— Это правда, сэр.

— Здесь больше нечего делать, — заключил Лейверс. — Вернемся в мой кабинет и рассмотрим события более тщательно. Прежде всего нужно допросить обоих телохранителей.

— Да, сэр. Вы позволите мне немного выпить, прежде чем мы уедем? Мне надо подкрепиться, а этот погреб буквально переполнен…

— Пошевеливайтесь! — нетерпеливо бросил он.

Глава 12

В пять часов утра я вернулся в родные пенаты. Вспомнив, что отдал ключ Джо, нажал кнопку звонка, надеясь, что она не слишком крепко спит.

Через пять секунд дверь открылась.

— Эл! — закричала Джо, бросаясь мне на шею. — Как я счастлива тебя видеть!

Я поднял ее на руки и внес в гостиную.

— Ты простудишься, гуляя в таком виде!

— Я не могла сомкнуть глаз. Расскажи мне все! Нет, подожди минуточку, я накину халат и поставлю кофе.

Через десять минут кофе был готов, и мы уселись на диван.

— Все в порядке, — сказал я. — Шериф, конечно, никогда не признается, но уверен, он доволен. Мак и его друг спасают свои головы. Им сказали, если они все добровольно расскажут, можно будет забыть, как они удрали в тот момент, когда Кауфман собирался нас ухлопать.

— Значит, все закончено?

— Не совсем. Осталось два-три штриха, которые шериф просил меня прояснить утром. Так что мне нужно поспать. В девять я снова влезу в упряжку. Судебный следователь так спешит увидеть свое фото в газете на первой странице, что дело должно появиться в специальном утреннем выпуске.

— Ну почему бы тебе не поспать до полудня. Я принесу тебе завтрак в постель, шикарный завтрак.

— Невозможно! Раз следователь сообщил в прессу, мне необходимо быть на работе до девяти!

Я поставил пустую чашку на стол.

— Разбуди меня, — сказал я Джо. Потом вытянулся и закрыл глаза.

Когда я проснулся, солнце рисовало яркие узоры на ковре. Я поглядел на часы. Десять с четвертью. Сияющая Джо вышла из кухни, неся поднос.

— Я дала тебе поспать, дорогой, — сказала она, — и…

Не слушая, я бросился в ванную, принял душ, побрился в пять минут и столь же молниеносно оделся.

— У меня нет времени! — сказал я. — Дай ключи от машины.

Она протянула мне их.

— Я постараюсь сделать все как можно быстрее, дорогая… Тут недалеко магазинчик. Можешь пойти туда и хорошо провести время…

На глазах у нее появились слезы. Что за хам этот Уилер!

— Я пошутил! — сказал я. — Понимаю, что тебе неприятно об этом говорить, но я нахожу клептоманию очаровательной!

— В таком случае, — нерешительно сказала она, — я лучше верну тебе твой револьвер!

Я молча взял его и положил в кобуру. Потом осторожно, пятясь, вышел. Казалось, если на секунду выпущу ее из поля зрения, могу оказаться на улице в трусах!

Я сел в машину и поехал в отель «Вагнер». Администратор сказал, что мистер Бонд живет в 312-м номере и еще не выходил из комнаты.

С бьющимся сердцем я сел в лифт и доехал до третьего этажа. Прошел по коридору до 312-го, даже не дал себе труда постучать, а сразу повернул ручку. Дверь открылась. Я вошел.

Мистер Бонд подскочил, увидев меня. На его кровати стоял открытый чемодан, рядом лежал конверт. Утренняя газета валялась на полу. Я увидел крупный заголовок: «Убийца-миллионер убит лейтенантом полиции».

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и улыбнулся Дугласу Бонду.

— Вы уезжаете, мистер Бонд? — вежливо спросил я.

— Я прочитал в газетах, что вы закончили дело, лейтенант, — сказал он. — Великолепная работа, позвольте вас поздравить!.. Что касается меня, то мне больше нечего делать в Пайн-Сити. Возвращаюсь домой, в Вэйл-Хейтс.

Я подошел к кровати и взял конверт. На нем был штамп авиакомпании. Внутри я нашел билет до Чикаго.

— Вы делаете чертовский крюк, — заметил я.

Он слабо улыбнулся и не нашел, что ответить.

