– Гм... Ну, ладно, мне сейчас все равно придется выйти на минутку и попытаться разыскать лейтенанта. Крикните мне, если зазвонит телефон.

– Обязательно, – пообещал Кинг.

Мейер надел пальто и вышел из комнаты. Когда за ним захлопнулась дверь, Кинг так и не поднял глаз. Он продолжал всматриваться в пламя камина столь сосредоточенно, как будто там горела его собственная душа, будто он мог в этом мелькании красных и желтых огоньков прочесть свою судьбу. Он не отвел взгляда от огня и тогда, когда Диана Кинг вошла в комнату. Она решительно направилась прямо к нему и остановилась, закрывая собой пламя очага.

– Ну, хорошо, – произнесла она едва слышно. – Пит все рассказал мне. – Она помолчала. – Ты не мог всерьез принять такое решение.

– Нет, Диана, это совершенно серьезно.

– Не верю.

– Я не стану платить выкупа. И лучше тебе постараться привыкнуть к этой мысли, Диана. Выкупа я платить не стану.

– Но ты же должен его уплатить.

– Ничего я никому не должен.

– Но ведь они именно у тебя потребовали деньги.

– Верно. Кучка грабителей требует у меня денег. Но почему я должен подчиняться им? Почему я должен играть в их игру, да еще и по придуманным ими правилам?

– Какая игра? Какие правила? Речь идет о мальчике.

– Речь идет здесь об очень многом и помимо этого мальчика, – сказал Кинг.

– Речь может идти только о мальчике и ни о чем ином, – возразила ему Диана. – Если ты не внесешь деньги, они его убьют.

– А может они уже давно успели его убить.

– Такую возможность ты просто и рассматривать не можешь.

– Почему это вдруг не могу? Я должен рассматривать всю эту проклятую ситуацию буквально со всех сторон. От меня требуют уплаты пятисот тысяч долларов за ребенка, который для меня лично абсолютно ничего собой не представляет. И тут уж я имею полное право взвесить все возможности. Одной из таких возможностей как раз и является то, что ребенок к настоящему времени вполне может оказаться мертвым.

– Они же сказали тебе, что он жив. Ты же сам это прекрасно знаешь. И ты не можешь искать себе оправдания в том...

– А вторая возможность состоит в том, что они все равно убьют его, даже если я и уплачу им эти деньги. Спроси у полицейских. Валяй, поговори с ними и посмотри, что они...

– Но если ты не уплатишь этих денег, то они почти наверняка убьют его.

– Тоже не обязательно.

Кинг поднялся с кресла, с неохотой покинув место у огня, и направился к стоявшему у противоположной стены бару.

– Хочешь бренди? – спросил он.

– Нет, не хочу я никакого бренди. – Она внимательно следила за тем, как он наливает в бокал бренди. Рука, сжимавшая горлышко бутылки, ни разу не дрогнула. Янтарная жидкость мерно текла на дно объемного сосуда. Он закрыл пробкой бутылку, вернулся к креслу, удобно устроился на нем и принялся вертеть бокал в своих больших руках. Все это время она неотрывно глядела на него. Наконец она заговорила вновь. – Дуг, ты просто не имеешь права так спокойно рассуждать о жизни Джеффа.

– Да? Не имею? А кто же, скажи на милость, имеет на это большее право, чем я? У кого они требуют деньги? Что предпринимает Рейнольдс для возвращения своего сына? Он сидит себе на своей заднице точно так же, как просидел на ней всю свою жизнь. Почему это вдруг именно я должен платить выкуп за его сына?

– Дуг, я изо всех сил стараюсь сдерживаться. Я из последних сил стараюсь сдержать себя, чтобы не закричать на весь этот дом.

– А зачем сдерживаться? Кричи себе на здоровье, если тебе от этого будет хоть немного легче. А вообще-то здесь просто нет причин для крика. Они вообще не должны были требовать с меня этот выкуп и, естественно, я не собираюсь его им уплачивать. Вот, собственно, и все. Для меня это – решенное дело.

– Но это же – ребенок! Ребенок!

– А какая разница – кто. Это – не мой ребенок. – Он помолчал, как бы подыскивая, чем подтвердить свое утверждение. – Я вообще даже недолюбливал его, если хочешь знать.

– Но он же – ребенок, черт побери!

– Ну, хорошо, он – ребенок. А что это меняет? Я что – ответственен за него? Почему это именно я должен отвечать за кого бы то ни было – за ребенка, за взрослого, за марсианина? И какого черта взваливать на меня ответственность за них?

– Но ведь они хотели захватить Бобби, – сказала Диана. – Поэтому и за Джеффа ты должен нести равную от...

– Да, хотели, но они его не захватили, так ведь? У них получилась накладочка. А в результате они сумели украсть всего лишь Джеффа. – Кинг сделал паузу и продолжил. – Понимаешь, дорогая, вот был я на фронте и, случалось, пуля попадала в кого-нибудь из тех, кто стоял рядом со мной, и он падал мертвым. Но я совсем не чувствовал себя ответственным за его смерть, я не был в ней виноват. Более того – я до смерти был рад тому, что пуля эта не попала в меня. А сам я за эту смерть не чувствовал ни вины, ни ответственности. Это не я стрелял из той винтовки, которая выпустила убившую его пулю. И руки у меня были чисты. Точно так же они чисты и сейчас.

– Это совсем иное дело, – сказала Диана. – И ты не настолько глуп, чтобы не видеть разницы.

– А я вообще не отношу себя к категории глупых людей. Но как, черт побери, я могу отдать им эти деньги? Неужто ты думаешь, что я не отдал бы их, если бы мог это сделать?

– Но они у тебя есть! Не надо лгать мне, Дуг! Ради бога, прекрати паясничать!

