– Ах, вот в чём дело! Но я возьму назад все свои претензии, лишь бы она вернулась, пусть даже наделав глупостей.

– Иными словами, – спросила Динни, не глядя на него, – дело, затеянное вами, представляет собой нечто вроде шантажа? Я как будто правильно выбрала термин?

– Вы ничего не слышали в квартире напротив?

Он посмотрел на неё прищуренными глазами:

– Я сплю очень крепко.

– Остроумная мысль! Мне она в голову не приходила. Нет, я знаю Клер лучше разных адвокатов и детективов и потому отнюдь не убеждён, что улики на самом деле так вески, как кажутся.

– Там стреляли из ружья, – сказал Клинг, и она повернулась с улыбкой в его сторону. – Четыре раза. Это очень громко.

– Благодарю.

– Говорите, были выстрелы? – переспросила она.

– Были, – подтвердил Клинг и нахмурился. – Выстрелы из ружья.

– Да, но я уже предупредил вас или Клер, – Что всё равно, – что не могу и не хочу уехать отсюда, пока не приведу все в ясность. Если Клер вернётся, я просто поставлю на случившемся точку. Если нет, дам делу идти своим ходом. Такая позиция лишена смысла и на шантаж не похожа.

– Я спала, – сказала миссис Лейбовиц. – В газетах писали, что это случилось в середине ночи. Я спала.

– А если она, предположим, выиграет, вы её опять будете преследовать?

– Выстрелы вполне могли разбудить вас, – предположил Карелла.

– Нет, не буду.

Она обернулась к нему, но промолчала.

– Вы же могли освободить и её и себя, – стоило только захотеть.

– А вы их проспали, – сказал он.

– А я проспала, – согласилась она, продолжая изучать его лицо.

– Да, мог, но такой ценой, которая меня не устраивает. И потом, то, что вы говорите, сильно смахивает, – извините за резкость, – на предложение вступить в сделку.

– По нашим расчетам, убийства произошли между половиной четвертого и половиной пятого, – сказал Карелла. – Вы ничего не припоминаете?

Динни остановилась:

– Я спала, – повторила миссис Лейбовиц, не отрывая от него глаз.

– И ничего не слышали?

– Что ж, я поняла, чего вы хотите. Спрошу Клер. А сейчас расстанемся. Дальнейшие разговоры ни к чему хорошему не поведут,

– Я сплю очень крепко.

Джерри тоже остановился, глядя на неё, и лицо зятя взволновало девушку. Из-под маски его жёстких смуглых черт проступили боль и растерянность.

Она снова застыла в ожидании, не спуская глаз с Кареллы. И только тогда он понял, чего она ждет и почему ее лицо кажется ему таким знакомым. Он быстро встал, повернулся к ней спиной и, отойдя от пуфика, спросил негромко: «У вас плохо со слухом, миссис Лейбовиц, да?» И резко повернулся к ней. Она по-прежнему улыбалась в ожидании, когда он заговорит.

– Мне очень жаль, что всё так сложилось, – порывисто сказала она.

Его жена Тедди была глухонемой.

Они были женаты уже давно, и он прекрасно знал этот взгляд, эту сосредоточенность в глазах, когда она «слушала» его, читая по губам или по жестам. То же самое выражение было у миссис Лейбовиц. Все внимание она сосредоточила на губах Кареллы.

– Человеческая натура – дьявольская штука, Динни, и вырваться изпод её власти невозможно. До свиданья. Желаю счастья!

– Миссис Лейбовиц, – сказал он мягко, – кто еще живет на этом этаже?

Она подала ему руку. Он стиснул её, повернулся и ушёл.

– Здесь всего три квартиры.

– Кто живет в третьей? – спросил Клинг.

Подавленная, Динни постояла под молодой берёзкой, чьи набухшие почками ветки, казалось, трепетали и тянулись к солнцу. Странное положение! Ей жалко всех – и Джерри, и Клер, и Крума, и никому из них она не в силах помочь.

Она быстро обернулась на его голос, но не ответила. Клинг взглянул на Кареллу.