— Ну вы и тип, мистер Бонд, — сказал я. — Подумать только, я считал себя хамом, что осмелился говорить с вами о Лейле Кросс… А ваше любовное отчаяние — это что-то. Сыграно отменно.

— Я не понимаю, лейтенант.

— А я уверен, что прекрасно понимаете.

Он подобрал билет на самолет, который я бросил на кровать, и положил во внутренний карман пиджака.

— Вы извините меня, лейтенант, — сказал он, — но я спешу. Мне пора на самолет.

— Вы не знали точно, что сталось с Марлен? И бросились искать следы Лейлы?

— Не понимаю вас, лейтенант…

Он закрыл чемодан, взял его в руку и двинулся на меня.

— Извините, но мне нужно ехать, если я не хочу опоздать на самолет.

Я отстранил его ладонью. Он отступил, натолкнулся на кровать и упал, выронив чемодан.

Вдруг закрыл лицо руками и залился слезами.

— Вам следовало бы взять пример с другого бухгалтера, о котором я недавно узнал, — сказал я. — У него было невинное хобби — извлечение квадратных корней. Это куда менее опасно, чем шантаж.

— Я не знал, — рыдал он, — что он ее убьет!

— Кто скомбинировал это дело? Вы или Марлен?

— Я. Я знал о существовании татуировки и об организованной поставке девушек. Также имел случай познакомиться с Лейлой Кросс. Я однажды пользовался услугами этой организации, и пришла Лейла…

— Даже бухгалтеры способны оценить качественный живой товар, не так ли?.. Расскажите мне о Марлен Кауфман.

— Мы встретились совершенно случайно и с первого взгляда потянулись друг к другу. Страсть захлестнула нас. Но у нас не было будущего. Я не богат. У Марлен свои проблемы. Кауфман поклялся, что никогда не потребует развода и не даст развода сам, и денег не даст ни цента.

Эд Макбейн

И пусть даже одержимые злом…

Безвыходная ситуация. Поразмыслив, я пришел к выводу, что клиентура Леннигана подбиралась, главным образом, в заведениях Кауфмана, в его отелях и барах. Вполне возможно, что Кауфман и Снэк Ленниган — одно и то же лицо. В сущности, последнее не так уж и важно: достаточно найти кого-то, кто согласится клятвенно подтвердить, что Кауфман и есть Ленниган. Я поговорил с Марлен, и она нашла идею потрясающей. Но посчитала, что нужно найти по крайней мере двух свидетелей, чтобы шантажировать Кауфмана. Она продала часть своих драгоценностей и нарядов и дала мне десять тысяч долларов. Я знал, что Лейла Кросс падка на деньги и сделает ради них все, что угодно. Я стал ее зондировать. Сначала она и слышать не хотела, но, когда я пообещал ей пять тысяч долларов за подписанное заявление, она согласилась. Я дал ей еще тысячу за то, что она уговорила Анжелу Маркой подписать такое же заявление, и Анжеле заплатил четыре тысячи долларов. Оба документа я отдал Марлен. Она обещала через три дня сообщить о результатах. Но мы уже не встретились.

Бобу и Фей посвящается
Я закурил.

Глава первая

Они сели на паром в Вудз-Хоуле — высокий темноволосый мужчина с карими глазами и девятилетняя белокурая девочка, его дочь. Под колесами их «плимута» скрипнули доски грузового трапа, огромный люк парома поглотил машину, и мужчина, последовав указаниям бешено жестикулировавшего оператора, принял вправо и остановил «плимут» сразу за «кадиллаком».

Дочь плыла на пароме впервые, и в лобовом стекле отцу было видно отражение ее карих глаз, широко раскрытых и испуганных. Руки крепко вцепились в маленькую сумочку, лежавшую на коленях. Она была одета в голубое хлопчатобумажное платье с пышной юбкой, а золотистый «конский хвост» был стянут на затылке ярко-синей лентой. Выглядела она очень взрослой и очень нарядной. Он положил ладонь на ее руки, вцепившиеся в сумочку.

— Эти девушки знали, что Кауфман и Ленниган — одно и то же лицо?