– Но для осуществления этой сделки мне нужны все наличные деньги до последнего цента. Это составляет семьсот пятьдесят тысяч долларов. Так как же я могу вдруг отдать две трети этой суммы? Неужто ты не можешь этого понять?

– Нет, я прекрасно понимаю. Вопрос стоит в том, что главнее – деловая сделка или жизнь ребенка.

– Нет! Речь здесь идет о том, что главнее – моя жизнь или жизнь этого мальчишки! – выкрикнул Кинг.

– Не надо, Дуг, считать меня такой примитивной! Потеря этих денег вовсе не прикончит тебя. Не нужно так легко швыряться словом “жизнь” как будто...

– Это и есть жизнь! Моя жизнь! – стоял на своем Кинг. – Именно это я и имел в виду. Тут все, ради чего я трудился с тех пор как помню себя. Этот бизнес и есть важнейшая составная часть моей жизни. Диана, неужели ты до сих пор так и не поняла этого?

– Да пропади он пропадом, этот твой бизнес, – резко бросила она. – Мне это совершенно безразлично. Если ты завладеешь “Гренджером” или там “Юнайтед Стал” и сделаешь это, обрекши на смерть ребенка...

– Не ребенка! Здесь речь идет о моей жизни!

– Нет, речь здесь идет о его смерти! На весах сейчас твоя жизнь, но его смерть!

– Не пытайся сбить меня с толку, играя словами, – сердито сказал Кинг. Он поставил свой стакан на кофейный столик и резко поднялся. Некоторое время он молча мерил гостиную своими большими шагами. – Речь идет именно о моей смерти, можешь в этом не сомневаться. Что произойдет со мной, если я выплачу им этот выкуп? Могу объяснить тебе и это. Бенджамин и все его стервятники быстро снюхаются со Стариком и вышвырнут меня прямо на улицу. Вот ты тут недавно тревожилась по поводу того, как я поступил с Робинзоном, сокрушалась о том, как ему удастся потом найти работу, о’кей, а как, по-твоему, они поступят со мной? Мое имя будет облито грязью в глазах всех производителей обуви. Я для всех буду человеком, который пытался вышибить из седла своих боссов и потерпел в этом полное фиаско! Неужто ты думаешь, что найдется хоть одна фирма, которая захочет иметь со мной дело после всего этого? Неужто ты возомнила, что потом я смогу начать все сначала и добиться таких же успехов? Это прикончит меня окончательно. Я буду конченым человеком, Диана.

– Но ты мог бы начать сначала. Ты мог бы...

– Где? Где это я мог бы начать? И так далеко дали бы мне уйти? Черт побери, да после такого скандала самые мелкие конторщики и те, будь спокойна, позаботились бы о том, чтобы я уже никогда не смог встать на ноги. Я оказался бы, в лучшем случае, прикованным к своему столу где-нибудь в конторе. Неужто этого ты для меня хочешь добиться? Разве это жизнь?

– И все-таки это – жизнь. На свете сотни людей живут прикованными к своим столам...

– Нет, это не для меня! Ни за что и никогда. – Он помолчал. – А что будет с тобой, Диана? Подумай немножко и о себе. Вот все это исчезнет, – и он повел рукой вокруг. – Дом, машины, даже, черт побери, та еда, которую мы сейчас имеем!

– Да я подавлюсь первым же куском! – выкрикнула Диана. – Если ты спокойно дашь умереть Джеффу, никакой кусок мне не полезет в горло!

– А кто же тогда должен умереть вместо него? Я? Да? Значит я, по-твоему, должен умереть вместо него? А что он для меня?

– Прежде всего он – живое человеческое существо. Просто еще один человек. Ты обычно очень заботился о...

– Прекрасно, но ведь и я – тоже человек, и тоже живой. Что вообще я успел задолжать человечеству, как в наши времена принято называть эту тупую и безликую массу? И что именно это безымянное безликое человечество хоть когда-нибудь дало мне? Ни-че-го! Я сам вылепил себе свое собственное существование и положение, я голыми руками выцарапал его из безликого монолита и руки эти у меня сейчас кровоточат. Откуда тебе знать все это, Диана, как тебе понять такое? Ты посещала частную школу в то время, когда я работал на складе в Гренджере грузчиком и работал до полного изнеможения. Я работал ради этой фирмы всю свою жизнь. Неужто ты не видишь – я уже вложил в нее всю жизнь! Свою жизнь! Единственную! И все это я делал только ради того, чтобы в один прекрасный день...

– Я не желаю слушать об этом. Если ты еще раз заговоришь о бизнесе, я... я ударю тебя. Клянусь Богом, я просто ударю тебя!

– Ладно, забудем о бизнесе. Просто постарайся объяснить мне в таком случае, почему именно я обязан платить. Неужто на белом свете не найдется огромного множества людей, у которых денег столько, сколько мне никогда в жизни не заработать. Ведь в конечном счете, по сравнению с ними я – просто жалкий бедняк, клянусь Богом. Сравнительно, конечно. Сколько лет у меня ушло на то, чтобы я смог наконец позволить себе совершить эту сделку? А ведь есть масса людей, которые сделки подобного масштаба заключают ежедневно. Они просто снимают себе телефонную трубку и говорят в нее “Да” или “Нет”. Почему же от них к нам не поступает телеграмм со щедрыми предложениями? Почему они не рвутся внести этот проклятый выкуп?

– А вот эта семейная пара из Калмс-Пойнта, Дуг. Они ведь предложили тебе тысячу долларов. А очень может быть, что в жизни они значительно беднее тебя.

