Микки Спиллейн



Долгое ожидание

(пер. А/О \"Прометей\")

1

Автобус преодолел последний подъем и перед нами в горной долине раскинулся, залитый волшебным лунным светом, Линкасл. Проспекты и улицы, ясно различимые даже с такого расстояния, переливались огнями мерцающих неоновых реклам, рассеивающих полуночный мрак. Я вынул из кармана конверт, разорвал его на мелкие кусочки и, опустив оконное стекло, развеял их в темноте ночи. Сидевшая позади толстуха ткнула меня в плечо пухлым пальцем и надменно проговорила:

– Я попросила бы вас закрыть окно, если не возражаете. Это было сказано таким тоном, точно она обращалась к балованному мальчишке.

– А я попросил бы вас заткнуться, если не трудно, – вежливо ответил я, и она выполнила мою просьбу.

Всю долгую дорогу она не умолкала ни на секунду, оживленно комментируя решительно все: начиная от способности водителя управлять машиной и кончая ребенком, который шумно возился на переднем сиденье. Но сейчас она захлопнула пасть весьма основательно и ее губы слились в едва заметную полоску.

Окно я так и не поднял, искренне надеясь, что ветер сорвет парик с этого бочонка жира. Оно оставалось опущенным до тех пор, пока автобус не подкатил к автовокзалу.

Водитель заглушил мотор и, полуобернувшись к пассажирам, проговорил:

– Линкасл. Здесь вы можете пересесть на поезд или на автобус, который доставит вас в Чикаго. Имеется сообщение и с другими городами Восточного района. Стоянка автобуса двадцать минут, затем едем дальше к югу.

Но для меня путешествие окончилось.

Я обождал, пока толстуха, которая бормотала по моему адресу что-то весьма нелестное, протиснется мимо меня, одарил ее скверной ухмылкой, снял с сетки для багажа чемоданчик и спустился по ступенькам на тротуар.

Где-то в отдалении дважды оглушительно свистнул паровоз, и огни поезда осветили тропинку, которая вела к перрону. Дежурный по станции в красной фуражке предупредил, что времени у тех, кто делает пересадку, в обрез, и толпа жаждущих галопом помчалась на платформу. Я поставил чемоданчик на землю, вытащил из кармана последнюю сигарету, закурил и направился в зал ожидания. Вдоль одной стены зала тянулась обшарпанная буфетная стойка, напротив которой я заметил газетный киоск и билетную кассу. Все кресла и скамьи были заняты, поэтому я сначала пошел в туалет справить нужду. Еще я собирался умыться, но, секунду поколебавшись, пришел к выводу, что кувшин теплой воды и немного жидкого мыла явно недостаточно для того, чтобы смыть грязь многомильного путешествия. К тому же я нуждался в услугах парикмахера и должен был срочно сменить вконец замызганные брюки и кожаный пиджак. Таким образом, я ограничился лишь тем, что вымыл руки.

Когда я вернулся в зал ожидания, у буфетной стойки освободилось одно место, и я сразу же понял, почему – на соседнем табурете сидела толстуха с автобуса и вовсю работала языком. Девушка за стойкой с измученным усталым лицом была на грани истерики, и если бы я вовремя не занял табурет рядом, толстуха вполне могла бы получить вторую чашку кофе прямо в физиономию. Увидев меня, она сразу прихлопнула рот и сморщила нос, словно от меня дурно пахло.

– Кофе, ветчину и швейцарский сыр. Хлеб ржаной, – сказал я официантке.

Она выполнила мой заказ и небрежно бросила мелочь в кассовый ящик. Расправившись с едой, я выпил чашку кофе, затем развернулся на табурете и стал разглядывать зал ожидания. Только теперь я заметил в окошке билетной кассы старика. Но он-то заметил меня куда раньше, это я понял сразу. Перед его окошком стояло четыре человека, но он не обращал на них никакого внимания, поскольку то и дело зыркал в мою сторону. Его лицо при этом принимало озабоченное выражение, точно у отца, обеспокоенного недомоганием любимого дитяти.

