перед третьим из них – смуглым брюнетом с карими глазами.

– Имя? – сказал он.

– Апосто, – отвечал тот. – Энтони Апосто.

– Сколько тебе лет, Энтони?

– Шестнадцать.

– Ну ладно, – сказал Ганнисон и обернулся к Ларсену. – Вот что, Майк, поговорите с этим парнишкой Ди Паче в регистратуре, хорошо? А я пока допрошу здесь остальных. И пока на нас не напустилось общество охраны животных, позвони-ка родителям Ди Паче и скажи им, что их малютка арестован.

– Хорошо, – сказал Ларсен и увел Ди Паче.

– Так значит, – обратился Ганнисон к двум оставшимся, – так значит, вы убили человека, так?

Арестованные молчали. Высокий покосился на Апосто.

– Или вы не знаете, что он умер? – спросил Ганнисон.

Рирдон, высокий юноша, сказал:

– Мы подрались, только и всего.

– С ножами, а?

– Ножей вы у нас не нашли, – возразил Рирдон.

– Да, не нашли, потому что вы опустили их в канализационный люк или передали какому-нибудь дружку на улице. Но не беспокойтесь, мы их найдем. Да и без них достаточно того, что ваша одежда пропитана кровью. Ну и долго ли вы к этому готовились, а, Рирдон?

– Ни к чему мы не готовились, – сказал Рирдон и опять покосился на черноволосого испуганного Апосто.

– Так, значит, не готовились? – переспросил Ганнисон. – Значит вы просто случайно гуляли по улице, потом увидели этого мальчугана и убили его, правильно?

– Он начал первый, – ответил Рирдон.

– Вот как? Да неужто?

– Да, – сказал Рирдон. – Правда, Бэтмэн? Чумазый начал первый, так?

– Верно, – сказал Апосто. – Он первый начал, лейтенант.

– Ах, как интересно! – сказал Ганнисон. – Как же это он начал? Ну-ка расскажите.

– Мы значит гуляли втроем по улице, вот как вы сказали. А он остановил нас и стал задираться, – объяснил Рирдон.

– На нем была стильная шляпа, – вставил Апосто.

– Какая шляпа? – спросил стенографист, поднимая голову.

– Стильная, – пояснил Ганнисон. – Шляпа с высокой тульей и с узкими полями. – Он снова повернулся к ребятам. – Так значит, на нем была стильная шляпа, и он вас остановил, так?

– Да, – сказал Рирдон.

– Ну а потом?

– Он вылупил, на нас глаза, – сказал Рирдон.

– Вот-вот, – кивнул Апосто.

– И еще сказал, чтобы мы убирались с его улицы, и всякое такое. А потом вытащил перо.

– Ах вот как?

– Да. И бросился на нас. Ну, и нам, значит, пришлось защищаться. Не то бы он нас подколол. Вот мы и защищались, ясно?

– Защищались от мальчика, который остановил вас и стал задираться, а потом бросился на вас с ножом, – сказал Ганнисон. – Значит, вам пришлось защищаться от него, так?

– Да, так, – сказал Рирдон.

– Вы знаете, как его звали?

– Да я его никогда прежде не видел! Мы просто гуляли. Какого черта? Откуда же мы знали, что он захочет нас пришить.

– Как это «пришить»? – спросил стенографист.

– Зарезать, – объяснил Ганнисон. – Значит этот парнишка хотел вас зарезать, так?

– Правильно! Останавливает нас с пером в руке и набрасывается. А зачем нам, чтоб нас убивали? Вот мы и стали защищаться. На нашем месте каждый стал бы защищаться.

– И вы его убили.

– Убили или нет – не знаю. Но что бы там ни было, это была самозащита.

– Конечно, – сказал Ганнисон. – Все ясно.

– Конечно, ясно, – сказал Рирдон.

– Его звали Рафаэль Моррез. Вы этого не знали?

– Не знали, – в один голос сказали оба.

– Значит в этот вечер вы его увидели в первый раз, правильно?

– Правильно...

– И он остановил вас, стал задираться, сказал, чтобы вы убирались с его улицы, потом вытащил нож и набросился на вас? Вот что, по-вашему, произошло, правильно?

– Правильно, – сказал Рирдон.

– И вы его увидели в первый раз, когда он остановил вас сегодня вечером. И это правильно?

– Да.

– Вот это называется чистая правда!

– А что? – спросил Рирдон.