– Верно. Они предложили тысячу долларов. А какой это составляет процент от их сбережений? Сколько у них еще останется на счету в банке помимо этой тысячи? Сколько у них может накопиться за жизнь? Пять тысяч? О’кей. В таком случае давай пошлем им в ответ телеграмму с просьбой выслать нам всю остальную сумму их сбережений, то есть все их пять тысяч, а не какой-то определенный процент того, что есть у них на счету. Давай даже скажем им, что они должны отдать нам сбережения всей своей жизни, иначе мальчик умрет. А какие у них планы относительно этих денег, Диана? Уплатить очередной взнос за купленный в рассрочку дом где-то за городом? За новую машину? За поездку в Европу? Что? Ну, за что еще? Потребуй у них, чтобы они отказались от всех своих планов, от воплощения своей мечты ради ребенка, который для них ровным счетом ничего не значит. Валяй, потребуй от них хотя бы этого. Обратись к кому угодно! Потребуй этого от всего своего любимого человечества! Попроси человечество совершить самоубийство или хотя бы малюсенькую жертву ради одного из своих сыновей!

– Но на этот раз требование обращено именно к тебе, – сказала Диана. – И ты не имеешь права отфутболивать это требование кому-либо иному.

– Я отлично знаю, что спросили с меня и я заявляю, что это несправедливо. Это самое настоящее идиотство! А я тебе говорю о том, что вообще ни к кому нельзя предъявлять подобных требований.

Внезапно Диана присела у его ног. Она взяла его руки в свои и заговорила, пристально глядя ему прямо в глаза.

– Послушай, – сказала она очень мягким тоном, – если... если бы Джефф вдруг стал бы тонуть... а ты стоял бы рядом на берегу... то ты ведь, совершенно не задумываясь, бросился бы в воду и спас бы его. Именно об этом я и прошу тебя сейчас. Спаси его, Дуг. Спаси его, умоляю тебя, умоляю, умоляю...

– А почему – именно меня? – упрямо возразил Кинг. – Только потому, что я взял на себя труд научиться плавать? А почему бы в таком случае и Рейнольдсу не научиться этому в свое время? Почему это он считает возможным в случае необходимости приходить ко мне и говорить: “Спаси моего сына! Я ведь так и не потрудился научиться плавать”?

– Неужто ты обвиняешь в том, что произошло, Рейнольдса?

– Не болтай глупостей, как могу я его винить в этом?

– А в чем же, в таком случае, ты обвиняешь его? В том, что он всего лишь твой шофер? В том, что у него нет пятисот тысяч долларов?

– Хорошо. У меня и в самом деле есть пятьсот тысяч долларов и я их заработал отнюдь не тем, что просто сидел и пялил глаза на то, как мир проносится мимо. Так где же тут справедливость? Я тяжким трудом заработал все то, что у меня...

– Рейнольдс тоже упорно трудился всю свою жизнь!

– Значит, недостаточно упорно! Он и вполовину не выкладывался до предела! А если бы он и в самом деле буквально всего себя отдал своей работе, то мне не пришлось бы сейчас вести этот дурацкий разговор о выкупе его сынка! Он из той категории людей, которые сидят и ждут, пока им все не поднесут на блюде, Диана! И эти люди всегда требуют, чтобы им что-то отдали, ничего не предлагая взамен. Они мечтают, что вдруг наберут очко и сорвут банк! Причем эта страна поддерживает в них эти иллюзии, вечно устраивая конкурсы, в которых тысячи долларов выплачивают людям, владеющим абсолютно бесполезной деформацией и правильно отвечающим на заданные вопросы! Хочешь миллион? Отлично, принимай участие и выигрывай! Нет, черта с два – ты попробуй честно заработать этот миллион! И вкалывай при этом как проклятый, так, что руки у тебя...

– Прекрати. Прекрати сейчас же, – сказала она.

– И что же говорит мне Рейнольдс? Он говорит мне: “Помоги мне, я беспомощен”. Ну, хорошо, но я не желаю помогать. Я не хочу никому помогать, кроме самого себя.

– Ты не можешь так думать, – сказала Диана, выпустив его руки. – Ты просто не смеешь так думать.

– Могу и смею. Именно. Именно так я и думаю. Неужели тебе, Диана, не приходит в голову, что я тоже устал? Неужели ты не понимаешь, что мне иногда тоже хочется просто сесть и сидеть, сложа руки?

– Я уже и не знаю, что думать. Мне кажется, что я вообще уже ничего о тебе не знаю.

– А тебе ничего и не нужно знать обо мне. Я – человек, который борется за свою жизнь. Вот, собственно, и все, что тебе нужно обо мне знать.

– А как быть с жизнью Джеффа? – спросила она, неожиданно вставая. – Ты хочешь, чтобы они его убили?

– Конечно же, я не хочу этого! – выкрикнул он.

– Не кричи на меня, Дуг! Они убьют его. И ты прекрасно знаешь, что они это сделают.

– Нет, я не знаю этого! И кроме того, это – не моя проблема. Не моя! Он – не мой сын!

– Но он попал к ним из-за твоего сына! – выкрикнула Диана.

– Весьма сожалею об этом, но моей вины...

– Ни о чем ты не сожалеешь! Тебе наплевать на то, что они с ним сделают. О, Господи, тебе ведь совершенно безразлично, что может случиться с этим...

– Это не так, Диана. Ты знаешь, что я...

– А что же все-таки произошло с тобой самим? – сказала она. – Во что превратился ты сам? Куда девался прошлый Дуглас Кинг?

– Я не понимаю, о чем это ты...

– Может быть, мне не следовало все эти годы просто стоять в стороне, так ни разу и пальцем не пошевелив. Да, ты и в самом деле продирался по жизненному пути... О, Господи, как же ты продирался! Но я все время твердила себе, что твое упорство – лучшее из твоих качеств, что оно заслуживает всяческого одобрения. Это – настоящий мужчина, – так говорила я себе, – мужчина, которого я люблю. Даже когда мне становилось ясно, как ты обращаешься с людьми, я прощала тебе и это, потому что я считала, что ты поступаешь так в полном соответствии с твоим характером. Я твердила себе, что дело здесь отнюдь не в жестокости или беспощадности, а...

