— Ты состоишь в какой-нибудь банде, Гленнон?

— Нет.

— Может, состоишь членом какого-нибудь клуба? Или как вы там его называете, Гленнон? Спортивный клуб или клуб по интересам?

— Нигде я не состою. И ничего никак не называю, потому что нигде не состою.

— Твоя банда помогала тебе избивать Мейера?

— У меня нет никакой банды.

— Сколько вас там было?

— Я не понимаю, о чем вы все время говорите. Я пошел гулять…

— Как это было? Вы подкараулили его в коридоре?

— …и зашел в кондитерский магазин и пробыл там…

— И избили его, когда он выходил после разговора с вашей матерью?

— …несколько часов, а потом пошел на прогулку.

— Где ты обедал?

— Что?

— Где ты обедал?

— Я съел сосиску на Баркер-стрит.

— Покажи свои руки.

— Зачем это?

— Покажи ему свои руки! — рявкнул Карелла.

О\'Брайен взял его руки и повернул ладонями вверх.

— Что и требовалось доказать. Нам больше ничего не нужно, — сказал О\'Брайен. — Вот ссадины на костяшках пальцев — дело верное!

Гленнон наживку не заглотил. Он продолжал упорно молчать. Если он был среди тех, кто отколотил Мейера железными трубами, то раскалываться было не в его интересах.

— Мы запрем тебя тут ненадолго, — сказал Уиллис. — Я думаю, тебе понравятся наши клетки.

— Вы не можете меня здесь запереть, — сказал Гленнон.

— Почему не можем? Сейчас сам увидишь, что можем, — ответил Уиллис. — Стив, я думаю надо еще раз навестить старушку и узнать имена его дружков.

— Оставьте мою мать в покое! — закричал Гленнон.

— Это почему? Ты нас тоже изобьешь?

— Оставьте ее в покое, слышите! Я — единственный мужчина в доме! Когда умер мой отец, я остался единственным мужчиной в семье! Так что держитесь от нее подальше!

— Да. Ты настоящий мужчина, — сказал Браун. — Притаился с дюжиной своих дружков под лестницей и ударил сзади по голове…

— Нигде я не таился! Не трогайте мою мать!

— Заприте его, — сказал О\'Брайен.

— Вы не можете меня запереть здесь. У вас должны быть основания для этого.

— У нас есть основания.

— Да? И какие же?

— Подозрение в преступлении, — сказал Уиллис, призвав на помощь испытанный полицейский метод.

— В каком преступлении?

— Мы подозреваем, что ты — большая порция дерьма, такое обвинение тебе подходит? Уведите его кто-нибудь отсюда поскорее.

Этим «кто-нибудь» оказался Ди-Мэо. Он резко сорвал парня со стула, защелкнул наручники и без промедления поволок его вниз, где были расположены камеры для задержанных.

— Не забудьте спросить старую даму еще вот об этом, — сказал О\'Брайен Карелле. — Это передал мне Мейер в больнице.

— Что это?

О\'Брайен передал ему листок бумаги, вырванный из блокнота Мейера. На бумаге было написано:


КЛЭР
СУББОТА
ПЕРВАЯ ЮЖНАЯ УЛИЦА, ДОМ 271


Карелла прочёл записку:

— Где Мейер взял это?

— Эта записка висела на доске у телефона в квартире Гленнонов.

— Хорошо. Мы спросим ее об этом. Кто-нибудь займется проверкой этого адреса?

— Я как раз собирался идти туда, — сказал О\'Брайен.

— Мы будем на квартире у миссис Гленнон. Если узнаешь что-нибудь любопытное — звони прямо туда.

— Хорошо.

— Мейер знает, кто написал эту записку?

— Он предполагает, что это была их девчонка — Эйлин Гленнон.

— Надо доставить эту девчонку сюда и расспросить про записку.

— Видишь ли, Стив. Здесь еще одна проблема. Миссис Гленнон говорит, что в Бестауне живет ее сестра, некая Айрис Мулхаер.

— И что дальше?

— Она утверждает, что Эйлин уехала к ней в субботу утром. Она рассказала также Мейеру, что девочка гостила у ее сестры все время, пока эта старая дама лежала в больнице.

— Ну?