– Рафаэль Моррез был слепым, – сказал Ганнисон.

С обоих трижды сняли отпечатки пальцев – для отсылки в ФБР в Вашингтоне, для уголовного розыска штата Нью-Йорк и для городского уголовного розыска. Затем на каждого был выписан ордер на арест, и их отвели в регистратуру.

Дежурный записал в книгу имена трех арестованных, их адреса, проставил время внесения записи. Записал он также и время убийства, фамилию следователя, которому поручено дело, номер дела. Еще он написал: «Арестован с предъявлением обвинения в убийстве, совершенном совместно с другими указанными лицами, арестованными по подозрению в вышеупомянутом убийстве». Ганнисон и Сомс подписали этот документ.

Затем арестованных обыскали, содержимое их карманов было изъято, уложено в отдельные конверты и занесено в ту же книгу.

Все записи заканчивались тремя одинаковыми словами: «...и препровождается в камеру».

* * *

В пятницу на той же неделе все помощники прокурора, прикрепленные к криминалистическому отделу, собрались в кабинете своего шефа. Каждый обстоятельно докладывал о делах, разбором которых им пришлось заниматься в течение недели. Альберт Сомс сделал сообщение об убийстве Морреза. Все помощники единогласно высказались за предъявление обвинения в предумышленном убийстве. Подготовка обвинения по этому делу была поручена Генри Беллу.

Глава 3

Понедельник начинался плохо. А может, плохо закончилось воскресенье? Как бы то ни было, понедельник обещал стать – если только сразу не принять решительных мер – одним из тех дней, когда ошибки и неудачи громоздятся друг на друга. Сидя за письменным столом в своем маленьком кабинете и наконец-то, держа в руках злополучную стенограмму, Хэнк вспоминал события, которые, словно снадобья в котле колдуньи, смешались в горькую отраву.

Во-первых, вчерашний вечер у Бентонов, еще более скучный, чем обычные воскресные сборища, когда все напиваются, стараясь забыть, что в понедельник вновь начинается трудовая неделя.

Утром будильник, как всегда, прозвенел в семь тридцать. Хэнку оставалось сорок пять минут на то, чтобы умыться, побриться, одеться и поесть, перед тем как выйти из дому в четверть девятого. Однако в это злополучное утро после неудачного вечера все было по-иному. По-видимому ночью электричество отключалось примерно на полчаса, и когда электрический будильник прозвенел в семь тридцать утра, в действительности было уже без двух минут восемь. Хэнк обнаружил это только через двадцать минут, включив на кухне радио, чтобы послушать сводку погоды. Услышав по радио правильное время, он выскочил из-за стола и бросился в ванную бриться, где в спешке, конечно, порезался, осыпая проклятиями и Бентонов с их дурацкой вечеринкой, и эту чертову никуда не годную электрическую компанию и даже радиостанцию, поведавшую ему истину. Из дому он помчался, вопрошая громовым голосом, почему Дженни до сих пор не встала, опрометью бежал до самой станции метро и ворвался в прокуратуру почти в десять. Очутившись у себя в кабинете, он обнаружил, что все, что произошло раньше (а к этому времени он уже начал сожалеть о проклятиях, которыми осыпал милейших Бентонов, свою полную страсти супругу, услужливую электрическую компанию и заботливую радиостанцию), было лишь прелюдией к настоящей катастрофе, которая ожидала его на службе.

В пятницу, когда ему было поручено дело об убийстве Рафаэля Морреза, он взял стенограмму предварительного допроса обвиняемых в участке, отнес ее к себе в кабинет и положил в верхний ящик стола. И вот в понедельник в это удивительно мерзостное утро он нигде не мог ее отыскать. Было уже четверть одиннадцатого, погода, по-видимому, намеревалась побить все предварительно установленные ею рекорды жары, а проклятая стенограмма провалилась неведомо куда. Пропала, и все тут. Он перерыл весь кабинет и к половине одиннадцатого, весь обливаясь потом, был уже готов выломать окно, гарантирующее от самоубийств, и выброситься на мостовую. Он позвонил коменданту и навел справки, не сунула ли по ошибке уборщица в корзину для бумаг документы из ящика. Позвонил в машинописное бюро и спросил, не забрала ли их какая-нибудь дура машинистка. Позвонил Дэйву Липшитцу: не шлялся ли кто-нибудь сегодня утром возле его кабинета. Потом обыскал кабинет во второй и в третий раз. Было уже одиннадцать часов.