Всю длинную дорогу, все эти тысячи миль я не уставал размышлять о том, как же все произойдет в первый раз. И вот, наконец, эта минута настала, но передо мной был всего лишь сгорбленный старичок с пожелтевшими от постоянного курения обвислыми усами. Да, все выглядело не так, как я представлял себе эти долгие, долгие мили.

Последний в очереди, наконец, получил свой билет и отошел. Я занял его место. Старик начал изображать улыбку.

– Привет, Поп! – небрежно произнес я.

Впечатление было таким, словно кто-то дернул его за усы. Верхняя губа старика дернулась, обнажив сорок восемь фальшивых зубов.

– Господи! Джонни Макбрайд! Ты ли это?

– Давненько не виделись, а, Поп?

Мне было непонятно странное выражение его физиономии. Но, по крайней мере, в одном я был уверен: он узнал меня.

– Давненько, господи боже мой! – сказал он.

– Как дела в городе?

Он смешно лязгнул зубами, изо всех сил стараясь удержать на лице приветливую улыбку.

– Без перемен. Все, как раньше. Ты… собираешься задержаться у нас?

– Да, на некоторое время.

– Джонни!

Я подхватил свой чемоданчик.

– Увидимся позже, Поп. Я устал и грязен, как черт. Надо где-то пристроиться на ночь.

Мне не хотелось слишком задерживаться в зале ожидания. С этой минуты предстояло вести себя очень осторожно. Прежде всего, необходимо было осмотреться, разведать дорогу. Излишняя торопливость, пожалуй, укоротила бы мой век.

В газетном киоске я купил пачку сигарет «Лакки Страйк» и пакетик жевательной резинки, а потом, вернувшись на платформу, остановился в тени станционного здания, наблюдая за суетой у автобуса, на котором приехал сюда, и, размышляя о том, что теперь слишком поздно что-то менять и волей-неволей придется пройти через все это. Но штука заключалась в том, что я хотел этого, хотел больше всего на свете, и даже сама мысль об этом была сладка и приятна. Правда, кое-кому перспектива встретиться со мной не покажется такой уж приятной.

Точнее, троим людям. Один из них умрет, а у другого будут переломаны все кости на руках, да так основательно, что никогда в жизни они больше не смогут ему как следует служить. Что же касается третьего, то он получит трепку, которая оставит на его теле пожизненные отметины. Этим последним была женщина.

Чья-то неясная тень отделилась от угла здания и направилась в мою сторону. Когда она попала в полосу света, я увидел, что это высокий широкоплечий мужчина. Такими грузными становятся все бывшие профессиональные спортсмены, правда, при этом они не утрачивают силу и быстроту движений. Свет из окна падал на его лицо, обрисовывая резкие, грубые черты. Во рту незнакомца торчала сигарета. На нем была новенькая широкополая шляпа с узкой лентой на тулье, которая великолепно подошла бы какому-нибудь хозяину ранчо, но костюм был как у обыкновенного работяги. Впрочем, он сидел бы на нем лучше, если бы боковой карман не оттопыривал пистолет.

– Нет ли огонька, паренек?

Когда он подошел вплотную, я чиркнул спичкой и поднес ее к его сигарете.

– Надолго к нам? – он выдохнул дым прямо мне в лицо.

– Возможно, – ответил я.

– Откуда прибыл?

– Из Оклахомы, – сказал я и тоже выпустил дым в его физиономию, да так, что он закашлялся. – Нефтяные промыслы.

– Здесь такой работы не найдется.

– Кто сказал?

Мне показалось, что коп собирается ударить меня, но он всего лишь отвел руку, чтобы я мог разглядеть серебряную полоску на кожаном планшете.

– Я говорю.

– Да?

– Мы тут не любим переселенцев. И особенно из Оклахомы. Через двадцать минут отходит автобус. Было бы неплохо, если б ты занял в нем место.