— Так вот, как только я вернулся в участок, я позвонил миссис Мулхаер. Она ответила, что девочка у нее. Я попросил позвать ее к телефону. Ну, она мямлила, мямлила, а потом и говорит мне, дескать, извините, Эйлин, кажется, куда-то на секундочку выскочила, и сейчас ее дома нет. Я ее спросил, куда она выскочила. Миссис Мулхаер ответила, что не знает. Тогда я ее спросил, уверена ли она, что девочка вообще находится именно там, а не где-то еще. Она ответила, что, само собой, она уверена в этом. Тогда я опять попросил ее позвать девочку к телефону. Она говорит: я же вам уже сказала, что она куда-то выбежала на минутку. Тогда, говорю ей, мне придется позвонить в местный полицейский участок и попросить их послать к ней домой патрульного полицейского, чтобы тот помог ей разыскать девочку. Здесь миссис Мулхаер, наконец, раскололась, и все дерьмо выплыло наружу.

— Давай выкладывай.

— Эйлин Гленнон не жила у своей тети. Более того, эта самая Мулхаер не видела ее около полугода.

— Полгода, говоришь?

— Совершенно верно. Эйлин не гостит там сейчас, и она не проживала там, когда ее мать лежала в больнице. Я спросил ее, зачем она говорила мне неправду. Она ответила, что утром ей звонила сестра — наверное, как только от нее ушел Мейер — и просила, если кто спросит, сказать, что Эйлин гостит у нее в Бестауне.

— Зачем надо было миссис Гленнон заставлять ее врать?

— Не знаю. Но похоже на то, что Клэр Таунсенд была впутана в какие-то темные дела или попала на крючок к каким-то мошенникам.



Мошенница по имени миссис Гленнон, видимо, давно уже встала с постели, когда приехали Карелла и Уиллис. Она сидела на кухне и пила молоко с маслом, которое вне всяких сомнений приготовила себе сама. Отлаженная служба местных сплетен уже сообщила ей об аресте сына, и она встретила детективов с неприкрытой враждебностью. Чтобы подчеркнуть свою неприязнь еще более явным образом, в течение всего разговора она продолжала пить молоко, громко прихлебывая из чашки.

— Нам хотелось бы узнать имена друзей вашего сына, миссис Гленнон, — сказал Карелла.

— Я не знаю ничьих имен. Терри — хороший мальчик. Вы не имеете права арестовывать его.

— Мы считаем, что он со своими друзьями осуществил нападение на офицера полиции, — сказал Уиллис.

— Мне наплевать, что вы там считаете. Он — хороший мальчик. — Она громко отхлебнула из чашки.

— Ваш сын состоит в какой-нибудь уличной банде, миссис Гленнон?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Как зовут его друзей?

— Не знаю.

— Они никогда не заходили к вам домой, миссис Гленнон?

— Никогда. Я не собираюсь превращать свой дом в притон для своры малолетних… — Она спохватилась и тут же замолчала.

— Своры малолетних… ну, продолжайте, миссис Гленнон… кого?

— Никого.

— Малолетних хулиганов, да? Миссис Гленнон?

— Нет. Мой сын — хороший мальчик.

— Но он, ведь, избил полицейского.

— Он не избивал. Это все ваши догадки.

— Где ваша дочь, миссис Гленнон?

— Не хотите же вы сказать, что она тоже избила полицейского?

— Нет, миссис Гленнон, но у нас есть все основания полагать, что у нее была намечена встреча с Клэр Таунсенд на субботу вот по этому адресу. — Карелла положил листок бумаги на стол рядом с чашкой молока. Миссис Гленнон взглянула на него и ничего не сказала.

— Вам известно что-нибудь о том, что это за адрес, миссис Гленнон?

— Нет.

— Она собиралась в субботу на встречу с Клэр?

— Нет. Я не знаю.

— Где она сейчас?

— У моей сестры в Бестауне.

— Ее там нет, миссис Гленнон.

— Нет, она там.

— Ее там нет. Мы разговаривали с вашей сестрой. Ее там нет и не было.

— Она там.

— Нет. Так, где она, миссис Гленнон?