— Одно пенни для Пенни, — прошептал он, и улыбка расцвела на ее губах, а на щеках образовались ямочки. «Именно улыбка выдавала теснейшее родство, — подумал он, — эта внезапная сияющая улыбка». Именно эта улыбка проникала в самое его сердце, именно от этой улыбки становилось больно, и от этой саднящей боли не могли защитить никакие наслоения привычной суровости. На какое-то мгновение улыбка мелькнула и в его карих глазах. На какое-то мгновение воспоминания, закружившись, заметались под потолком паромного трюма и, низвергшись вниз, в темные углы машины, вернулись к нему.

Он попытался заглушить их. Осознанно холодно попытался изгнать их. Именно память привела его сюда, но он не должен позволять памяти затмить разум. Мысль должна быть холодной, четкой и ясной. Мысль…

— Они ничего не знали, — ответил Бонд. — Инструкции ведь им давала Ольга Кельнер.

В окне, с той стороны, где сидела Пенни, показалась голова. Голосу была предпослана вежливо-ненавязчивая улыбка:

— Будьте любезны выключить мотор, сэр, и поставьте, пожалуйста, машину на ручной тормоз.

— Так что же вы сделали после того, как Марлен не появилась?

— Разумеется, — ответил он. Голос у него был глубокий и хорошо модулированный, тренированный, сразу запоминающийся. Он посмотрел вслед оператору, повторяющему то же самое водителям остальных автомобилей. Был ли в прошлом году на пароме этот же человек? Он не мог вспомнить.

— И все лицо у него покрыто веснушками… — напомнила Пенни.

— Ну конечно же, это Конопатый Малахия, — ответил он, — разве ты не знала?

— Я не знал, что делать, — с несчастным видом сказал он. — Я ждал четыре дня, потом позвонил Кауфману под видом лавочника и попросил разрешения поговорить с миссис Кауфман. Мне ответили, что она в Лос-Анджелесе, делает покупки. Я понял, что это неправда. Я подумал, что она могла встретиться с одной из этих девушек, и поехал к Лейле, но она уже исчезла. Бросился к Анжеле Маркой, там тоже никого. Тогда я все понял. Кауфман мог и убрать Марлен. Я тоже решил исчезнуть на тот случай, если Кауфман начнет доискиваться до сути и выйдет на меня. Сначала я поехал в Лос-Анджелес и обежал все отели в надежде все же найти Марлен, но, конечно, не нашел.

Он с восхищением взглянул на нее, на ее цветущее личико, мгновенно ставшее очень внимательным. Глаза ее глядели на него с состраданием.

— Расскажи мне о Конопатом, — попросила она.

Потом приехал сюда. Искал Лейлу и Анжелу. Наконец обнаружил Лейлу в похоронном бюро. Я надеялся, она что-нибудь знает. Я позвонил ей, и мы встретились.

— По пути наверх, — ответил он, — пошли, моя хорошая.

Лейла рассказала, что уехать ей посоветовала Ольга Кельнер, потому что Кауфман ее ищет. Но у меня было впечатление, что она кое о чем умалчивает. Поэтому я решил встретиться с ней еще раз, не зная, конечно, что она уже убита.

— Когда вы меня увидели, то сказали первое, что пришло в голову, — что вы жених Лейлы?

Он выключил двигатель и помог ей выбраться из машины. Как только ее ноги коснулись палубы, она взяла его за руку. Так, держась за руки, они прокладывали путь между припаркованными автомобилями, направляясь к переднему трапу.

— Ну, что там насчет Конопатого? — напомнила она.

— Да, — согласился он.

Рассказы о Малахии всегда начинались одинаково. Однако именно это стандартное начало и приводило ребенка в восторг. Однажды вечером четыре года назад — Пенни тогда было только четыре — так начала этот рассказ Мэри. Тогда они еще жили в Стьювезанттаун. Первый рассказ о семействе Малахией был о дядюшке Майке Малахия, крепком парне, который мог сдерживать дыхание под водой в течение невероятных двенадцати часов.

— И вчера утром вы пришли ко мне, потому что были убеждены: Кауфман убил свою жену. Вы хотели пустить меня по его следу, чтобы я узнал, что сталось с Марлен?

— Давным-давно, — начала тогда Мэри свой рассказ, — в семействе по фамилии Малахия жил-поживал человек по имени дядюшка Майк Малахия.