– В третьей квартире, миссис Лейбовиц, – мягко повторил Карелла. – Кто там живет?

Она вернулась на Саут-сквер со всей возможной для неё быстротой.

– Семейство Пимм. Миссис и мистер Джордж Пимм. Их сейчас нет дома.

Флёр встретил её вопросом:

– Где они?

– В Пуэрто-Рико.

– Ну что?

– В отпуске?

– Мне очень неприятно, но говорить об этом я вправе только с Клер.

– Да, в отпуске.

– Он, наверно, предложил взять иск обратно при условии, что Клер вернётся. И если у неё голова на плечах, она должна согласиться.

Она действительно держится молодцом, подумал Карелла. Читает по губам как ас. Даже Тедди время от времени пропускает слово-другое. А Кармен Лейбовиц пронзает тебя голубыми глазами, впивается взглядом в губы и отводит его, только когда поймет смысл сказанного. Но стоит ей отвернуться, и она перестает улавливать смысл, слышит только невнятный шум, заставляющий ее поворачивать голову к говорящему. Она выработала очаровательную улыбку, ее лицо всегда выражает сочувствие и внимание, и она отменно вводит всех в заблуждение. Ей следовало бы носить слуховой аппарат, но он выглядел бы нелепым на такой элегантной, холеной женщине. Вот бы ей познакомиться с моей Тедди, пообщаться с моей замечательной женой, которая не только глуха, но и нема.

– Когда они уехали? – спросил он, стараясь глядеть прямо в лицо собеседнице и отчетливо выговаривая каждый звук.

Динни решительно сжала губы.

– В прошлое воскресенье.

– Значит, до того, как случились убийства?

Она дождалась ночи и лишь тогда зашла в комнату Клер. Сестра только что легла, и Динни, усевшись в ногах кровати, без предисловий начала:

– Да.

– Джерри попросил меня о встрече. Мы виделись с ним в Хайд-парке. Он обещал прекратить дело, если ты вернёшься к нему на любых угодных тебе условиях.

– Вы случайно не знаете, когда они собирались вернуться?

– Кажется, Джордж говорил, что недели через две. Но точно не знаю.

Клер села на постели и обхватила руками колени:

– Если через две недели, то это значит... – начал Карелла, по забывчивости обернувшись к Клингу. Однако вовремя спохватился и вновь повернулся к миссис Лейбовиц, которая сидела все с той же напряженной улыбкой на лице.

– Так. А что ты ответила?

– Значит, в следующее воскресенье? – спросил он ее.

– Да, – ответила она. Судя по всему, она уже поняла, что он разгадал ее секрет, но продолжала вести себя точно так же. Надежда, что собеседник позволит ей продолжить игру, взяла верх.

– Что спрошу тебя.

– Значит, Пиммы в отъезде, – подытожил Карелла, – а вы были единственной соседкой Лейденов, но крепко спали, так?

– Как по-твоему, почему он это предлагает?

– Именно так.

– Отчасти потому, что хочет примирения с тобой; отчасти потому, что не слишком верит в неопровержимость улик.

– В таком случае у меня больше нет вопросов, – сказал Карелла. – Большое вам спасибо.

– Вот как! – сухо отозвалась Клер. – Я в неё тоже не верю. Но к нему не вернусь.

– Вам спасибо, – отозвалась хозяйка и пошла проводить гостей до двери.

– Я и сказала ему, что ты едва ли вернёшься. А он назвал нас \"безжалостным семейством\".

В этот день Клинг и Карелла переговорили со всеми, кто был в ту ночь дома, пытаясь найти хотя бы одного человека, который, проснувшись от выстрелов, подошел бы к окну, выглянул на улицу, увидел машину – например желтый «бьюик», – взглянул на номер и запомнил его.

У Клер вырвался короткий смешок.

Семь человек признались, что слышали выстрелы. Двое сказали, что приняли их за громкие выхлопы, которыми горожане, похоже, готовы объяснить любой внезапный громкий звук. Человек с четвертого этажа сказал, что, услышав первые выстрелы, встал с постели.