— Если ее там нет, то где она я не знаю. Она сказала, что поедет навестить свою тетушку. Она мне никогда не врала, поэтому не верить ей у меня повода не было…

— Миссис Гленнон, вы сами, черт возьми, прекрасно знаете, что ни к какой вашей сестре она не поехала. Вы же звонили вашей сестре утром сразу после того, как детектив Мейер ушел отсюда. И вы попросили ее солгать ради вас. Так, где же ваша дочь, миссис Гленнон?

— Я не знаю. Оставьте меня в покое! У меня и без вас хлопот хватает! Вы думаете, мне легко? Вы думаете, вырастить двоих детей без мужа легко? Вы думаете, мне нравится та компания, с которой водится мой сын? Вот теперь еще и Эйлин? Вы думаете мне…? Оставьте меня в покое! Я больна. Я — бедная больная женщина. — Ее голос стал постепенно затихать. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Пожалуйста.

— А где же все-таки Эйлин, миссис Гленнон?

— Не знаю, не знаю, не знаю, ничего не знаю, — завопила она, зажмурив глаза и сжав кулаки на коленях.

— Миссис Гленнон, — самым мягким тоном сказал Карелла, — нам нужно выяснить, где находится ваша дочь.

— Я не знаю, — сказала миссис Гленнон. — Клянусь богом, не знаю. Это чистейшая правда. Я, правда, не знаю, где Эйлин.



Детектив Боб О\'Брайен стоял на тротуаре и разглядывал дом номер 271 по Первой Южной улице.

Это было солидное пятиэтажное здание из бурого песчаника, где витрину второго этажа украшала вывеска: МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ. СДАЮТСЯ ПОСУТОЧНО И ПОНЕДЕЛЬНО. О\'Брайен поднялся на крыльцо и позвонил в звонок. Он подождал немного, ничего не дождался и позвонил снова.

— Хеллоу? — раздался голос откуда-то изнутри здания.

— Хеллоу! — ответил О\'Брайен.

— Хеллоу?

— Хеллоу! — Ему уже стало казаться, что он работает эхом, когда дверь, наконец, открылась. Худой старик в штанах цвета хаки и майке вышел ему навстречу. У него были косматые седые брови, которые частично прикрывали его голубые глаза и этим придавали ему заговорщицкий вид.

— Хеллоу, — сказал он. — Это вы звонили?

— Да. Это я звонил, — ответил О\'Брайен. — Я — детектив О…

— Ой-ёй-ёй, — заохал старик.

О\'Брайен улыбнулся.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал он. — Я просто пришел задать несколько вопросов. Меня зовут детектив О\'Брайен, 87-ой полицейский участок.

— Здравствуйте. Меня зовут О\'Лафлин, Первая Южная улица, — сказал старик с усмешкой.

— Да здравствуют повстанцы! — воскликнул О\'Брайен.

— Да здравствуют повстанцы! — вторил ему старик, и оба господина с ирландскими фамилиями рассмеялись. — Входи, входи, парень. Я как раз собирался пропустить стаканчик в честь удачного завершения сегодняшнего дня. Присоединишься ко мне?

— Ну, нам, ведь, мистер О\'Лафлин, не разрешается пить на работе.

— Само собой, не разрешается. Но какой ирландец выдаст ирландца? — сказал старик. — Ну, давай, парень, проходи.

Они пересекли вестибюль и прошли в квартиру О\'Лафлина, располагавшуюся в конце коридора. Они уселись в гостиной, где висела люстра с цветными стекляшками, и окна закрывали бархатные портьеры. Комната была обставлена старой удобной мебелью. О\'Лафлин подошел к горке из вишневого дерева и достал оттуда красивую бутылку.

— Настоящий ирландский виски, — сказал он.

— А как же! — вторил О\'Брайен.

Старик хмыкнул и налил две солидные порции спиртного. Один стакан он передал О\'Брайену, который сидел на диване, а другой взял себе и уселся напротив в высокое кресло-качалку, обитое добротной материей.

— Да здравствуют повстанцы, — тихо сказал он.

— Да здравствуют повстанцы, — ответил О\'Брайен, и они торжественно выпили.

— Так о чем ты хотел меня спросить, О\'Брайен? — спросил старик.

— Не слишком ли забористая порция, — сказал О\'Брайен, оценивая содержимое стакана. Глаза его немного округлились.

