– Который час, Лонни?

– Почти двенадцать.

– Пожалуйста, проводи меня домой. Я не хочу, чтобы они беспокоились.

– Можно я тебя поцелую еще раз?

– Да.

Они замолчали. Хэнк услышал, как они встали и, с треском пробравшись через кусты, вышли на дорогу. Немного погодя шаги затихли.

Настя. Ну, вот сколько.

Я ничего им не должен, подумал он.

Баклушин. Позвольте за вами снова поволочиться.

Настя. Позволяю.

Я ничего им не должен, кроме их будущего.

Мигачева. Стыдно такие деньги и брать-то.

Фетинья. Да ведь уж, матушка, что ни говори, а впрок они не пойдут.

Настя (смеясь). Да, правда ваша, я знаю, что мы с Модестом Григорьичем промотаем их скоро.

Анна. Уж лучше промотайте, чем беречь так, как твой дядя берег.

Настя. Как страшна мне казалась жизнь вчера вечером, и как радостна мне она теперь!

Анна. А вот, душа моя, несчастные люди, чтоб не гневить бога, чтоб не совсем отчаиваться, утешают себя пословицею, что «утро вечера мудренее», — которая иногда и сбывается.

Комик XVII столетия^*

Комедия в стихах, в трех действиях с эпилогом

Действие происходит в 1672 году.

Три действия — в воскресенье, в петровское заговенье, 2 июня; эпилог — 4 июня.

Глава 12

Всем юристам Нью-Йорка было хорошо известно, что судья Абрахам Сэмэлсон требует на своих процессах соблюдения строжайшего порядка. И в понедельник, когда начался процесс по делу Рафаэля Морреза, в залитом солнцем, отделанном деревянными панелями зале стояла приглушенная тишина, хотя он был битком набит кандидатами и присяжными, репортерами и просто любопытными. Карин и Дженнифер Белл сидели в заднем ряду и слушали, как судья Абрахам Сэмэлсон, который выглядел очень представительным в своем парике и мантии, объяснял зрителям, что суд рассматривает дело крайне серьезное и что при любой попытке превратить судебное заседание в балаган он немедленно попросит всех удалиться. С терпением воспитателя детского сада он объяснил, в чем заключаются его обязанности как судьи и попросил вызвать первого кандидата в присяжные.

Внешне отбор присяжных проходил спокойно и неинтересно. Хэнк, как представитель обвинения, задавал кандидатам обычные вопросы. Адвокаты трех подсудимых – их было назначено судом двенадцать человек – тоже задавали обычные вопросы. Процедура эта была длительной и по большей части скучной.

Майк Бартон, который вместе с остальными репортерами прислушивался к происходящему, со скучающим видом следил за тем, как отводились и оставлялись кандидаты и даже несколько раз подавил зевок.

– Мистер Нелсон, если бы прокурор доказал вам без всякого сомнения, что эти три молодых человека виновны в совершении предумышленного убийства, то смогли бы вы не колеблясь вынести обвинительный приговор?

– А почему я должен колебаться?

– Потому что, согласно Уголовному кодексу, предумышленное убийство карается смертной казнью.

Действие первое

ЛИЦА:

– Нет. Я вынес бы приговор не колеблясь.

Татьяна Макарьевна Перепечина, старая вдова из городового дворянства, золотная мастерица царицыной мастерской палаты.

Наталья, ее дочь, такая же мастерица.

– И вы приговорили бы их к электрическому стулу?

Кирилл Панкратьич Кочетов, подьячий приказа Галицкой чети.

– Да. То есть, конечно, в том случае, если бы они оказались виновными.

Анисья Патрикевна, жена его.

Яков, их сын, писец Посольского приказа.

– Ну а если, напротив, представленные суду факты окажутся таковы, что, приняв их к сведению, можно было бы обратиться к суду с просьбой о помиловании, то позволили бы вам убеждения этического и морального характера обратиться к суду с такой просьбой?

Василий Фалалеич Клушин, подьячий приказа царицыной мастерской палаты.

Юрий Михайлов, режиссер в труппе Грегори, учитель Якова немецкому языку.

– Да.