Таким было начало. Он остановился тогда на пороге дочкиной комнаты и поглядел на жену, рассказывавшую сказку. Свет от туалетного столика заплетал ее волосы в воздушную, искрящуюся золотом паутину. В течение пятнадцати минут Пенни слушала, затаив дыхание, затем Мэри закончила рассказ словами, также ставшими позднее образцом для всех историй: «И дядюшка Майк Малахия со всей семьей Малахия зажили счастливо до конца своих дней».

— Точно.

«Семейство Малахия, — подумалось ему, — но не семейство Блейк. Ни Мэри Блейк, и ни Закария Блейк, ни даже, может быть, Пенни Блейк». Он бессознательно сжал рукой ладошку дочери.

— Давным-давно, — начал он, — в семействе по фамилии Малахия жил-поживал мальчишка по имени Конопатый Малахия.

Я подошел к кровати, схватил Бонда за лацкан пиджака и приподнял.

— Он был его кузен? — спросила Пенни.

— Да, он был его кузен, — ответил Зак.

— Что вы делаете? — спросил он испуганно.

— Значит, его звали кузен Конопатый Малахия, правда?

— Да, его звали кузен Конопатый Малахия.

— Я доставлю вас в отдел убийств!

— А дальше, пап?

— У него были самые яркие, прямо-таки светящиеся веснушки. Больше ни у кого на свете таких не было, но эти самые веснушки доставляли ему немало огорчений…

— Вы не можете этого сделать! У вас нет ничего против меня! Вы не можете меня арестовать!

Паром отчаливал. Он тихо отошел от причала и взял курс на Уайнгард-саунд. Зак продолжал свою сказку, пока они карабкались на верхнюю палубу. Он нашел свободную скамейку, и они сели. Спустя минут двадцать он закончил рассказ теми же словами, что так давно придумала Мэри, и сидел, обняв девочку, глядел на чаек над головой. Всякий раз, когда они вскрикивали, ему казалось, что они повторяют единственное мучительное слово.

И слово это было «Мэри».

— Вот как, милый? А убийство и соучастие — знаешь, что это такое? Там тебя призовут к порядку и покажут, как врать!



Остров Виноградник Марты выглядел зловеще.

Он плакал и жаловался. Я толкнул его к двери.

Год назад он таким не казался. Даже когда Зак покидал его после всего случившегося, даже когда паром вез страшный груз, — даже тогда остров не выглядел таким страшным, каким он показался сейчас. Может, просто день такой. Может, все дело в сером тумане, покрывшем остров.

Прошлым летом светило солнце, это был невероятно яркий, солнечный месяц, который он провел с женой и который они назвали своим вторым медовым месяцем, хотя первого у них не было. Для того путешествия вдвоем они оставили Пенни с бабушкой. Они отправились на Виноградник Марты, так как слышали, что это островок, нетронутый временем, островок грохочущего прибоя и удаленных от моря прудов, островок пустынных прибрежных тропинок, кружащих в небе крачек и крикливых стай чаек — островок, удаленный от ежедневной суеты и гонки.

В отделе я сдал его инспектору и оформил предварительное заключение, а затем направился в офис шерифа.

А тем летом он как раз и оказался в крупнейшей в истории телевидения схватке на стороне одной из противоборствующих компаний, в этой драке без правил, где все средства хороши, в борьбе не на жизнь, а на смерть, за самое теплое место в телекорпорации «Резеньяк». Эд Лиггет, безжалостный интервьюер, превративший серьезнейшую получасовую программу в товар, о котором мечтали рекламодатели, ушел из студии. Во всей теле- и радиосети «Резеньяк Броудкастинг» не было журналиста, который бы не жаждал заполучить это место.

Аннабел приветствовала меня теплой улыбкой.

Получил его Зак.

Ему пришлось как следует выложиться, чтобы получить его. Всегда приходится выкладываться, чтобы заполучить то, чего ты действительно хочешь. Но потом, после всего случившегося на «Винограднике», он этого больше не хотел. Он сообщил об этом обоим боссам. Сначала Розенвальду, а затем Дебуаньяку. Они сказали, что понимают его. Они вернули ему его старую коротенькую радиопрограмму новостей с комментариями в 18.15. Сейчас он понимал, что отказался от своего единственного счастливого шанса. Его лицо могло бы стать таким же известным, как лицо Эда Лиггета. Но в то время ему не хотелось демонстрировать свое лицо. Он желал лишь темного тихого угла и анонимности радиомикрофона.