– Причем тут жестокость или беспощадность? Неужели самосохранение не важнее, чем...

– Да замолчи ты наконец! Постарайся выслушать меня! – сказала Диана. – Все эти годы... Господи, прошло столько лет, и вот во что ты превратился за это время! Вот во что! Я молча глядела на то, как ты раздавил Ди-Анджело только ради того, чтобы возглавить закроечный цех, а потом я видела, как ты угробил еще с полдюжины людей на фабрике ради того, чтобы оказаться на самой вершине. Я промолчала, когда ты морально уничтожил Робинзона, и я готова была наблюдать, не вмешиваясь, за этой твоей бостонской сделкой, хотя и знала, что ты вышвырнешь и Старика, и Бенджамина, и Бог знает скольких еще людей прямо на улицу! Или это будет называться отставкой, Дуг? Дашь ли ты им хотя бы возможность подать прошение об отставке? О, Господи! – и она закрыла ладонями лицо, не желая показать ему своих слез, не желая проявлять при нем слабость.

– Все это – совершенно разные вещи, – сказал Кинг.

– Нет, это абсолютно одно и то же, черт побери! Все это проделывается по абсолютно одинаковой схеме! Снова и снова, и снова... Люди уже давно не имеют для тебя абсолютно никакого значения, разве не так? Ты просто никогда ни о чем и ни о ком кроме себя не думаешь!

– Это неправда, Диана, и ты сама это знаешь. Неужто я не делал для тебя все, что ты только ни пожелаешь? Неужто все это время я был плохим отцом для Бобби? Разве не был я хорошим мужем...

– А что такого дал ты мне или Бобби? Крышу над головой? Пищу? Безделушки? А что ты дал нам от себя самого, Дуг? Разве я хоть когда-нибудь значила для тебя нечто большее, чем твой бизнес? Да и что я, собственно, представляю в твоих глазах, как не просто женщина, весьма приятная в постели?

– Диана...

– Признайся же в этом хоть самому себе! Ты говоришь, что бизнес это и есть твоя жизнь, и это действительно так! И вот, после всех лет подобной жизни ты, наконец докатился до точки! Теперь ты дошел до того, что готов убить ни в чем не повинного ребенка!

– Убийство, убийца, не нужно бросаться такими словами...

– А это и есть убийство! Самое настоящее! Можешь называть это как тебе угодно, но это – самое настоящее убийство! И ты сейчас собираешься совершить именно убийство, но, черт побери, на этот раз я не стану спокойно смотреть на то, как ты его совершаешь!

– О чем ты? Да понимаешь ли ты, о чем ты говоришь?

– Понимаю, прекрасно понимаю, Дуг. Я говорю о том, что ты обязательно уплатишь похитителям этот их выкуп.

– Нет, Диана. Я этого не сделаю. Я не могу этого сделать.

– Ты можешь. Дуг, и ты сделаешь это. Потому что на этот раз тебе придется выбирать между бизнесом и кое-чем еще, помимо жизни Джеффа.

– Это чем же?

– Если ты не уплатишь им, Дуг, я ухожу от тебя.

– Уходишь...

– Да, я забираю с собой Бобби и ухожу из этого дома.

– Погоди, Диана, ты просто сама не понимаешь, что ты сейчас говоришь. Ты же...

– Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что я говорю, Дуг. Отдай деньги этим людям, потому что если ты не сделаешь этого, я просто не смогу оставаться рядом с таким человеком! Я не смогу быть рядом со всей этой фальшью и грязью, в которую ты превратишь, если уже не превратил, всю нашу жизнь.

– Диана...

– Да. Да, ты ее превратил во что-то жадное, ненасытное и грязное, – повторила она. – Во что-то вроде этих ненасытных машин с твоей фабрики. Лоснящиеся...

– Диана, дорогая, – сказал он и потянулся к ней. – Не могла бы ты...

– Не прикасайся ко мне! – выкрикнула она и рванулась в сторону. – Не смей сейчас, Дуг! На этот раз тебе не удастся затащить меня в постель и утрясти все именно таким образом! Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне, Дуг. На этот раз ты просто совершаешь убийство, а я... а я сыта уже этим по горло!

– Я не могу уплатить эти деньги, – сказал он. – И ты не можешь просить меня об этом.

– А я и не прошу, Дуг, – холодно возразила она, – я требую этого. Когда эти люди позвонят тебе завтра утром, ты уж лучше постарайся, чтобы деньги эти были у тебя наготове. Постарайся, чтобы они были у тебя под рукой и дожидались вместе с тобой их инструкций. Дуг. Так что, будь любезен, постарайся позаботиться об этом.

– Я не могу их уплатить, – сказал он. – Диана, я не могу их отдать. И ты не должна просить этого у меня.

Но она уже успела выйти из гостиной.

Глава 10

Раннее утро. Город еще спит. Пронзительный предутренний холод как бы специально создан для тех, кто любит поздно просыпаться. Вместе с непроницаемой темнотой за окном он помогает вообразить свою постель единственным желанным прибежищем. Полы в квартире сейчас буквально ледяные и никому на свете не хочется в эти часы касаться их босой ногой.

Однако будильники начинают свой трезвон еще в темноте. Солнце в это время вроде бы и не думает вставать. Звезды уже побледнели и исчезают в бездонной глубине ночного неба, однако на восточной части горизонта еще невозможно разглядеть проблески зари. Утро заполнено мраком и будильники ввинчиваются в него своим пронзительным дребезжащим звоном, будто настроенные на одну и ту же волну, на одну и ту же песенку: “Доброе утро, Америка, не спи – время вставать и сиять”.