– Два выстрела? – спросил Карелла.

– Нет, Динни, я уже изведала всю мерзость бракоразводного дела. Я теперь как каменная, и мне безразлично, выиграем мы или проиграем. Больше того, мне кажется, что я предпочла бы проиграть.

– Да, два, и очень громкие. Я вылез из постели и услышал, как кто-то кричит...

Динни через одеяло погладила сестру по ноге. Она колебалась. Рассказать ли Клер о том, что она почувствовала, увидев лицо Джерри?

– Мужчина или женщина?

Клер, словно прочитав её мысли, продолжала:

– Трудно сказать, просто громкий крик, а потом еще два выстрела.

– Что вы сделали? – спросил Карелла.

– Мне всегда смешно смотреть на людей, которые воображают, будто им известно, какими должны быть взаимоотношения супругов. Флёр рассказывала мне о своём отце и его первой жене. Ей, видимо, кажется, что та наделала много шуму из ничего. Скажу одно: судить о чужих отношениях – самоуверенное идиотство. Пока в спальнях не установили киносъёмочные камеры, всем уликам – грош цена. Можешь поставить его в известность, Динни, что ничего уже изменить нельзя.

– Снова лег спать, – ответил человек. Женщина с девятого этажа тоже слышала выстрелы, но испугалась и не вставала с постели минут пять и только потом подошла к окну. Она видела, как от дома отъехала машина.

Динни поднялась:

– Хорошо. Скорей бы всё кончилось!

– Какая машина?

– Да, – отозвалась Клер. – Поскорей бы! Не знаю только, что будет с нами, когда всё кончится. Боже, суды храни!

– Не знаю, я в марках не разбираюсь.

Динни повторяла это горькое восклицание ежедневно в течение двух недель, посвящённых судом разбору неопротестованных исков, под рубрикой которых могло бы пройти и дело её сестры, не обратив на себя внимания и не вызвав никаких откликов. Она послала Корвену короткую записку с сообщением, что её сестра не согласна. Ответа не последовало.

– А цвет?

– Темный.

По просьбе Дорнфорда она вместе с Клер осмотрела его новый дом на Кемпден-хилл. Зная, что он выбрал себе этот кров в надежде разделить его с нею, если она согласится, Динни чувствовала себя неловко, отмалчивалась и сказала только, что здесь все очень мило и что в саду следует поставить скворечню. Дом стоял на отшибе, в нём было просторно и много воздуху, сад располагался на южном склоне холма. Огорчённая своим безразличием, она обрадовалась, когда настало время уезжать, хотя подавленное и печальное лицо Дорнфорда искренне тронуло её при расставании. В автобусе, по дороге домой, Клер сказала:

– Не желтый?

– Нет, только не желтый.

– Чем ближе я знакомлюсь с Дорнфордом, тем ясней вижу, что вы подходите друг другу. Он на редкость деликатен и с ним можно молчать. Прямо ангел, а не человек.

– Номер не заметили?

– К сожалению, нет.

– Не сомневаюсь.

Остальные трое опрошенных заявили, что они сразу распознали выстрелы, но решили, что стреляют на улице. Никто из них не подумал ни подойти к окну, ни позвонить в полицию. На нет и суда нет.

И в голове Динни, приноравливаясь к ритму покачивающегося автобуса и без конца повторяясь, зазвучала строфа:

Карелла поблагодарил их и стал спускаться вниз вместе с Клингом.

– Что ты на это скажешь? – спросил он напарника.

Как широка река, как берег крут!Что ждёт за нею – отдых иль скитанья?Искать ли тучных пастбищ или тут,На скудной почве, длить существованье?

– Машина могла принадлежать кому угодно. Влюбленной парочке, кому-то, кто поехал на работу. Мало ли кому.

Но лицо её хранило то выражение отрешённости, маску которой, как знала Клер, не стоило и пытаться приподнять.

– Уолтеру Дамаску, например.

– Его подруга ездит на желтом «бьюике».