– А что будет, если я откажусь?

– Могу показать, если тебе так уж хочется.

Я отшвырнул окурок сигареты. Прочертив в темноте дугу, огонек мягко упал на дорогу.

– Давай.

Эти парни, которым так нравится изображать из себя крепких мужиков, обычно хорошо разбираются, с кем имеют дело: с настоящим человеком или с сосунком. Этот не составлял исключения.

– Двадцать минут, – повторил он и тоже швырнул окурок. Из-за угла здания вывернуло такси и притормозило рядом с нами. Я поднял чемоданчик и подошел к машине. Водитель, совсем еще мальчишка с гладко зализанными волосами, смерил меня взглядом с головы до ног.

– В город, – буркнул я.

Коп вышел из темноты и подошел к кромке тротуара. Мальчишка ухмыльнулся:

– Чем платить будешь?

Я вынул из кармана пачку банкнот, нашел среди двадцаток и полусотенных две долларовые бумажки и швырнул их на переднее сидение. Он моментально сунул их в карман и тут же стал любезнее.

– В город, так в город.

Я захлопнул дверцу и выглянул в окно. Коп все еще стоял на том же самом месте, но его физиономия сложилась в гармошку: видимо, старался сообразить, как это он так ошибся, приняв меня за нищего бродягу.

Такси выехало на центральную улицу. Я поудобнее откинулся на сидении и велел парнишке с хорошей скоростью доставить меня к «Хатуэй Хаус». Итак, прием мне был оказан самый радушный. Впрочем, иного я и не ожидал.

2

«Хатуэй Хаус» был лучшим отелем в городе. Здесь не имели дела с теми, у кого карманы не были полны монет. Но, по-видимому, водитель такси подал какой-то знак клерку за стойкой, потому что тот приветствовал меня улыбкой и не потребовал платы вперед. Выложив на конторку ключ, он осведомился:

– Не закажете ли чего-нибудь в номер?

– Что вы можете предложить?

– Все самого лучшего качества: виски, а если пожелаете, женщину.

– Какого сорта женщину?

– Вы не будете разочарованы.

– Может быть, после.

– Конечно, все, что пожелаете, сэр.

Служащий в форме проводил меня наверх, получил свои пять долларов и сказал, ухмыльнувшись одной стороной лица:

– Если вам потребуется что, спросите Джека. Так меня зовут. Если хотите, могу выполнить ваши поручения в городе.

У Джека были маленькие хитрые глазки. Выглядел он как человек, который все знает наперед.

– Может быть, я обращусь к вам, – пообещал я.

Он кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Я повернул ключ в замке, накинул цепочку и только после этого сбросил с себя одежду. Достав из чемодана чистое белье и носки, я кинул все это на кровать вместе с бритвенным прибором, а то, что снял, запихнул в чемодан: завтра утром выкину в первую попавшуюся урну. Но сегодня вечером я собирался лишь помыться, да так, чтобы кожа скрипела под пальцами, а потом скользнуть на чистые простыни и спать до тех пор, пока не почувствую себя бодрым и готовым приняться за дело. Меня разбудило солнце. Сперва оно пощекотало мне пальцы ног и пятки, а потом потихоньку добралось до самого носа, так что я вынужден был проснуться. День выдался чудесным: солнечный и теплый. Я потянулся, встал и подошел к окну.

Даже сам город показался приятным в сиянии утра. Глядя вниз из окна номера, трудно было представить, что это место обычно именовалось «Маленьким Рино»: бесчисленные салуны и казино еще закрыты, а улицы тихи и пустынны, если не считать редких женщин, которые уже отправились за покупками.

Я принял душ, чтобы окончательно проснуться, побрился и позвонил заказать завтрак, а потом попросил телефонистку соединить меня с магазином модной мужской одежды и продиктовал список необходимых вещей. Только я успел покончить с завтраком, как в номер постучали, и вошел сияющий клерк из мужского магазина в сопровождении портного. К счастью, я принадлежал к той категории людей, которым подходит любой готовый костюм, и им не пришлось долго со мной возиться.