— Возвращение победителя! — вскричала она. — Вы всегда меня дурачили!



— Это было не трудно, — скромно сказал я.

Судно причалило к разгрузочной пристани в гавани Уайнъярд.

Зак и Пенни вернулись к своей машине и ждали очереди на выгрузку. Пристань была запружена автомобилями и людьми. Женщины махали прибывающим. Мужчины в шортах приветственно раскрывали объятья. Какой-то человек, стоя за мольбертом у обшитой деревом стены зала ожидания, рисовал вид пролива, безразличный к толпе; он поворачивал голову от рисунка к морю и обратно. «Плимут» выбрался на пристань. Рядом остановился «кадиллак», ожидая пока аборигены не очистят пристань. Толпы прибывших на регату «с коктейлями» совершали моцион, автомобили были набиты гостями. Зак развернул «плимут» в противоположном направлении и направился в глубь острова.

Ее улыбка пропала.

— Как красиво, папа, — произнесла Пенни, — мы остановимся здесь?

— Мы едем в глубь острова, — ответил он, — в Менемшу.

— Прежде я находила вас отталкивающим, а теперь вижу, что вы совершенно невыносимы!

— Правда? А индейцы там есть, папа?

— Не разбивайте мне сердце, прекрасная магнолия, — возвышенно сказал я. — Пойду пожинать свои лавры. Шериф у себя?

— Есть. Рядом, в Гей-Хед.

Пенни на мгновение задумалась. Затем спросила:

— Нет. Утром, в семь часов, он был еще тут, но потом пошел спать и вернется только завтра.

— Это индейцы убили маму?

— Тем хуже. Ладно, можно подождать… Хотя я хотел бы сначала поговорить с ним…

Вопрос встревожил его. Он замкнулся в собственном горе, и не предполагал, что и ребенок так много думает об этом.

— О чем? — спросила она заинтересованно.

— Нет, — сказал он, — мама утонула.

— Об одной вещи, которая меня тревожит: о былых красотках Юга… Теперь их больше не увидишь: они исчезли, словно по волшебству, и уступили свое место разным… Аннабел Джексон!

Как бы размышляя вслух, Пенни произнесла:

— Мама хорошо плавала.

Я поспешно выскочил за дверь, сел в «остин» и поехал перекусить что-нибудь. Зашел в ближайшую лавочку и взял сандвич и кофе.

— Да, — ответил он, — мама хорошо плавала.

В два тридцать я остановил машину перед «Тихой гаванью» и толкнул застекленную дверь.

Глава вторая

Изумленные взгляды.

Почти все дома на острове Виноградник Марты серые.

Блондинка выглядела не лучше прежнего.

Дранка, которой покрыты крыши, быстро выцветает от солнца, влажности и воды, принимает серебристый оттенок, как волосы престарелой гранд-дамы, и этот цвет больше уже не меняется. Серым был цвет того дня. Серые, крытые дранкой дома, серое небо, серая вода, плещущаяся в лагунах, серые волны, мрачно накатывающиеся на побережье. Единственным проблеском солнца в тот день были светлые волосы Пенни, сидевшей рядом с ним в машине.

— Прошу прощения? — выдавливает Мал.

В Менемше он снял дом у женщины по имени Кэрол Даброу, управляющей имением в Чилмарке. Прошлым летом они с Мэри ненадолго заезжали к ней, чтобы взять ключи от дома. Вчера он разговаривал с ней по телефону и безошибочно узнал ее решительный голос. Он хорошо помнил эту женщину: миссис Даброу было далеко за шестьдесят, это была внушительная женщина с серо-стальными волосами, и казалось, металлическим стержнем вместо позвоночника. Ее глаза были такими же зелеными, как океан, а рот походил на капкан или на раковину, каких полно в лагунах. Она была высокой, тощей женщиной, казалось так же изношенной непогодой, как и серая дранка, покрывавшая ее дом.

— Мистер Родинов ушел, — известила она меня.

— Я нигде не училась. У меня нет ученой степени. Просто много читаю.

Когда Зак остановился у ворот Даброу, Пенни спросила:

— Это наш дом?

Еще одна долгая пауза: они пытаются сообразить, что делать дальше.

— А мисс Пайс?

— Нет, мне нужно здесь взять ключ. Хочешь зайти?