Ожидание события, даже когда последнее непосредственно вас не заденет, – занятие не из приятных. Однако для Динни оно заключало в себе то преимущество, что отвлекало девушку от мыслей о собственной особе и сосредоточивало их на её близких. В первый раз на памяти Динни над именем Черрелов нависла реальная угроза публичного позора, и девушка особенно остро ощущала, как реагирует на это её клан. Она радовалась, что Хьюберта нет в Англии: при его нетерпеливом характере он бы страшно нервничал. Конечно, четыре года назад его личные неприятности тоже стали достоянием гласности, но тогда опасности подвергалась его жизнь, а не честь. Сколько бы люди ни уверяли, что развод в наши дни – сущая безделица, всё равно в стране, гораздо менее современной, чем предполагается, с понятием развода по традиции связывается представление о клейме позора. Во всяком случае у кондафордских Черрелов была своя гордость и свои предрассудки, и они больше всего на свете ненавидели гласность.

– А на чем ездит он сам?

– Скорее всего, ни на чем. Иначе зачем ей его возить?

Когда в один прекрасный день Динни отправилась завтракать в приход святого Августина в Лугах, она обнаружила, что и там царит довольно натянутая атмосфера. Казалось, её дядя и тётка объявили друг другу: \"Мы примиряемся с тем, что процесс неизбежен, но не можем ни понять его, ни одобрить\". Они не пытались ни высокомерно осуждать Клер, ни разыгрывать из себя оскорблённых в своей добродетели детей церкви, но всем своим видом говорили Динни, что Клер могла бы найти себе занятие получше, чем попадать в такие положения.

– Этого же не может быть, верно?

Направляясь с Хилери на Юстенский вокзал провожать партию юношей, уезжавших в Канаду, Динни испытывала неловкость, потому что искренне любила и уважала своего дядю, задавленного работой и совсем не похожего на священника. Он наиболее полно олицетворял собой принцип бескорыстного служения долгу, в рабстве у которого пребывала вся её семья, и хотя девушка порой думала, что люди, на чьё благо он трудится, вероятно, счастливее, чем он сам, она безотчётно верила, что он живёт подлинно реальной жизнью в мире, где так мало подлинно реального. Оставшись наедине с племянницей, Хилери высказался более определённо:

– Чего не может быть? – сказал Клинг.

– В истории с Клер, Динни, мне противнее всего то, что в глазах общества она опустится до уровня молодой бездельницы, у которой одна забота – копаться в своих семейных дрязгах. Честное слово, я уж предпочёл бы, чтобы она серьёзно влюбилась и даже перешла границы дозволенного.

– Чтобы человек вот так взял и исчез. Как сквозь землю провалился. Мы знаем, как его зовут, где он живет, у нас есть его отпечатки пальцев, есть словесный портрет. Нет только его самого.

– Может, он отыщется? – предположил Клинг.

– Не беспокойтесь, дядя, за этим не станет, – вполголоса бросила Динни. – Дайте ей только время.

– Когда? – спросил Карелла.

Хилери улыбнулся:

* * *

– Ладно, ладно! Ты же понимаешь, что я имею в виду. Глаза у общества холодные, слабые, близорукие: они всегда во всём видят самое худшее. За настоящую любовь я могу многое простить, но мне претит неразборчивость в вопросах пола. Это неопрятно.

Бар «Раундли» находится на Джефферсон-авеню, в трех кварталах от нового музея. В пять пятнадцать, когда Клинг прибыл туда на свидание с Анной Гилрой, бар был заполнен уверенными в себе бизнесменами, юными секретаршами и манекенщицами. Посетители вели себя так, словно оказались на званом приеме с коктейлями. Все они находились в постоянном движении – выпивали, болтали друг с другом, курсировали между стойкой бара и столиками, разбросанными по слабо освещенному залу.

В дальнем углу за столиком сидела Анна Гилрой. Она была в открытом платье очень крупной вязки, надетом на нейлоновый чехол телесного цвета. Клинг, по крайней мере, надеялся, что не на голое тело. В столь шикарном месте он чувствовал себя не в своей тарелке. Ему казалось, что его синий костюм нелеп, галстук неправильно завязан и сбился на сторону, а кобура на плече заставляет пиджак неестественно топорщиться. Короче, он чувствовал себя деревенщиной, случайно затесавшимся в приличное общество. А еще его мучило чувство вины.