— Мягкое, как материнское молоко, — сказал О\'Лафлин, — пей, парень.

О\'Брайен осторожно поднес стакан к губам и сделал робкий глоток.

— Мистер О\'Лафлин, — начал он, — мы разыскиваем девушку по имени Эйлин Гленнон. Мы нашли адрес…

— Ты пришел по верному адресу, парень, — сказал О\'Лафлин.

— Вы знаете ее?

— Ну, я ее не знаю, то есть лично не знаком. Но она сняла у меня в этом доме комнату, это точно.

О\'Брайен облегченно вздохнул.

— Ну и хорошо. Что это за комната?

— Там наверху. Я сдал ей свою лучшую комнату. Окна выходят в парк. Она попросила хорошую комнату, где много солнца. Я и выбрал для нее такую комнату.

— Она сейчас здесь?

— Нет, — О\'Лафлин отрицательно покачал головой.

— А вы не можете предположить, когда она вернется?

— А ее еще здесь ни разу не было.

— Что вы хотите этим сказать? Вы же сами…

— Я всего лишь сказал, что она сняла у меня комнату. Вот и все. И это было на прошлой неделе. В четверг, насколько я помню. Она сказала, что хочет снять комнату с субботы. В субботу она так и не появилась.

— Так значит, она не показывалась здесь с того дня, как сняла комнату?

— Именно, сэр. Вы правы. А что случилось? Бедняжка попала в какую-нибудь беду?

— Не сказать, чтобы в беду. Просто мы… — О\'Брайен вздохнул и отхлебнул еще немного виски. — А она сняла комнату только на субботу?

— Нет, сэр. Она сняла ее на целую неделю и заплатила мне за весь срок. Наличными.

— А вам не показалось это несколько странным… я хотел сказать… ну, у вас принято сдавать комнаты таким молоденьким девочкам?

О\'Лафлин удивленно вздернул свои косматые брови и уставился на О\'Брайена.

— Ну, она вовсе не выглядела настолько молоденькой, понимаете ли.

— Шестнадцать лет — довольно юный возраст, мистер О\'Лафлин.

— Шестнадцать? — О\'Лафлин расхохотался. — Ну, ваша милая барышня над кем-то здорово подшутила, парень. Ей было не меньше двадцати пяти, как пить дать.

О\'Брайен посмотрел сначала в свой стакан виски, а затем на старика.

— Простите, сколько лет, вы сказали?

— Двадцать пять или двадцать шесть, а может быть и чуть больше. Но уж точно не шестнадцать. Даже если выпить много лишнего.

— А вы говорите об Эйлин Гленнон? Мы вообще говорим об одном и том же человеке?

— Я говорю об Эйлин Гленнон, так ее звали. Она пришла сюда в четверг, заплатила за неделю вперед и сказала, что придет за ключом в субботу. Да, Эйлин Гленнон.

— А не могли… не могли бы вы описать ее поподробнее, мистер О\'Лафлин?

— Конечно, могу. Это была высокая девушка, дородная такая, ростом выше метр семьдесят пять. У меня было время внимательно рассмотреть ее, пока мы разговаривали. У нее были черные как смоль волосы, большие карие глаза и…

— Клэр, — сказал вслух О\'Брайен.

— Что?

— Сэр, она ничего не говорила о другой девушке?

— Нет.

— Она не говорила, что хочет привести сюда другую девушку?

— Нет. Но это меня не интересовало. Какое мне дело? Ты снимаешь комнату — комната твоя.

— А вы ей это сказали?

— Ну, мне кажется, я дал ей это четко понять. Она сказала, что ей нужна тихая комната, где много солнца. Как я понял, солнце не было главным условием. Когда сюда приходит человек и просит тихую комнату, мне сразу становится понятным, что они не хотят, чтобы их побеспокоили, и ей я тоже намекнул, что их никто не побеспокоит. Я уж во всяком случае — точно. — Старик на время замолчал. — Ты, конечно, понимаешь, что я говорю с тобой как мужчина с мужчиной, О\'Брайен.

— Спасибо. Я это ценю.