Он уселся за свой письменный стол, мрачно уставился на стенку и забарабанил пальцами по столу, уже готовый сам совершить предумышленное убийство.

И вот именно в эту минуту в кабинете со стенограммой под мышкой появился этот молодой подающий надежды сукин сын Альберт Сомс.

– Прошу прощения, Хэнк, мне хотелось проверить их, так как я присутствовал при допросе в участке; вот они все здесь в целости и сохранности. Дело будет интересное и придется вам по вкусу – а приговор я могу предсказать хоть сейчас: электрический стул, друг мой, электрический стул!

Теперь, проглядывая запись допроса и раздумывая, как предотвратить следующий удар, который судьба, несомненно, готовит ему в это безумное утро, Хэнк был склонен согласиться с предсказанием Сомса.

Убийство Морреза было умышленным, а это подразумевало смертный приговор. В том же, что преступление классифицировалось правильно, Хэнк нисколько не сомневался – это подтверждалось всем, что Апосто, Рирдон и Ди Паче утверждали на предварительном допросе. В данном случае провести границу между предумышленным и просто умышленным убийством оказывалось совсем нетрудно – в отличие, например, от тех случаев, когда убийство квалифицировалось как умышленное потому, что револьвер был поднят, за двадцать секунд до выстрела.

Эти ребята, по-видимому, отправились в испанский Гарлем с заранее обдуманным намерением. Убили они не в разгаре драки, стремясь нанести только увечье. Они, несомненно, пришли туда готовые убить и полностью отдавая себе отчет в том, что они делают, жестоко и тупо набросились на первую попавшуюся жертву. Трудно было представить себе более очевидный случай умышленного убийства. Ведь даже лейтенант, первым допрашивавший преступников, мгновенно уличил Апосто и Рирдона в очевидной лжи.

Покачивая головой, Хэнк стал читать первую страницу допроса Дэнни ди Паче.

Ди Паче. Моей матери позвонят?

Ларсен. Да, этим займутся.

Ди Паче. А что ей скажут?

Ларсен. А ты как думаешь: что ей могут сказать?

Ди Паче. Не знаю.

Ларсен. Ты убил мальчишку. Так по-твоему, ей будут тебя хвалить?

Ди Паче. Это была самозащита.

На столе Хэнка зазвонил телефон. Он с неохотой отложил стенограмму и потянулся за трубкой, охваченный предчувствием чего-то зловещего. В такое невероятное утро банк мог потребовать немедленного выкупа закладной. Гудзон мог выйти из берегов и затопить его гостиную или...

– Генри Белл слушает, – сказал он.

– Хэнк, говорит Дэйв. Тут пришла какая-то женщина. Она хочет с вами поговорить.

– Женщина? – Дурное предчувствие заметно усилилось. Он нахмурился.

– Вот именно! – сказал Дэйв. – Можно послать ее к вам?

– О чем она хочет со мною говорить?

– О деле Морреза.

– Как ее фамилия, Дэйв?

– Говорит, что миссис Ди Паче.

– Мать Дэнни Ди Паче?

– Минутку. – Дэйв по-видимому отвернулся от трубки, и послушалось глухое: – Вы мать Дэнни Ди Паче? – Затем его голос снова зазвучал громко. – Да, это его мать, Хэнк.

Хэнк вздохнул:

– Что ж, я все равно собирался поговорить с ней, так что можно это сделать и сейчас. Пропустите ее ко мне.

– Есть! – сказал Дейв и повесил трубку.

Хэнк думал о предстоящей беседе без всякого удовольствия. Работая над делом, он, конечно, вызвал бы ее, чтобы получить более ясное представление об окружении мальчика. Теперь же ее неожиданный приход вывел его из равновесия. Лишь бы она не расплакалась! Лишь бы поняла, что он прокурор, обязанный защищать права граждан графства Нью-Йорк, что эти права он будет защищать так же энергично, как адвокаты – права ее сына. И все-таки он знал, что она будет плакать. Он никогда раньше ее не видел, но она мать, и она будет плакать.

Он спрятал стенограмму в ящик. Потом откинулся на спинку кресла, ожидая мать Дэнни Ди Пачи, надеясь, вопреки всему, что этот разговор не добавит лишних хлопот к и без того уже скверному дню.