Да пропади ты, Америка, пропадом! – и тянутся сонные руки, чтобы выключить голос не знающего сна времени. Послав ко всем чертям Америку и грядущий день, какой-нибудь Джордж торопливо натягивает одеяло, пытаясь скрыться в тепле, где тело так уютно соприкасается с телом, но его снова вырывают из сна: “Джордж, пора вставать”!

М-м-м! Джордж, дорогой, время вставать. И Джорджи всего этого города выбираются из-под теплых одеял, покидают надежное чрево супружеских постелей, ступают босыми ногами на ледяную поверхность полов. Джорджи всего этого города дрожат мелкой дрожью, наспех одеваются и бегут умываться. Вода, которой они торопливо ополаскиваются (даже если она и теплая), кажется им пришедшей с каких-то обледенелых горных вершин. А тут еще предстоит пытка бритьем! Свет в ванной кажется им мрачным и холодным. Жена и дети все еще продолжают мирно спать, и есть что-то неестественное в том, что ты вдруг оказываешься единственным бодрствующим существом в квартире. Таким образом целый миллион Джорджей этого города совершают свой утренний туалет. В квартирах их по-прежнему холодно, однако радиаторы уже начинают ворчать, и скоро послышится шипение поступающего в них тепла, можно будет даже ощутить и запах этого тепла. Кофейник, поставленный на кухонную плиту, начинает подпрыгивать и щедрый аромат горячего напитка распространяется по всей квартире. Даже вода из-под крана начинает казаться немного теплее. И что самое прекрасное – солнце наконец поднимается из-за горизонта.

У него-то со вставанием нет никаких проблем. Солнце бодро приподнимает завесу ночи и выглядывает из-за нее, окруженное сияющим нимбом, который расцвечивает голубизной небесный свод над собой и поднимается все выше и выше, заставляя ночной мрак сворачиваться и обращаться в паническое бегство. Его желтые и оранжевые лучи расписывают оконные стекла, стены домов и крыши, заливают золотом мрачные воды реки Харб. И нет у него с этим вставанием никаких проблем – оно просто подымается все выше и выше. Вот теперь с полным правом можно сказать: “Доброе утро, Америка, не спи – время вставать и сиять”.

Свет неоновых ламп блекнет в лучах окрепшего солнца. В черных провалах улиц еще монотонно мигают огни светофоров. Но движения пока нет и поэтому смена зеленых и красных огней все еще бессмысленна. Подле них еще не толпятся пешеходы, раздражаясь сменой разрешающих и запрещающих сигналов. Мелькают огоньки светофоров, и даже в их стеклах отражается теперь, солнечный свет. Однако красочней всего он отражается миллионами оконных стекол высоких зданий, которые вглядываются в надвигающийся с востока день сотнями пылающих глаз.

Слепой, нащупывая палкой дорогу, бредет по тротуару. Вот уже и на реке пробудилось движение. Те Джорджи, что работают на реке, откликаются на запах соленой воды и поджаренного бекона. От причалов несутся гудки буксиров и паромов. На военном корабле слышится звук сигнальной трубы.

Уличные фонари гаснут. В городе полновластно царит теперь одно солнце. Патрульный полицейский молча совершает обход своего участка, пробует дверные ручки магазинов, заглядывает внутрь, прислоняясь лицом к стеклам витрин, чтобы разглядеть, не случилось ли там чего за ночь.

Он бросает привычный взгляд на часы. Без четверти шесть. Через пару часов его, наконец, сменят.

Ночь была длинной и холодной. Но уже наступило утро.

* * *

Она молча собирала вещи в залитой солнечным светом спальне. Сияющие в солнечных лучах пылинки мелькали в свете, падающем из окна, придавая особую выразительность ее фигуре, склоненной над огромным чемоданом. Лиз Белью следила за ее действиями, полулежа на шезлонге, стоявшем чуть в стороне от кровати и прихлёбывая кофе из крошечной чашечки.

– В такую рань я не подымалась ни разу с того предрассветного часа, когда ребята из нашего спортивного клуба совершили ночной налет на наши спальни и принялись сдергивать со спящих девчонок одеяла, – сказала Лиз.

– Да, я помню эту ночь, – отозвалась Диана.

– Ах, прекрасные деньки нашей знойной юности, и куда вы, только подевались? Тогда ребята из клуба совершили этот налет только ради того, чтобы поглядеть на нас без трусиков, а теперь мой Гарольд, если и совершает по ночам на что-нибудь налет, так только на пиво в холодильнике.

– Всем нам суждено когда-нибудь повзрослеть, Лиз, – сказала Диана. Она выдвинула ящик одного из шкафов и достала оттуда стопку белья, которую она тут же положила на постель.

– Ты так считаешь? – спросила Лиз. – В таком случае, позволь спросить тебя, когда же ты сама наконец повзрослеешь, дорогая? Во всей этой истории ты ведешь себя просто по-детски.

– По-детски?

– Вот именно. Если, естественно, тебя не охватила непреодолимая тяга к самоубийству. – Лиз скорчила глубокомысленную гримасу и снова отпила глоток кофе. – И я еще вечно подначивала тебя именно за то, что ты у нас такая уравновешенная девчонка. А тут ты вдруг требуешь от Дуга, чтобы он пустил по миру себя, а заодно и тебя тоже. Это же просто бессмысленно.

– Бессмысленно?

– Вот именно – бессмысленно. – Лиз нахмурилась. – И прекрати ты, наконец, повторять окончание каждой и моих фраз, только придав им форму вопроса. Получается что-то вроде бездарного подражания Хемингуэю.

– Прости, пожалуйста, – Диана расправила на постели очередную комбинашку, аккуратно сложила ее и уложила в чемодан. – А представь-ка себе, Лиз, хоть на минуточку, что в руках у этих мерзавцев кто-нибудь из твоих детей. Что бы ты сделала?

– Да я бы руку отдала на отсечение за него, – не задумываясь ответила Лиз.