— Мать-перемать, Фрэнни, — в конце концов высказывается Лея.

— Я подожду в машине. — Она растянулась на сиденье, раскрыла юмористический журнал и тут же погрузилась в него. Зак взошел по ступенькам на переднюю веранду, остановился перед раздвижной дверью, поискал глазами звонок и, не найдя его, постучал.

— Давайте не будем об этом говорить Бэзилу, — предлагает Мал.

— Мисс Пайс занята, — ответила она. — И мистер Родинов дал указания: его служащие не должны принимать визитеров в рабочее время!

— Войдите, — отозвался девичий голос.

— А трекеры эти у тебя откуда? — интересуется Дэш.

Он открыл дверь.

— От мужа.

— Я здесь, — сказал голос, — в дальней комнате.

— Я не визитер. — Моему терпению не было предела. — Я официальный представитель порядка. И если вы станете мешать моему расследованию, я вас арестую. Может, тогда в вас мелькнет что-то человеческое.

— А зачем тебе все это надо, если ты тут ни при чем? — спрашивает Аник.

Он направился сквозь холодный, сумрачный коридор, миновал старый стол, на котором стояла керосиновая лампа с проволочной сеткой. В доме пахло сыростью, как может пахнуть только в доме на острове в непогожий день. Он почти чувствовал соленый привкус в отдающем плесенью воздухе.

— Я при чем. Мы все при чем.

— Мисс Пайс в «Комнате покоя», — сообщила она наконец. — И она не обрадуется, если ей помешают…

Девушка сидела за письменным столом, стоявшим в нише напротив кухни. Она сидела совершенно прямо и что-то быстро писала. Когда она подняла голову, он увидел ее глаза цвета морской волны, такие же, как у миссис Даброу. Но эти глаза смотрели на него с округлого личика, обрамленного волосами таким же черными, как грех, и такими же короткими, как добродетель. Глаза откровенно изучали его.

А потом:

— Да? — произнесла девушка.

— Неважно, — произносит Эннис: он спокоен, и что-то в его спокойствии наводит меня на мысль, что он все знал и раньше, но это же глупость. — У нас осталось две птицы с трекерами. Я могу их перехватить. Они приведут нас к рыбе.

— Ошибаетесь. Нет ничего приятнее для девушек! — сказал я и направился к лифту.

Она была одета в хлопчатобумажную рубашку и джинсы, но ни джинсы, ни рубашка не могли замаскировать совершенную женственность ее тела. Глядя на нее, Зак попытался определить, сколько ей лет, и ему показалось, что ей не может быть больше девятнадцати.

Я выдыхаю — глаза пощипывает. Очень хочется его обнять.

— Я пришел за ключом от Филдинг-хауз, — объяснил Зак.

— Они далеко на западе, — возражает Лея. — И улетают к югу. А ты тамошних вод совсем не знаешь, шкипер.

Дверь в комнату была закрыта. Я постучал. Через несколько секунд она открылась, и Друзилла встретила меня на пороге с удивленным видом.

— Филдинг… — повторила она и выдвинула верхний ящик письменного стола. Ему был виден целый ворох ключей с бирками. Порывшись в нем, она, наконец, нашла ключ с желтой биркой, на которой было написано «Филдинг», и протянула ключ Заку.

— Я их отыщу, — повторяет Эннис, и уверенность его звучит убедительно.

— Пожалуйста, мистер Карпентер, — сказала она.

— А смысл, если, когда мы пришвартуемся с полным рефрижератором, нас сразу же заметут? — интересуется Дэш.

— Лейтенант Уилер!

— Меня зовут Блейк, — ответил он и повернулся, чтобы уйти.

— Знаю я одного парня, — говорит Аник. — Он, если надо, сплавит за нас наш улов. Если улов будет, — Господи боже, — выдыхает Малахай, а потом, не выдержав, недоверчиво хихикает.

— Эй! Подождите минутку!

Все это так нелепо, что впору захихикать: мы вдруг оказались в каком-то криминальном мире. У Леи без остановки трясется голова, а Дэш постоянно трет глаза, будто в попытках проснуться.

— Сюрприз! Я хотел с вами поговорить.

Он взглянул на нее:

— Проголосуем, — решает капитан. — Кто за то, чтобы повернуть обратно и отдать судно?

— В чем дело?