Она оказалась моложе, чем он предполагал. Он понял это, как только она вошла в маленькую приемную. Когда же она вошла в кабинет и он отчетливо увидел ее лицо, его словно ударили чем-то тяжелым и твердым, он понял, что неудачи минувшего вечера и утра были прелюдией именно к этой ошеломляющей шутке судьбы. Он был так потрясен, что не мог вымолвить и слова.

– Мистер Белл? – неуверенно произнесла миссис Ди Паче. Их взгляды встретились, и на ее лице отразилось то же ошеломленное изумление. Недоверчиво покачав головой, она произнесла:

– Хэнк? – А немного погодя повторила более уверенно: – Хэнк!

– Да, – сказал он удивляясь, зачем всему этому понадобилось случиться. Он инстинктивно понимал, что его затягивает водоворот и он должен плыть изо всех сил, чтобы не утонуть.

– Значит, ты... мистер Белл?

– Да.

– Но я... Разве... Ты переменил фамилию?

– Да. Когда стал юристом, – сказал он.

Фамилию он переменил по многим причинам, большую часть которых даже не осознавал и не мог бы объяснить. Как бы то ни было, официальный документ гласил: «На основании всего вышеизложенного постановляем, что поименованные просители получают отныне и впредь, с февраля месяца, восьмого дня, года тысяча девятьсот сорок восьмого, право носить следующие имена и фамилии: Генри Белл, Карин Белл и Дженифер Белл».

– Ты прокурор?

– Да.

– И тебе поручено дело моего сына...

– Сядь, Мери, – сказал он.

Она села, он внимательно посмотрел на ее лицо, которое так хорошо знал когда-то, лицо, которое он когда-то держал в своих юных ладонях. «Жди меня! Жди меня!» То самое лицо, пусть чуть более усталое, но прежнее лицо девятнадцатилетней Мери О\'Брайен: карие глаза, почти рыжие с медным отливом волосы, породистый нос и чувственный, изумительный рот, который он когда-то целовал...

Он много раз представлял себе их встречу. Представлял, как снова встретит Мери О\'Брайен, и в их сердцах заговорит былая любовь – их руки соприкоснутся, они горько вздохнут о не прожитой вместе жизни и вновь расстанутся. И вот теперь они встретились – Мери О\'Брайен оказалась матерью Дэнни Ди Паче, и он не знал, что ей сказать.

– Как все странно получилось, – сказал он. – Я никак не думал...

– Я тоже.

– Ну, конечно, я знал, что ты вышла замуж. Ты же мне написала и... и возможно даже назвала его, но это было так давно, Мери, что я не...

– Да, я назвала его, – ответила она. – Джон Ди Паче. Мой муж.

– Да, возможно, но я забыл.

Зато он ясно помнил все другие подробности дня, когда он получил это письмо: моросящий надоедливый дождь на аэродроме на севере Англии, рычание прогревающихся «либерейторов», белые плюмажи дыма из их выхлопных труб, аккуратные красные и голубые диагональные линии на конверте «Авиапочта», ее торопливые каракули и адрес: «Капитану Генри Альфреду Белани, личный номер 714-5632, 31-я бомбардировочная эскадрилья, военно-воздушные силы армии Соединенных Штатов, Нью-Йорк» и слова:

«Дорогой Хэнк! Когда ты просил, чтобы я ждала тебя, я сказала, что не знаю, что я еще очень молода. Но теперь, Хэнк, дорогой мой, я встретила человека, за которого собираюсь выйти замуж,– пойми меня. Я не хочу делать тебе больно. И никогда не хотела...»

И внезапный рев бомбардировщиков, разбегающихся по затемненному полю перед взлетом...

– Да, фамилию я забыл, – сказал он. Они помолчали.

– Ты... ты очень хорошо выглядишь, Мери.

– Спасибо.

– А я и не знал, что ты живешь все там же.

– В Гарлеме? Да, там у Джона магазин. – Она помолчала. – У моего мужа, у Джонни.

– Да, понимаю.

– Хэнк...

– Мери, я не знаю, зачем ты пришла сюда, но...

– О, Хэнк, ради всего святого, неужели ты убьешь моего сына?

Она не заплакала. В эту минуту он предпочел бы, чтобы она заплакала. Но она просто крикнула через стол эти слова, а поразительные карие глаза и чувственный рот казались особенно яркими на побледневшем лице.

– Мери, постараемся правильно понять друг друга, – сказал он.