Небольшая, чистая брусяная светличка, без печи, в доме Перепечиной, на Кисловке. В глубине дверь в чистые сенцы полурастворена В левом (от зрителей) углу светлицы, в виде чулана, отгорожена тесовою филенчатою перегородкой спаленка Натальи; дверь в нее сбоку, близ входной двери. По обе стороны окна: с той стороны, где спальня, — одно, а с другой — два. Под окнами широкие лавки с полавочниками и изголовьем. С правой (от зрителей) стороны, близ авансцены, у конца лавки, стол на точеных ножках; у стола скамьи. У перегородки, с лица, сундучок.

– Ну а если на суде будет доказано, что это было не предумышленное убийство, а преступление несколько менее значительное, скажем, непредумышленное убийство, то могли бы вы, приняв к сведению сообщенные вам факты, вынести соответствующий приговор?

Явление первое

Наталья накрывает стол браною скатертью и ставит, на оловянном блюде, пряники, коврижки и другие сласти того времени. Из сеней впопыхах вбегает Яков.

Наталья

– Не понимаю, что вы хотите сказать.



Откуда ты? Не с цепи ли сорвался?



Яков

– Он хочет сказать, – вмешался Сэмэлсон, – что если прокурор попытается доказать, что эти ребята совершили предумышленное убийство, а представленные суду факты будут свидетельствовать о том, что убийство это было непредумышленное, то не повлияет ли мнение присяжных и уважаемого прокурора на ваше собственное? И таким образом настроит вас против вынесения приговора в виновности совершения этого менее значительного преступления?



Наташа, спрячь меня!



– Нет, не повлияет.

Наталья

– Удовлетворены ли вы таким ответом, мистер Рэндолф?



Да ты в уме ли,
Сердечный друг? Куда я спрячу? Яков
Кириллович, опомнись! Тотчас придут
Сюда твои родители.



Яков

– Вполне. Благодарю вас, ваша честь.



Гляди,
Гляди в окно!



Наталья

– Ну, а если перед судом было бы доказано, что ребята эти вообще не совершили никакого преступления, то проголосовали бы вы в таком случае за их оправдание и освобождение из-под стражи?



Чего?



Яков

– Да.



Погони нет ли?



Наталья

– Благодарю вас. Исключите его из состава присяжных, – сказал Рэндолф.



Придумывай еще! Кому-то нужно
Погоню гнать! Беда твоя известна:
Без времени сбежал с приказу — дело
На ум нейдет, сегодня праздник. Завтра
Придешь в приказ, присадят плотно, снимут
Кафтан с тебя; не бойся, не повесят.



(Отворяя дверь своей спальни.)

– Скажите мне, миссис Рили, где вы проживаете?



Смотри сюда! Нарядно, хорошо?
И пяльчики, и зеркальце, кроватка
Тесовая и шитый положок.
А лучше-то всего, что никому-то
В уютный мой покой чик ходу нет.



(Кладет руку на плечо Якова и смотрит ему в глаза.)

– Угол 38-й улицы и бульвара Брукнер.



Да здравствуй, что ль! Ах, глупый, и не видишь
Со страха-то, что ты один с девицей!
Стоит как пень; другой бы не зевал.
Целуй, пока помехи нет! Эх, парень!



– Много ли в этом районе пуэрториканцев?

(Целует его, убегает за перегородку и запирает дверь.)

Яков

– Да, много.

(отшатнувшись, переводя дух)



Огнем ожгла. Ну, девушка! Да что уж
О девушках и думать, до того ли!
Досталось мне одно на долю: выть.



– И вам нравится ваш район?

(Заслышав шаги, становится у самой притолоки.)

Входят Кочетов, Анисья и Татьяна.

– Ничего.

Явление второе

Кочетов, Анисья, Татьяна и Яков.

Татьяна

– Вы хотите сказать, что кое-что вам там не нравится?



Пожалуйте, в светелочку войдите,
Прохладно в ней в полуденное время.



Кочетов

– Да, кое-что не нравится.



И Яков здесь.



– Что же именно?

Яков

(с низким поклоном)

– Я хочу сказать, что этот район становится плохим.



Со службы отпустили!



Татьяна

– Что вы хотите этим сказать?



Да ел ли ты? Чай, голоден?



Яков

– Ну, я думаю, вы и сами знаете.