– По-моему, вы несправедливы к Клер, – со вздохом возразила Динни. У неё были веские причины для разрыва. А если за ней ухаживают, то вы же знаете, дядя, что это неизбежно, если женщина молода и привлекательна.

Увидев его, Анна помахала рукой. Он пробрался к ней через весело гудящую толпу, сел и быстро оглянулся, словно боясь, что где-то за колонной прячется Синди с топором в руке.

– Ну, – проницательно заметил Хилери, – я вижу, ты могла бы коечто порассказать. Вот мы и пришли. Знай ты, с каким трудом я уговорил этих мальчиков поехать, а власти – дать согласие, ты поняла бы, почему мне порой хочется превратиться в гриб, чтобы ночью я вырастал, а утром меня съедали за завтраком.

– Вы пришли точно, – сказала Анна. – Люблю пунктуальных мужчин.

Сказав это, он вошёл с Динни в здание вокзала и проследовал к ливерпульскому поезду. Здесь они увидели семерых юнцов в кепках: одни из них уже сидели в вагоне третьего класса, другие стояли возле него и подбадривали друг друга на истинно английский манер, отпуская шутки по поводу костюма товарищей и время от времени повторяя:

– Вы уже что-то заказали? – осведомился он.

– Нет, я ждала вас.

– Что? Мы приуныли? Ну, нет!

– Что будете пить?

– От мартини я делаюсь раскованной, – сказала она. – Выпью-ка я мартини.

Они приветствовали Хилери возгласами:

Клинг подозвал официанта и заказал мартини для Анны, а себе виски с содовой.

– Вам нравится мое платье? – спросила Анна. – Вы, наверно, подумали, что я без всего.

– Хэлло, викарий!.. Вот мы и на старте!.. Сигаретку, сэр?

– В каком смысле?

– Ну, под платьем.

Хилери взял сигарету, и Динни, стоявшая поодаль, восхитилась тем, как быстро и легко он стал своим человеком в этой маленькой группе.

– У меня были подозрения.

– Эх, что бы вам с нами поехать!

– Они безосновательны.

– Приму к сведению.

– Я не прочь бы, Джек.

– Что-то не так? – спросила она. – Вы все время оглядываетесь.

– Расставайтесь-ка со старой Англией!

– Привычка. Смотрю по сторонам. Вдруг кого-то запримечу. Разыскиваемых преступников, я имею в виду. Профессиональная привычка.

– Господи, вы так нервничаете. Надеюсь, не из-за моего платья?

– С доброй старой Англией!

– Нет, платье очень красивое.

– Жаль, у меня не хватило духу надеть его на голое тело, – сказала Анна и засмеялась.

– Сэр!..

– Тогда вас бы арестовали, – сказал Клинг. – Статья тысяча сто сороковая.

– Это что еще такое?

– Слушаю. Томми.

– Лицо, которое сознательно и непристойно обнажает свое тело или его интимные части в общественных местах или в местах, где присутствуют другие лица, или заставляет другое лицо выставляться напоказ подобным образом, совершает противоправные действия, – процитировал Клинг.

Динни не разобрала последних фраз: она была слегка смущена явным интересом, который проявляли к ней уезжающие.

– О Господи! – воскликнула Анна.

– Вот так, – сказал Клинг и страшно смутился.

– Динни!

– Интимные части – это прелесть!

– Так мы говорим. Так принято у полицейских.

Девушка приблизилась к вагону.

– Мне это нравится.

– Поздоровайся с молодыми людьми. Моя племянница.

– А вот наша выпивка, – обрадованно сменил тему Клинг.

– Смешать вам, сэр? – осведомился официант.

Разом стало удивительно тихо. Динни семь раз пожала руку семерым юнцам, сдёрнувшим кепки, и семь раз пожелала им счастливого пути.