Клерк с портным удалились весьма довольные, унося с собой двести долларов и крупные чаевые. Теперь я нуждался лишь в услугах парикмахера. Салон находился внизу. Я уселся в кресло и попросил молодого мастера постричь меня покороче.

Покончив со стрижкой, парикмахер одарил меня белозубой улыбкой и ловко спрятал в карман банкноту.

Вернувшись в номер, я вынул из шкафа пальто и стал его надевать, но тут в дверь просунулась голова коридорного, который был готов добыть для меня в этом городе все, что моей душе угодно.

– Я так и думал, что вы снова подниметесь к себе в номер. Вам кто-то звонил. Я попросил дежурного не класть трубку. Что-то важное…

– Благодарю, – кивнул я, и парень на лету поймал четвертак. Мы вместе спустились вниз, и он указал мне на ряд телефонных кабин в углу холла. – Четвертая.

– Привет! – произнес я, плотно прикрыв за собой дверцу, и тут же подумал, что, пожалуй, чересчур популярен для человека, никогда раньше не бывавшего в Линкасле. Чей-то дрогнувший голос ответил:

– Привет! Это ты, Джонни?

– Точно, – буркнул я.

– О, господи, до чего же ты напугал меня вчера своим появлением и внезапным исчезновением. Я чертовски намаялся, пока нашел того таксиста, который вез тебя в город.

Он говорил так, точно не сомневался, что я его знаю. Так оно и было. Это был старик из билетной кассы.

– Извини, Поп, но я ехал издалека и мне надо было выспаться.

Его словно прорвало:

– Джонни, мальчик! – завопил он. – Ты что, рехнулся? С чего это тебе взбрело в голову возвращаться? Немедленно уходи из отеля и приезжай сюда! Я глаз не сомкнул, только о тебе и думал. Тебя ведь поймают, и тогда сам знаешь, что будет. Немедленно вызывай такси и приезжай сюда, понимаешь? Через полчаса отходит автобус на Запад. Билет я тебе приготовил!

Я бросил взгляд через дверь кабины и увидел, как они вошли в холл: вчерашний коп со станции и другой – пониже ростом и не такой здоровый.

– Слишком поздно, Поп, они уже пришли.

– О, господи, Джонни!

– Увидимся позже, – проронил я, повесил трубку и вышел из кабины. Детина со станции наблюдал за лифтом и не заметил меня, а второй полицейский спрашивал у клерка мою регистрационную карточку. Я подошел и остановился рядом с ним.

Взглянув на карточку с именем «Джон Макбрайд» на верхней строчке, он тихо чертыхнулся, словно ожидал увидеть что-то иное.

– Как видишь, дружок, найти меня не так уж сложно, – произнес я.

Он вздрогнул, уронил карточку и, побледнев от бешенства, протянул ко мне руки, всем своим видом показывая, что с удовольствием разорвал бы меня на клочки, не сходя с места.

Я взглянул на него сверху вниз и небрежно сказал:

– Только дотронься, тут же схлопочешь по уху!

Его руки остановились на полдороге от моей глотки, а глаза стали медленно вылезать из орбит. Громила со станции поспешил на помощь напарнику, вытаскивая револьвер.

– Это тот самый? – спросил второй и снова повернулся ко мне. – Ну-ка, ну-ка, – злобно прошипел он.

– Эй, ребята, не обольщайтесь, – предупредил я. – Только дотроньтесь до меня, и клянусь, отсюда вынесут ваши тела! – И улыбнулся, не спуская глаз с револьвера. Верзила с оружием выдавил ответную улыбку.

– Судя по речам, ты смелый малый, – сказал он, – в самом деле – смелый!