– А предположим теперь, что у них мой сын – Бобби, а они потребовали этот выкуп с тебя?

Лиз снова отхлебнула из чашечки и некоторое время молча глядела в нее. Было все еще очень раннее утро и на лице у нее не было никакой косметики, однако и без нее она была очень красива, а глаза ее были все такими же лучистыми.

– Дорогая моя, – сказала она наконец. – Я люблю тебя как родную сестру. И всегда любила тебя, и дело тут вовсе не в воспоминаниях о старом добром времени, проведенном совместно в колледже. Но я далеко не уверена в том, что я с готовностью рассталась бы с пятью сотнями тысяч долларов ради того, чтобы спасти твоего сына. Нет у меня такой уверенности, Диана, и все тут. И если в результате этого признания ты станешь считать меня скотиной, то, ей-богу, я все равно ничего иного не смогу тебе сказать.

– Ты меня поражаешь, – сказала Диана.

– А почему? Только потому, что я – мать? Но я мать только тем трем маленьким чудовищам, что носятся целыми днями по дому, там на холме, и переворачивают в нем все вверх дном. Я, слава Богу, не прихожусь матерью всему человечеству, – Лиз помолчала. – Трех беременностей с меня хватило.

Некоторое время они обе молчали. Лиз допила свой кофе и отставила пустую чашку. Диана продолжала упаковываться.

– Очень мило с твоей стороны, Лиз, что ты предложила мне приют, – сказала Диана.

– Это – наименьшее, что я могла сделать, – просто сказала Лиз. – Но если Дуг спросит меня, что я думаю по поводу всего этого, то я совершенно искренне отвечу ему, что считаю тебя сумасшедшей.

– Твои старания пропадут даром. Он и так считает меня сумасшедшей.

– А ты уверена, что за этим твоим уходом не стоит ничего иного, помимо этого похищения? – спросила Лиз. – Неужто и в самом деле ничего? Тетушка Лиззи все поймет правильно, дорогая, поэтому тебе нечего стесняться... – Она неожиданно оборвала себя на полуфразе. – Он все еще по-прежнему хорош в постели?

– В постели он выглядит отлично.

– Так какого же черта? Что это с тобой творится? Сейчас же распаковывай этот дурацкий чемодан, спускайся к нему и расцелуй его ради всего святого.

– Лиз, – спокойно возразила ей Диана, – но вне постели он проводит по меньшей мере шестнадцать часов в сутки.

– Ах, дорогая моя, не жадничай, нам нужно научиться сдерживать свои аппетиты, – сказала Лиз, лукаво подмигивая.

– Не нужно шутить, Лиз. Мне сейчас совсем не до шуток.

– Ну, извини.

– Он трижды стучался в двери спальни за эту ночь, – сказала Диана. – А в последний раз он даже вроде бы плакал. Нет, ты можешь вообразить себе плачущего Дуга? – Она сделала паузу. – Я не стала открывать ему дверь. Он должен понять, что все это – серьезно. Он должен наконец понять, что я всерьез ухожу от него, если он откажется уплатить этот выкуп.

– А почему бы тебе тогда не потребовать от него, чтобы он просто пустил себе пулю в лоб? – спросила Лиз.

– Я прошу его всего лишь сделать то, что на его месте сделал бы любой человек.

– Не стоит говорить о “любом человеке”, когда речь идет о промышленных магнатах, – сказала Лиз. – Это же совсем иная порода.

– В таком случае я не желаю жить с людьми этой породы. Если деньги и власть представляются им важнее всего...

– Деньги и власть играют у них не столь уж большую роль, – сказала Лиз. – Магнатство – это самая настоящая болезнь. Мы, люди со стороны, называем ее шилом в заднице. Такие мужчины, как Дуг или Гарольд, не способны усидеть на месте, даже если ты приколотишь их гвоздями к стулу. Они должны двигаться, они просто обязаны делать хоть что-нибудь. Заставь их бездействовать – и это будет равносильно тому, чтобы предоставить им истечь кровью.

– А включает ли в себя это магнатство, как ты его называешь, полную утрату жалости и сочувствия к другим людям? – спросила Диана. – Неужто это – обязательный симптом этой болезни?

В дверь постучали.

– Кто там? – спросила Диана.

– Это я, Пит.

– Не откроешь ли ты ему дверь, Лиз?

Лиз Белью грациозно сплыла с шезлонга и направилась к двери. Отперев ее, она величественно произнесла: “Доброе утро”, в то время как Камерон уставился на нее изумленным взглядом.

– Лиз, – нашелся он наконец. – Вот уж никак не ожидал застать вас здесь. Я даже и подумать не мог, что вы вообще способны вставать в такую рань.

– Я всегда встаю рано, – невозмутимо солгала Лиз. – И всегда бодра и свежа. А как спалось сегодня вам, мистер Камерон?

– Прекрасно, миссис Белью. Учитывая обстоятельства.

– Следовательно, вам пока еще не удалось достичь магнатского статуса. Вот когда вы его достигнете, то все ночи будут у вас уходить на составление хитроумных планов, как это у них принято.

Камерон улыбнулся.

– Планированием, Лиз, я занимаюсь в дневное время.

– Угу, готова держать пари, что именно так оно и есть, – ответила она. – А лучшую часть своих трудов вы все-таки оставляете на ночь. – Глаза их встретились. Диана, занятая упаковкой чемодана, казалось, вовсе не обращала на них внимания. – А что все-таки привело вас в будуар хозяйки дома? – спросила Лиз.

– Я тут столкнулся с проблемой. У меня в кармане сейчас лежит выписанный Дугом чек, Диана. Что мне с ним делать? Отправляться с ним в Бостон или просто разорвать его?

– Вам следовало бы узнать это у него.