– Да, добавьте немного содовой. – Клинг улыбнулся Анне и чуть было не опрокинул ее бокал с мартини. Официант подлил в виски содовой и удалился.

– Ваше здоровье, – сказал Клинг.

Затем парни гурьбой ринулись в вагон, раздался взрыв грубоватых голосов, оборванное \"ура\", и поезд тронулся. Динни стояла рядом с Хилери, чувствуя, что у неё перехватывает горло, и махая рукой кепкам и лицам, высовывавшимся из окна.

– Ваше здоровье, – отозвалась Анна. – У вас есть подруга?

Клинг, прихлебывавший виски, едва не поперхнулся.

– Вечером у них уже начнётся морская болезнь, – заметил Хилери. – Это хорошо. Она – лучшее лекарство от мыслей о будущем и прошлом.

– Кто, кто? – переспросил он громко.

– Подруга.

Простившись с Хилери, Динни поехала навестить Эдриена и, к своему неудовольствию, застала у него дядю Лайонела. Когда она вошла, мужчины замолчали. Затем судья спросил:

– Да, есть, – мрачно кивнул он.

– Поэтому вы и волнуетесь?

– Скажи, Динни, есть ли какая-нибудь надежда примирить Клер с Джерри до начала этого неприятного дела?

– Я не волнуюсь.

– И не надо. У нас же деловая встреча.

– Никакой, дядя.

– Вот именно. Я совершенно спокоен, – сказал Клинг.

– А как выглядит ваша подруга? – спросила Анна.

– Так. Тогда, насколько я разбираюсь в законах, Клер разумней всего не являться на суд и от защиты отказаться. Зачем ей оставаться на мёртвой точке в своих отношениях с мужем, если нет надежды на то, что они опять сойдутся?

– Лучше давайте поговорим о вашем звонке Розе Лейден.

– Вы помолвлены?

– Я сама того же мнения, дядя. Но вы ведь знаете, что обвинение не соответствует истине.

– Официально – нет.

Судья поморщился:

– Что это значит?

– То, что мы в принципе собираемся пожениться, но пока...

– Я рассуждаю с мужской точки зрения. Динни. Выиграет Клер или проиграет, огласка все равно нежелательна. Но если они с этим молодым человеком не станут защищаться, всё пройдёт почти незаметно. Эдриен уверяет, что Клер не примет от мужа никакой материальной поддержки. Следовательно, эта сторона вопроса тоже отпадает. В чём же тогда дело? Известны тебе её мотивы?

– В принципе?

– Весьма относительно и притом под секретом.

– Нет, это дело решенное, просто мы не говорили о конкретной дате, вот и все. Синди еще учится.

– Ее зовут Синди?

– Жаль! – вздохнул судья. – Если бы люди знали законы так же, как я, они не стали бы защищаться в таких обстоятельствах.

– Да, а полностью Синтия.

– Значит, она еще учится. Сколько же ей лет?

– Но Джерри, помимо всего прочего, требует возмещения ущерба.

– Двадцать три. В июне она должна получить степень магистра.

– Да, Эдриен мне рассказывал. Это уж прямо какой-то средневековый пережиток.

– А-а...

– А осенью собирается начать докторскую диссертацию.

– По-вашему, дядя Лайонел, месть тоже средневековый пережиток?

– Она, наверно, очень умная.

– Что правда, то правда.

– Не совсем, – ответил судья с кривой усмешкой. – Но я никогда бы не предположил, что человек с положением Корвена может позволить себе такое излишество. Посадить жену на скамью подсудимых – не очень красиво!

– А я еле-еле кончила среднюю школу, – призналась Анна. – И все-таки – она хорошенькая?

Эдриен обнял Динни за плечи:

– Да, – сказал Клинг и сделал глоток. – Вообще-то детективом работаю я, но расследование почему-то проводите вы.

– Я очень любопытна, – объяснила Анна, улыбаясь. – Теперь вы спрашивайте меня.

– Динни переживает это острее нас всех.

– Когда вы позвонили миссис Лейден в пятницу?

– Догадываюсь, – пробормотал судья. – Корвен, конечно, положит эти деньги на имя Клер.