«И отдать Фрэнни» — этого можно и не добавлять.

— С удовольствием, — сказала она с заминкой. — Но не здесь, лейтенант. Видите, место занято.

— Как, вы сказали, вас зовут?

Я замираю.

— Блейк. Зак Блейк.

Не поднимается ни одной руки.

— Значит, мне не послышалось. Верните-ка мне ключ!

— Я вижу, — сказал я, закрывая глаза как раз для того, чтобы не видеть.

— Кто за то, чтобы идти дальше — и будь что будет?

— С какой стати?

Молчание.

— Филдинг-хауз снят для мистера Карпентера, вот с какой. — В ее голосе слышалась непоколебимая уверенность. Ему бы пришлось вернуть ключ, если бы он не переговорил с миссис Даброу накануне и не перевел ей сразу после разговора 500 долларов.

— Мы можем пойти в кабинет мистера Родинова, — предложила она. — Его сейчас нет, и нам никто не помешает.

Потом в воздух поднимается одинокая рука — Аника.

— Куда ж теперь денешься, — бормочет он, — уж пойдем до конца.

— А где миссис Даброу? — спросил он.

— Я на минутку, — пояснил я. — Дело закончено. И раз уж вы участвовали в нем с самого начала… Вы навели меня на след Бонда, помните? А также в связи с… гм…

Одна задругой поднимаются и остальные руки. Я смахиваю слезы со щек, пальцы трясутся от возбуждения.

— Она в отпуске.

Вчера вечером со всем этим было покончено. А сегодня мы углубились в чащу еще дальше прежнего.

— Где?

— В связи с моей татуировкой? — уточнила она, улыбаясь.

— Значит, идем на юг, — подводит итог Эннис, — и будем надеяться, что нам хватит горючего, потому что нас объявят в розыск, в порт нам теперь не зайти до самого конца.

— В Бостоне.

— Будем надеяться, что движки не подведут, — добавляет Лея.

— Когда она уехала?

— Именно… Я подумал, что вы захотите узнать разгадку всей истории. Я подумал также, что вы никогда не слышали моего проигрывателя, совершенно потрясающего… Может быть, мы соединим оба этих дела?

— И молиться, что поймаем рыбу, — произносит Дэш.

— Сегодня утром.

— А вы кто?

— И еще за птиц, — говорит Аник.

Она медленно захлопала ресницами.

— Энн Даброу. Ее дочь.

Я киваю.

— Значит так, мисс Даброу. Я перевел вашей матери вчера утром 500 долларов за Филдинг-хауз. Если вы проверите…

— Я не уверена, стоит ли.

И за птиц.

— Отдайте мне ключ, — повторила девушка.

— Я заплатил за этот ключ. Проверьте ваши…

Я выношу свою постель на палубу и сплю там. Не в состоянии я оставаться в этой каморке, несмотря на все возражения Леи. В качестве уступки я привязываю себя за запястье к лееру, чтобы не свалиться за борт в плохую погоду или в приступе лунатизма. Снаружи холодно и прекрасно. Чистое небо усыпано звездами.

— Давайте уточним, — сказал я. — Сегодня вечером встречаемся у меня. Вы услышите полный рассказ о Лейле Кросс и мой проигрыватель. Конечно, будет выпивка.

— Мне и проверять не нужно. Сегодня утром наш агент снял этот дом для мистера Карпентера. Он уехал на пароме в Нью-Бедфорд, чтобы взять залог. Дом останется за мистером Карпентером до Дня Труда.

Позже с мостика приходит Эннис и садится на деревянный настил рядом с моим спальником. Он, как это ему свойственно, молчит.

— Он сейчас здесь?

Поэтому разговор начинаю я.

— Выглядит заманчиво. Пожалуй, я приду. Во сколько?

— Нет, он в Нью-Бедфорде. Вернется только через два дня.

— Почему они проголосовали за то, чтобы идти дальше? — спрашиваю я, потому что весь вечер задавала себе этот вопрос. Остальных, в отличие от Энниса, ничто со мной не связывает.

— Сколько он внес в залог?

— Ты — одна из нас, — говорит Эннис. — А мы своих не сдаем.

— Половину арендной суммы.

— В восемь.

— И сколько же это?