(кланяясь)



Маленько
Перехватил. Покорно благодарствуй!



– Нет, я не знаю. Не будете ли вы так любезны объяснить мне это, миссис Рили?

Татьяна



Не полный стол, а что-нибудь найдется.



– Простите, мистер Белл, – прервал Сэмэлсон, – но что именно вам хотелось бы знать?

Яков



Сытехонек по горло.



– Я не вижу здесь необходимости играть словами, ваша честь. Пострадавший был пуэрториканцем и я пытаюсь выяснить, не связано ли у миссис Рили чувство, что район становится плохим, потому что постепенно начинает заселяться пуэрториканцами.

Татьяна

– Что ж, в таком случае вы и не играйте словами, а задавайте вопрос прямо.



Ну, как знаешь.
Неволи нет, отказу и подавно.



– Так вы именно это чувствуете, миссис Рили?

(Кочетову и Анисье.)



Не осудить прошу на угощенье!
Сиротское…



– Да как вам сказать... вообще-то я не думаю, что район от них становится лучше...

Анисья



Досыта угостила.
Чего еще!



– Отвод, – сказал Хэнк.

Кочетов

* * *



И сыты мы и пьяны
Твоим добром сиротским.



Татьяна

– У вас имеются какие-нибудь возражения против участия в составе присяжных на разбирательстве этого дела?



Ну-ка, полно!
С чего тебе хмелеть-то? Угощала
Чем Бог послал.



– Имеются.

Анисья

– Какие именно?



Ну, знать, не от вина,
От твоего раденья захмелели.



Кочетов

– Дело в том, что за последние два года мне уже приходилось заседать в составе присяжных трижды. Мне это дело не нравится и я бы хотел, чтобы меня больше не вызывали.



Насилу встал от трапезы.



Татьяна

– Если особых возражений не имеется, – сердито сказал Сэмэлсон, – то я думаю, мы можем освободить этого образцового гражданина.



Присядь
На лавочку, а подремать захочешь,
Привалишься на изголовье.



Кочетов

* * *



Сяду,



– У вас есть дети, миссис Фрэнкворт?

(Садится.)

– Да. У меня трое детей.



Не сглазить бы, счастливый ноне день.
С утра еще я весел; к Артемону
Сергеичу ходил я на поклон,
Поздравствовать. Для радости великой
Окольничим пожалован; Татьяна
Макарьевна, велика честь. Другой бы
С ума сошел, за облаки вознесся,
А он так нет. Подьячим, мелкой сошке,
По-прежнему благоволит; холопы
Не гонят нас с боярского двора,
И за порог к нему ступаешь смело.
Не знаю, чем воздам ему за ласку
И милости его. Суди сама,
Не кто-нибудь — окольничий Матвеев
Пожаловал, за службу похвалил
В глазах других приказных, к окладному
Пообещал придачу.



Татьяна

– Мальчики или девочки?



Ишь ты, право,
Какая честь тебе.



Кочетов

– И те и другие, сэр.



Не все; послушай!
Про Якова, пожаловал, спросил:
Мол, учится ль он грамоте немецкой?
И похвалил его, и молвил так:
«Учился бы; не все бродить в потемках;
Ученье свет. Робят разумных мало;
А нужда в них. Отдай-ка ты парнишка
В сынки ко мне!»



Татьяна

– Сколько им лет?



Да что ты?!



Кочетов

– Тринадцать, десять и восемь.



Право, так.



– Могли бы вы приговорить трех ребят к электрическому стулу?

Татьяна



С руками б я…



– Думаю, что да. То есть, если бы они, конечно, оказались виновными.

Кочетов

– А как вы думаете: они виновны?

– Этого я еще не знаю.

– Читали ли вы что-нибудь об этом деле в газетах?

– Да.



А я не спохватился.
Душонка-то холопская давно
Радехонька, а лживый язычишко
Упрямится, нескладное бормочет.
Не справлюсь с ним никак.



– И вы еще не составили своего собственного мнения относительно виновности этих ребят?

Анисья

– Нет, я не верю тому, что читаю в газетах.



Грехи-то наши
Великие.



– Ну а поверите ли вы тому, что услышите в суде?

Кочетов