– Нет, конечно же, я должен его порвать, – сказал Камерон. – Он же ведь должен будет уплатить этот выкуп. Я в этом абсолютно уверен.

– А на чем основана эта ваша уверенность?

– Но он же должен это сделать, не так ли? Неужто вы сами не видите?

– Нет, боюсь, что я вообще уже ничего не вижу.

– Ну, хорошо. Предположим, что я вылетаю в Бостон, и там вся эта комбинация проходит без сучка и задоринки, так? В этом случае Дуглас Кинг заполучает полнейший контроль над Гренджером. Но все газеты отсюда и вплоть до самого Китая обмажут его дегтем. Они будут вопить на весь мир: “Дуглас Кинг, который сейчас контролирует Гренджер, это тот самый человек, который отказался спасти от смерти маленького мальчика”. Господи, да такая популярность попросту разорит его. Неужто вы думаете, что хоть кто-нибудь после этого согласится приобрести хоть одну пару выпущенных Гренджером туфель?

– Нет, этого я не думаю. И я вообще не думала обо всей этой проблеме, рассматривая ее с такой точки зрения.

– Правильно, – сказал Камерон. – И я могу держать пари на что угодно, что сейчас Дуг и рассматривает именно этот аспект. Поэтому я так уверен в том, что он обязательно заплатит выкуп.

– Но если он заплатит его только по этой причине, – начала было Диана.

– А в котором часу они пообещали позвонить? – не дала договорить ей Лиз.

– Кто – похитители? Они ничего об этом не сказали. – Лиз задумчиво покачала головой. – А уж когда они позвонят, то обязательно зададут свой главный вопрос. Я считаю, что даже эти, на телевизионных конкурсах, ведут себя значительно гуманней, правда? По крайней мере, они дают человеку по меньшей мере неделю на обдумывание вопроса.

У двери спальни раздалось покашливание. Все обернулись к раскрытой двери и увидели стоящего в ней Дугласа Кинга в халате и пижаме. Он был не брит, и глаза у него были красными, однако вся его поза выражала уверенность и целенаправленность. И тем не менее от казался сейчас материализовавшимся духом. Он всего лишь кашлянул у двери, а после этого стоял совершенно молча, пристально глядя на то, что происходит в комнате.

– Доброе утро, Дуг, – сказал Камерон. – Хорошо спалось?

– Нет, спалось мне неважно.

– Господи, Дуг, ты выглядишь просто ужасно, – сказала Лиз.

– Я ведь и должен выглядеть ужасно, как ты не понимаешь? Мои грехи не дают мне уснуть. Я ведь жестокий, бессердечный подонок, исчадие ада. Вот кем я оказался на поверку. – Кинг сделал паузу. – А ты что делаешь здесь в такую рань?

– Ночью я позвонила ей. Дуг, – сказала Диана. – Я увезу к ним Бобби.

– Все подготовлено для сцены бегства с тонущего корабля, так что ли? Женщины и дети сходят первыми. – Он повернулся к Камерону. – А ты, Пит, когда уезжаешь?

– Что?

– Я спрашиваю, когда ты собираешься ехать?

– Ну, я... я пока еще не знаю.

– То есть как это – пока не знаешь? На какой самолет у тебя билеты?

– Я их еще не заказал, – сказал Камерон.

– Почему?

– Я подумал...

– Думать не входит в твои обязанности. Я сказал тебе, чтобы ты заказал билет, разве не так? И я вручил тебе чек, который ты должен будешь передать по назначению, верно?

– Да, но... Но я не знал, захочешь ли ты, чтобы я это сделал.

– А ничего и не изменилось. Сейчас же спускайся вниз и позвони в аэропорт!

Камерон молча кивнул и вышел из комнаты.

– Пожалуй, мне нужно поторопиться с укладыванием вещей, – упавшим голосом проговорила Диана.

– Истерн Айрлайнз, пожалуйста, – говорил он. – Алло? Мне нужно заказать билет на первый же самолет, который вылетает в Бостон. Да, на сегодняшнее утро, – он промолчал. – Да. На это утро. Да, я подожду, – он прикрыл трубку и обернулся к Кингу. – Они сверяются с наличием свободных мест. Дуг.

– Ты должен был позаботиться об этом еще вчера вечером.

– Неужто ты собираешься позволить им убить этого мальчика. Дуг? – Кинг открыл было рот, чтобы ответить, но Камерон снова заговорил в трубку. – Алло? Да? В двенадцать дня? Погодите одну минуточку. – Он снова прикрыл трубку ладонью. – Самый ранний рейс – сегодня в полдень. Все остальные распроданы.

– Бери этот, – сказал Кинг.

– Очень хорошо, оставьте за мной! – сказал Камерон в трубку, – мистер Питер Камерон. Да, да – Камерон... Да, да, кредитная карточка у меня имеется, но счет отправьте на счет “Гренджер Компани”... Да, да, совершенно верно... Когда, вы говорите, начинается посадка?.. Хорошо, спасибо. – Он повесил трубку и обернулся к Кингу. – О’кей, – сказал он, – можно сказать, что мы сейчас просто отрубили голову этому Джеффри Рейнольдсу.

– Прекрати.

– Но это же так и есть, правда?

– Я тебе сказал – прекрати!

– Но ты же сейчас просто убиваешь восьмилетнего мальчишку, неужто ты сам не видишь этого?

– Да, да, я убиваю восьмилетнего мальчика – ты доволен? И вообще я пью кровь новорожденных младенцев – так ведь? И тебе, конечно же, не по душе такие занятия, да? Но если тебе так не нравится то, что я делаю, то можешь собирать свои вещи и убираться отсюда вместе со всеми остальными!

– Должен признаться, что предложение тобой сделано в прямой и доступной форме.

– Да, чего уж тут темнить – все просто и ясно. Так что выбирай.