Слышать это больно, и это особая боль — пугающая и светлая одновременно. Я опускаю голову на колени, смотрю вверх, на луну. Нынче почти полнолуние, и она не белая, а золотая.

— Полная арендная сумма — 1500 долларов. Он передал нашему агенту 750.

Я дал ей адрес.

— Я не хотела его убивать, — бормочу я. А потом: — Неправда. Хотела. Я именно что хотела его убить. Мне кажется, именно поэтому и не стоило всаживать в него нож.

— Что ж, в таком случае вам придется их ему вернуть, — терпеливо произнес Зак. — Я вчера звонил вашей матери из Нью-Йорка и сказал, что хочу снять Филдинг-хауз на две недели. Она ответила, что это будет стоить 500 долларов. Я спросил, не многовато ли, но она ответила, что дом обычно сдается на весь сезон, а если я хочу на две недели, то весь сезон, считай, накрылся, поэтому некоторая дороговизна…

Эннис долго молчит и не двигается. Над нами вращается ночь.

— Вы знаете, — сказала она, улыбаясь и демонстрируя ямочки на щеках, — с первого раза я поняла, что вы более человечны, чем стараетесь казаться. Сегодня вечером я составлю окончательное мнение.

— Моя мать так не говорит.

По прошествии целой вечности он произносит:

— Это мои слова, мисс Даброу, но за смысл я ручаюсь. Как бы там ни было, но вчера утром в одиннадцать я перевел ей пятьсот долларов. Я не знаю, что это за мистер Карпентер из Нью-Бедфорда, но ему придется поискать себе другой дом. До свидания.

— Может, и нет. Но я рад, что ты это сделала.

Вздохнув, я направился к лифту.

Она бросилась за ним с невероятной быстротой, схватила его за руку и развернула лицом к своим вспыхнувшим зеленым глазам.

— Секундочку, мистер! — воскликнула она, и ему показалось, что она вот-вот его ударит.

— Мисс Даброу…

20

Когда я проходил мимо блондинки, она так осторожно подняла голову, словно боялась ее потерять.

— Отдайте ключ, — снова повторила она.

ИРЛАНДИЯ, ГОЛУЭЙ. ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

— Вам не кажется, что мы сейчас выглядим довольно глупо? Вам стоит лишь проверить ваши записи, и вы увидите…



— Вы видели мисс Пайс, лейтенант?

— Ладно, идемте, — согласилась она. — Я уверена, что вы лжете, но если уж вам так хочется, то я…

— Я не привык, чтобы меня называли лжецом девятнадцатилетние девчонки, — раздраженно отозвался Зак. — Я подожду, пока вы справитесь, но… — Он замолк. Энн Даброу улыбнулась. — Какого черта вы веселитесь?

Когда-то мир выглядел совсем иначе, — говорит Найл в микрофон. — Когда-то моря населяли создания настолько удивительные, что нам они показались бы фантастическими. Были существа, которые скакали по равнинам и скользили в высокой траве, существа, которые спрыгивали с веток деревьев — деревьев тоже было в изобилии. Когда-то существовали великолепные крылатые твари, парившие в мире небес, а теперь они уходят. — Он делает паузу, ищет в аудитории мое лицо. — Не уходят, — поправляет он себя. — Их безжалостно и неразборчиво истребляет наше равнодушие. Наши лидеры решили, что экономический рост важнее. Что кризис вымирания — приемлемая цена за их алчность.

— Не упустил ни одного квадратного сантиметра ее пленительной особы.

— Вы вот сказали… На будущей неделе мне будет двадцать четыре.

Он говорит: порой ему трудно закончить. В горло выплескивается желчь, можно сломать кафедру руками, так отвратительно ему то, кто мы есть — мы все, сколь вредоносен наш биологический вид. Он называет себя лицемером, поскольку вечно говорит и ничего не делает, по его словам, себя он ненавидит так же сильно, как и всех остальных, он такой же соучастник, потребитель, живущий в богатстве и роскоши, которому нужно все больше, больше и больше. Он говорит: его завораживает простота моей жизни, он мне завидует, а мне это кажется занятно, потому что я никогда на себя не смотрела под таким углом. Когда он спрашивает меня, чего мне хочется на самом деле, в самой глубине души, мне в голову только и приходит, что плавать и гулять, так что, видимо, он прав.

— С днем рождения. Но давайте все же уладим наши дела.