В его голосе прозвучало удивление, но револьвер он спрятал. Второй коп уставился на меня бешеным взглядом. Он опустил руки, но в его глазках, застывших и как будто безжизненных, я увидел ярость и смертельную ненависть.

– Шевелись-ка, Джонни, – произнес он ровным голосом. – Иди к выходу, а я пойду следом. Но если вздумаешь бежать, перешибу тебе позвоночник пулей. Хотя я просто мечтаю, чтобы ты так поступил.

Меня не так-то просто испугать. По правде говоря, я не боялся ничего на свете. Все, что могло бы меня напугать, уже давно произошло, и теперь мне был сам черт не страшен. Я посмотрел на обоих копов так, чтобы это им стало предельно ясно, и убедился, что они поняли меня правильно, потом медленно повернулся и направился к выходу. Они запихнули меня в полицейскую машину и уселись по обе стороны. Всю дорогу до управления верзила что-то удовлетворенно бормотал себе под нос, и вид у него был весьма довольный. Второй коп уставился вперед невидящим взглядом и не обращал на меня никакого внимания.

Его звали Линдсей. Капитан Линдсей, так, по крайней мере, значилось на табличке, прикрепленной к его столу. Верзила откликался на имя Такер, по крайней мере, так обращался к нему капитан. Мое появление в управлении вызвало целую сенсацию: дежурный у входа широко раскрыл рот, полицейский сержант на полуслове прервал беседу с каким-то типом, а газетный репортер, издав полузадушенный вопль: «Господи боже!» – сломя голову кинулся в комнату прессы за фотоаппаратом.

Но ему не удалось сделать ни одного снимка, потому что Линдсей сразу провел меня в свой довольно скудно обставленный кабинет: стол, пара стульев и картотека. Оба полицейских уселись, я же остался стоять посреди комнаты.

Прошло довольно много времени, прежде чем Линдсей нарушил молчание.

– А ты – поганый подонок, Джонни, никогда бы не подумал, что все произойдет именно так.

Я вытащил сигарету и неторопливо закурил. Наступила моя очередь.

– Вы уверены, что не ошиблись?

Копы обменялись взглядами. Линдсей ухмыльнулся и покачал головой.

– Неужели я мог забыть тебя, Джонни?

– Многие склонны ошибаться, – я выпустил дым через нос и решил покончить с этим делом быстро и окончательно. – Если вы задержали меня по какой-то причине, то немедленно предъявите обвинение или освобождайте. Я не желаю, чтобы меня ни с того ни с сего притаскивали в какой-то вонючий полицейский участок и начинали беседы на общие темы.

Линдсей выдавил презрительный смешок.

– Не знаю, какую игру ты затеял, Макбрайд, но мне, по совести говоря, на это наплевать. Ты обвиняешься в убийстве. В убийстве моего лучшего друга. И за это тебя непременно вздернут, а когда накинут петлю на шею, я уже буду сидеть в самом первом ряду, чтобы вдоволь насладиться твоим дрыганьем на веревке. А потом зайду в покойницкую, и если тебя никто не востребует, заберу твой труп и скормлю его свиньям. Теперь тебе все ясно?

Да, пожалуй, теперь мне многое стало ясно, включая и то, почему так отчаянно дрожал голос Попа в трубке. Игра оказалась грязнее, чем я предполагал.

Обвинение в убийстве. Мне полагалось бы задрожать от страха.

Но, как я уже сказал, испугать меня было нелегко. Они это поняли и теперь раздумывали, что делать дальше. Я подошел к столу Линдсея и, облокотившись на него, выпустил в лицо капитану клуб дыма.

– Докажите.

Его физиономия окаменела.

– Дешевый трюк, Макбрайд. Пять лет назад тебе удалось удрать из города. Но теперь мы располагаем всем, чем нужно, и можем завести на тебя дело. И знаешь, я просто в восторге от этого. И уж я позабочусь, чтобы ты прошел все положенные стадии, пока не превратишься в гнилой студень. Ты ведь не знал, что мы нашли тот пистолет, а на нем – чудесный, просто великолепный комплект отпечатков! Конечно же, Джонни, я докажу, что ты убийца. Прямо сейчас. Я сгораю от желания увидеть, как перекосится твоя физиономия.