— Не подумай чего плохого — у меня здесь не бордель, но я к своим постояльцам не придираюсь по пустякам. В этом городе уединение дорогого стоит. Я понимаю так, что каждый человек иногда имеет право запереться от всего мира.

— И у вас создалось такое впечатление, что Эйлин Гленнон искала такого уединения?

— Да, парень, именно такое впечатление у меня и создалось.

— Она ни о ком другом не упоминала?

— Зачем ей упоминать о ком-то другом?

— Она расписалась у вас, что сняла комнату.

— Это не в моих правилах. Она заплатила за неделю вперед, и я дал ей расписку. Больше ей ничего не надо. Гарри О\'Лафлин — человек честный. Он всегда держит свое слово.

— И она больше не пришла?

— Не пришла.

— А сейчас, мистер О\'Лафлин, я прошу вас припомнить как следует: в субботу, когда Эйлин Гленнон должна была занять эту комнату, никто не приходил… никто не спрашивал ее здесь?

— Никто.

— Пожалуйста, припомните: не приходила ли сюда и не искала ли ее шестнадцатилетняя девушка?

— Нет. Не приходила.

— Может быть, вы заметили, что какая-нибудь девушка бродила здесь поблизости, как бы поджидая кого-то?

— Нет. Не заметил.

О\'Брайен горестно вздохнул.

— Наверное я чего-то не понимаю, — сказал О\'Лафлин.

— Я полагаю, вы сдали комнату девушке по имени Клэр Таунсенд, — сказал О\'Брайен. — Я пока не знаю, зачем она воспользовалась именем Эйлин Гленнон, но подозреваю, что она сняла комнату для этой девочки. Зачем она сделала это — не знаю.

— Но если она сняла эту комнату для кого-то другого… только давайте начистоту… значит, ту девушку, которая сняла у меня комнату, звали Клэр Таунсенд?

— Да, я так думаю.

— И вы говорите, что она воспользовалась именем Эйлин Гленнон и что она сняла эту комнату именно для нее?

— Да, я так думаю. Похоже, что так и было.

— Тогда почему Эйлин Гленнон не пришла сюда в субботу? Я хочу сказать, что если комнату сняли для нее…

— Я думаю, она приходила сюда, мистер О\'Лафлин. Она пришла и ждала, пока придет Клэр, возьмет ключ и приведет ее в комнату. Но Клэр так и не появилась.

— А почему она не пришла? Если уж она взяла на себя весь этот труд, чтобы снять комнату…

— Потому что Клэр Таунсенд была убита в пятницу вечером.

— Ой, — О\'Лафлин поднял стакан и разом осушил его. Он налил себе следующую порцию и протянул бутылку к стакану О\'Брайена. — Еще немножко?

О\'Брайен накрыл стакан ладонью и сказал:

— Нет, нет, спасибо.

— Но кое-чего я все-таки не понимаю, — сказал О\'Лафлин.

— Чего?

— Зачем Клэр Таунсенд надо было использовать имя этой другой девушки?

— Я не знаю.

— Она что, хотела что-то скрыть?

— Понятия не имею.

— Я хотел сказать, может быть, у нее были неприятности с полицией?

— Нет.

— Может, она занималась чем-то противозаконным?

— Не знаю.

— И куда пропала эта вторая девушка? Если для нее сняли комнату…

— На этот вопрос я тоже ответа не знаю, — сказал О\'Брайен. Он с грустью посмотрел на свой пустой стакан. — Возможно, я все-таки воспользуюсь вашей любезностью, мистер О\'Лафлин, и попрошу у вас еще одну порцию виски.



Патрульный в Маджесте заступил на дежурство без пятнадцати пять вечера. На дворе стояло жаркое бабье лето и казалось непривычным, что такие по-летнему жаркие дни были так по-осеннему коротки. Он даже не заметил, как стало смеркаться, и стрелки часов приблизились к шести часам. Да, бег часов не подчиняется капризам погоды, и сумеркам осенью назначен свой час. Он, совершая обход вверенной ему территории, неторопливо шел по дорожке, которая диагональю пересекала маленький парк, и осматривал прилегающие кусты. Вдруг между деревьями он заметил какое-то желтое пятно. Он стал всматриваться сквозь сгущающуюся темноту. Это желтое пятно напоминало то ли рукав, то ли подол женского пальто. Однако, обзор был частично закрыт огромным валуном и стволом дерева. Переступая через бугорки и пучки травы, патрульный подошел поближе. Ну вот — так и есть! Желтое женское пальто.