– А я-то думала, что вас интересую я.

– Вы не понимаете, что мое дело...

– Клер их не возьмёт. Но почему вы уверены, что она обязательно проиграет? Мне кажется, закон создан для того, чтобы защищать справедливость, дядя Лайонел.

– Мне двадцать три, – сказала Анна. – Я родилась и выросла в этом городе. Мой отец работает в Управлении городского транспорта, мать – домохозяйка. Мы ирландцы. – Она отпила немного мартини. – Сразу после школы я поступила работать в АТМ и работаю там по сей день. Я за то, чтобы люди занимались любовью, а не войной. И еще, по-моему, вы самый красивый человек, которого я когда-либо встречала.

– Спасибо, – пробормотал Клинг и поспешно поднес к губам стакан.

– Не люблю присяжных, – отрезал судья.

– Вас это смущает?

– Нет.

Динни с любопытством посмотрела на него. Он сегодня поразительно откровенен. Судья добавил:

– Радует?

– Не знаю.

– Передай Клер, что говорить надо громко, отвечать кратко. И пусть не острит. Право вызывать смех у публики принадлежит одному судье.

– Я за откровенность и честность, – сообщила Анна.

– Вижу.

С этими словами он ещё раз криво усмехнулся, пожал племяннице руку и ушёл.

– Вы бы хотели со мной переспать?

Клинг ответил не сразу. Первое, что пришло ему в голову, было: «Да!» – а потом в мозгу у него замельтешили фразы вроде: «Ну конечно, черт возьми, я хочу с вами переспать», а также «Где?», «У меня или у вас?» и так далее. Поэтому он подождал, пока улягутся страсти, и сказал:

– Дядя Лайонел хороший судья?

– Надо подумать. А пока давайте поговорим о Розе Лейден.

– Запросто, – согласилась Анна. – Что вас интересует?

– Говорят, что он вежлив и нелицеприятен. В суде я Лайонела не слышал, но насколько я знаю его как брат, он человек добросовестный и дотошный, хотя порою бывает не в меру саркастичен. А всё, что им сказано о деле Клер, совершенно бесспорно, Динни.

– Когда вы ей звонили?

– В пятницу, в самом конце дня.

– Я сама в этом убеждена. Всё упирается в моего отца и в возмещение ущерба.

– А точнее?

– Примерно без десяти пять.

– По-моему, Джерри теперь раскаивается, что потребовал денег. У него не адвокаты, а скверные крючкотворы. Им бы лишь поудить рыбу в мутной воде!

– Вы хорошо помните разговор?

– Разве это не призвание всех юристов?

– Да, я сказала: «Могу ли я поговорить с миссис Лейден?» Она ответила: «Миссис Лейден слушает». Я передала ей все, что было в телеграмме, – насчет книжки. Она сказала, что уже знает, но все равно спасибо.

Эдриен засмеялся.

– О чем она уже знала?

– О чековой книжке.

– Вот чай! Утопим в нём наши горести и пойдём в кино. Говорят, сейчас идёт замечательная немецкая картина. Подумай только, Динни, – подлинное великодушие на экране.

– Откуда ей стало известно?

– Она сказала, что муж звонил из Калифорнии еще утром, сообщил, что проведет выходные в Сан-Франциско, что в понедельник отправится в Портленд, и попросил ее переслать новую чековую книжку в отель «Логан» в Портленде.

– Во сколько он ей звонил?

– Она не сказала.

XXIX

– Но, если он уже звонил ей, зачем ему было посылать телеграмму в фирму?

– Не знаю. Наверно, для страховки.

Шорох бумаг и шарканье ног, знаменующие смену одной человеческой драмы другою, наконец прекратились, и \"очень молодой\" Роджер бросил:

– Интересно, звонил он ей потом, говорил, что изменил планы и летит домой?

– Она не говорила о втором звонке.

– Мы входим в святая святых закона.

– Вы звонили ей около пяти?

– Да, в самом конце дня.

Динни села между сестрой и отцом; Джерри Корвена отделяли от них \"очень молодой\" Роджер и его соперник.