– И все-таки я считаю это самым настоящим убийством, – сказал Камерон.

– О’кей. Если ты так считаешь, то и прекрасно. Я не желаю терпеть рядом с собой людей, которые...

– Дуг, выслушай меня. Если вообще наши с тобой отношения хоть что-нибудь когда-либо значили для тебя, прошу тебя, выслушай меня! Оставь эту бостонскую сделку! Спаси этого ребенка. Это же совсем беспомощное существо – ребенок! Ты просто не можешь...

– С каких это пор у тебя вдруг прорезалась такая любовь к маленьким и беспомощным детям?

– Ох, Дуг, все любят детей! Боже мой, ты не должен...

– Но особую привязанность к ним испытывает Пит Камерон, не так ли? Пит Камерон – Великий защитник детей. Неужто ты не понимаешь, что эта бостонская сделка пойдет и тебе на пользу? Нет, ты, Пит, наверняка просчитал все. Неужто за все эти годы к тебе не привилась моя рассудочная манера в ведении дел?

– Нет, все это так, и ты это прекрасно понимаешь. Но...

– Но сейчас все это не играет роли, так ведь? Просто ты так сильно обожаешь детишек, да? Ты просто влюблен в этого сопливого Джеффа Рейнольдса настолько сильно, что для тебя уже не важна карьера Пита Камерона. Ну, что ж, это очень интересно. Это уж, черт побери, что-то совсем новенькое.

– Я не говорю, что он для меня значит больше, чем моя собственная карьера, Дуг. Я только хочу сказать...

– Так что же, черт побери, ты все-таки хочешь сказать? – выкрикнул Дуг, и в комнате воцарилась напряженная тишина.

– Ну...

– Что – ну?

– Я хочу сказать, что жизнь мальчика – важная вещь.

– И значит, для тебя она более важна, чем эта сделка, да?

– Нет, она не более важна, но...

– Ну, что-нибудь одно – более важна или менее важна? Как?

– Нет, ну если ты так ставишь вопрос, то я полагаю...

– Если я уплачу выкуп, то сделка эта пойдет кошке под хвост. А теперь говори прямо – ты хочешь, чтобы сделка расстроилась, или не хочешь этого? Что это с тобой сегодня, Пит? В жизни своей я не видел тебя такой мямлей. Неужто убийство так уж сильно смущает тебя?

– Нет, нет, просто дело в том...

– Ты хочешь, чтобы сделка провалилась, да? Отвечай.

– Нет, я не хочу этого, – сказал Камерон.

– Тогда откуда у тебя эта забота о благополучии Джеффри Рейнольдса? Когда это ты успел набраться отцовских чувств. Пит? Я просто диву даюсь – можно подумать, что душа твоя процентов на девяносто состоит из отцовских чувств.

– Это все из-за этого мальчика, – сказал Камерон. – Как можем мы позволить такого маленького и беззащитного...

– Если ты еще хоть раз назовешь его маленьким и беззащитным, то, ей-богу, я просто сблюю! В чем дело, Пит? Что на самом деле за этим кроется? – Кинг снова умолк. Потом в глазах его промелькнула хитринка. – Ты решил подле этого огня изжарить собственное жаркое? Это так?

– Что? Я? Какое жаркое... Я?

– Так-то вот, – сказал Кинг. Он почти вплотную приблизился к Камерону, а губы его чуть искривила холодная усмешка. – Так, значит вот в чем дело. Наконец-то мы, кажется, нащупали истинную причину, не так ли? Теперь мы...

– Дуг, не говори глупостей.

– А зачем тебе вчера понадобилось звонить Бенджамину? И не морочь мне, пожалуйста, голову разными там подкладками! Что вы там с ним задумали?

– Я? Да ничего я с ним не задумывал. Как-то странно все это у тебя получается, Дуг. Не стал бы я ничего замышлять с Бенджамином.

– А с кем бы ты стал замышлять?

– Ни с кем, – Камерон попытался рассмеяться. – Ни с кем, Дуг.

– Ты сказал Бенджамину об этой бостонской сделке?

– О бостонской? Что ты – нет конечно. Нет.

– В таком случае зачем тебе понадобилось ему звонить?

– Я звонил по поводу шелковой подкладки и парчи. Я же говорил тебе, Дуг. Предстояла встреча...

– С этим делом отлично справилась бы твоя секретарша! Почему тебе понадобилось лично звонить на дом к Бенджамину?

– Просто я хотел лично сказать ему об этом. Я... я думал, что он может обидеться если...

– Да-а? Продолжай, продолжай.

– Я... я просто подумал, что он может обидеться – вот и все.

Несколько секунд Кинг глядел на Камерона. Затем так же молча он поднялся, прямиком направился к телефонному аппарату и принялся набирать номер.

– Что ты делаешь? – спросил Камерон.

Кинг не ответил. Он стоял сейчас с телефонной трубкой, прижатой к уху и не сводил глаз с Камерона.

– Резиденция мистера Бенджамина, – произнес голос в трубке.

– Попросите мистера Бенджамина, – сказал Кинг.

– Простите, а кто его просит?

– Дуглас Кинг.

– Одну минутку, мистер Кинг.

– Зачем ты звонишь ему? – сказал Камерон. – Я же сказал...

– Алло? – раздалось в трубке.

– Джордж? – слащавым голосом спросил Кинг. – Это Дуг говорит.

– Что там у тебя, Дуг? – осведомился Бенджамин.

– Как самочувствие, Джордж?

– Самочувствие отличное. Но время-то сейчас вроде бы слишком раннее для того, чтобы обмениваться...

– Джордж, я тут много думал насчет твоего предложения, – продолжал Кинг, не отрывая взгляда от Камерона, который сидел сейчас на краешке стула.

– В самом деле? – проговорил Бенджамин самодовольным тоном. – Так, так, я слушаю.