Он зашел за валун, чтобы поднять его.

Пальто было небрежно брошено на землю около валуна. В метре от пальто на спине лежала девушка, ее глаза безжизненно уставились в сумрачное небо. Глаза и рот ее были открыты. На ней была серая юбка. Юбка была насквозь пропитана кровью. Ее голые ноги и бедра были тоже покрыты засохшей кровью. На вид ей было не более шестнадцати — семнадцати лет.

Патрульный, который не раз в своей жизни сталкивался со смертью, сразу понял, что перед ним лежит труп.

Тогда еще он не мог знать, что мертвую девушку зовут Эйлин Гленнон.

Глава 11

Труп — это не человек. У трупа нет прав. С ним можно не церемониться.

Если ты труп, то тебя могут фотографировать с самых невыгодных ракурсов, пока ты лежишь, уставившись мертвыми стеклянными глазами в объективы их фотокамер. Им будет все равно, что у тебя задрана юбка, что ноги твои испачканы сгустками запекшейся крови, и поздние осенние мухи роем летают вокруг твоего раскрытого рта. Они будут лезть тебе в глаза пальцами, чтобы закрыть веки, потом они одернут вниз юбку, чтобы прикрыть колени, и обрисуют на земле силуэт твоего распростертого безжизненного тела. Они вкатят тебя бревном на носилки и отнесут в ожидающую машину скорой помощи. Понесут тебя кое-как: зачем заботиться о комфорте тела, которое уже лишилось всяких ощущений? Они могут грохнуть носилки об пол санитарной машины, а потом могут накрыть тебя простыней: твои юные груди, шею, талию и лицо. Теперь прав у тебя никаких нет.

Если ты труп, то с тебя можно снять одежду, упаковать ее в пластиковый мешок, повесить на него бирку и отправить в криминологическую лабораторию. Твое холодное обнаженное тело могут положить на стальной стол и препарировать скальпелем сколько угодно в поисках причины смерти. Никаких прав у тебя нет. Ты — труп. Окоченевший сосуд, где, возможно, хранятся улики преступления. Ты уже больше не личность; ты лишился своих прав — смерть присвоила твои права.

Если же ты наркоман, то прав у тебя, конечно, больше, чем у трупа, но не намного.

Ты, разумеется, можешь прогуливаться, дышать свежим воздухом, спать, смеяться и плакать, что само по себе уже кое-что. Все эти вещи составляют понятие жизни, и с ними нельзя не считаться, поскольку ты все еще способен пользоваться этими удовольствиями. Но если ты наркоман, то ты идешь к смерти по собственной дорожке и, по сути дела, ты мало чем отличаешься от обыкновенного трупа. Просто смерть твоя это более продолжительный, хотя и неотвратимый, процесс. Твой путь к смерти начинается прямо с утра, когда ты просыпаешься и делаешь себе первый укол, потом он продолжается днем, который ты проводишь в поисках новой дозы героина, прерываясь лишь для других смертоносных уколов. Иногда эта гонка переносится и на ночь вплоть до самого утра, а там начинается все с начала. Твоя жизнь проигрывает одну и ту же мелодию подобно иголке на заезженной пластинке, которая все время перескакивает на старое надоевшее место. А игла застряла навсегда, застряла в твоей вене. И сам ты знаешь, что ты — труп, и другие тоже это знают.

Полицейские знают это особенно хорошо.

В то время пока труп по имени Эйлин Гленнон раздевали и препарировали, законченный наркоман по имени Майкл Пайн сидел в 87-ом полицейском участке и отвечал на вопросы. Вопросы ему задавал детектив Хол Уиллис, который, сталкиваясь с выбором задержать наркомана или оставить его в покое, обычно предпочитал оставить беднягу в покое. О психологии наркомана написаны многие тома, но Хол Уиллис не был психологом, он был простым полицейским. Он был дисциплинированным полицейским и в свое время выучил борьбу дзюдо, потому что ростом был чуть выше метра семьдесят и еще потому, что с раннего детства усвоил одну непреложную истину — что старшие всегда будут обижать маленьких, если только маленькие не научатся защищаться. Дзюдо, как точна наука, требовала особенной дисциплинированности. А наркомания, по его разумению, отличалась, как раз наоборот, либо пренебрежением к дисциплине, либо ее полным отсутствием. Он был терпим и не любил наркоманов только по одной причине: их никто не заставлял быть наркоманами. Он был уверен, что случись ему вдруг сесть на иглу с героином, — он бы отделался от этой привычки за неделю. Он попросту заперся бы в какой-нибудь комнате и пусть выблевал бы наружу все свои кишки, но все равно разделался бы с этим пороком. Это дисциплина. Он не ненавидел наркоманов, но и не жалел их; он просто сознавал, что это — слабаки. Этим людям недоставало самоконтроля, и это Уиллис считал непростительным для мужчины пороком.

— Значит, ты знал Ла-Скалу? — спросил он Пайна.

— Ага, — ответил Пайн. Он выговорил это слово быстро и резко. Никакого умничанья или энтузиазма — просто «ага», как резкий удар пальцем по столу.

— Давно с ним знаком?

— Ага.

— Как давно?

— Два года.

— Он уже тогда был наркоманом?

— Ага.

— Ты знаешь, что он погиб?

— Ага.

— Ты знаешь, как он погиб?

— Ага.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Пайн с сомнением пожал плечами. Пайну было двадцать три года. У него были светлые волосы и голубые глаза, которые казались большими и внимательными, что в значительной степени объяснялось тем, что он успел уколоться перед тем, как его забрали в участок. Темные болезненные круги под глазами придавали его зрачкам странный вид и поразительным образом усиливали их голубой цвет.

— Кто-нибудь имел на него зуб?

— Лжешь, — сказал Уиллис. — Небось, та же гнида, что и тебя снабжает.

Пайн продолжал молчать.

— Ну, правильно, — сказал Уиллис, — давай, защищай барыгу. Странные вы люди. Выгребаете свои последние гроши и несете им. Ну, валяйте. Обогащайте барыг — пусть жиреют. Давай, продолжай защищать этого изувера, чтобы он мог и дальше сосать вашу кровь. Ну, дурак набитый, кто ваш толкач?

Пайн ничего не отвечал.

— Хорошо. Ла-Скала задолжал ему?

— Нет.

— Ты уверен?

— Вы — коп, — сказал Пайн, — и сами, должно быть, знаете, как работают эти жирные деляги? Наверняка вы знаете, что работают они только за наличные, и деньги вперед. Поэтому, насколько я знаю, Тони ничего не задолжал поставщику.

— У тебя нет мыслей на тот счет, кто бы мог его убить?

— У меня нет никаких мыслей на этот счет, — сказал Пайн.

— Ты сейчас под кайфом?

— Нет, просто немножко в сон клонит, и все, — сказал Пайн.

— Ты когда последний раз кололся?

— Что-то около часа назад.

— Кто поставляет тебе наркоту, Пайн?

— Ой, да бросьте, коп, — сказал Пайн. — Какой смысл кому-то убивать такого парня как Тони? Себе дороже. Это же полная глупость, разве не так? Зачем кто-то будет избавляться от собственного покупателя?

— А как плотно Тони сидел на игле?

— Кололся без остановки.

— И сколько у него уходило в день на наркотики?

— Двадцать пять — тридцать баксов, а может и больше. Точно не знаю. Да сколько б он ни тратил, его толкач никогда б не отказался от его денег — незачем ему было убивать Тони. В чем смысл? — Пайн горько усмехнулся. — Барыги любят наркоманов, разве вы не знаете?

— Знаем, знаем, еще как любят, — сухо заметил Уиллис. — Ну, ладно, расскажи-ка мне все, что тебе известно о Ла-Скале. Сколько ему было лет?

— Примерно как мне — Двадцать три — двадцать четыре года.

— Женат? Холост?

— Холост.

— Родители живы?

— Думаю, что живы, но живут не здесь.

— А где?

— Где-то на западном побережье. Кажется, его папаша крутится в киноиндустрии.

— Что ты имеешь в виду? Кем в киноиндустрии? Что, отец Ла-Скалы — кинозвезда?