Он отошел от стола и дал знак Такеру встать у меня за спиной. Втроем мы прошли через вестибюль, где все еще надрывался репортер, требуя, чтобы ему сообщили подробности происходящего, и остановились у двери с табличкой «Лаборатория». Распахнув входную дверь, Линдсей вошел в просторную комнату и сразу же направился к картотеке. Там он не глядя выдвинул нужный ящик, достал из него карточку, сунул ее в щель проектора и включил свет. Да, отпечатки были действительно замечательные – четкие и ясные, со сложными завитками дактилоскопических линий. Такер хлопнул меня по плечу:

– Вон туда, храбрец.

Линдсей поджидал меня у стола с новенькой дактилоскопической карточкой в руке. Выдавив на стеклянную пластинку специальную краску из тюбика, он аккуратно разровнял ее резиновой палочкой, а потом взял меня за руку и прижал к пластинке кончик указательного пальца.

Правда, ему показалось, что я смазал отпечаток, поэтому он снова схватил мой палец и повторил всю процедуру более тщательно.

Но и на этот раз произошло то же самое: вместо отпечатка на пластинке красовалось расплывшееся грязное пятно. Линдсей злобно выругался.

Мне не следовало смеяться, но я не в силах был сдержаться. Он ударил меня тыльной стороной ладони по лицу, а я тут же нанес ему сокрушительный удар в челюсть, да так, что он свалился на пол вместе со столом и проектором. Такер бросился было ему на помощь и замахнулся дубинкой, но уже через пару минут валялся на полу с разбитой физиономией. У него началась сильная рвота. Правда, это было последнее, что я успел заметить, потому что в следующее мгновение у меня в мозгу вспыхнул яркий свет, а череп, казалось, раскололся надвое от страшного удара. Теряя сознание, я подумал, что так, вероятно, приходит смерть, и погрузился в небытие…

Вокруг меня была глухая темнота.

Затем откуда-то возник голос:

– Вы с ума сошли, Линдсей!

– Мне бы следовало его убить. Надеюсь, теперь этот негодяй подохнет!

– Ну, нет, – послышался третий голос. – Я хочу, чтобы он выжил. И тогда отделаю так, как его еще никто никогда не отделывал. Никто и никогда!

Я хотел что-то сказать, но ничего не получилось. Голова разрывалась от боли. Собрав все силы, я все-таки открыл глаза и обнаружил, что лежу на металлической койке в комнате, битком набитой людьми. Все вокруг сверкало белизной, а в воздухе стоял резкий больничный запах.

Посреди комнаты стояли Линдсей с огромным кровоподтеком на челюсти, Такер, которого было трудно признать под повязкой, и двое незнакомых мужчин в темных костюмах. Поодаль беседовали два типа в белых халатах и какая-то девица, вероятно, медсестра. Эти двое рассматривали какие-то пленки и согласно кивали друг другу.

– Сотрясение мозга, но вполне мог быть перелом основания черепа, и тогда каюк, – громко произнес один из них. – Удивительно, что он отделался лишь трещинами.

– Приятно слышать, – сказал я и все повернулись в мою сторону.

Дела опять пошли своим чередом. Подошел Линдсей и, словно старый друг, присел на край кровати. На его лице играла нехорошая улыбка.

– Слыхал про Диллингера, Джонни? – мягко спросил он. – Он тоже немало потрудился, чтобы избавиться от отпечатков, но все равно это ему не помогло. Ты, правда, половчее Диллингера… Нам не удалось проявить твои пальчики, но в Вашингтоне умеют делать подобные вещи, если осталась хотя бы одна восьмая дюйма кожи. Правда, у тебя еще есть время, малыш. У нас нет данных по Бертильону и фотографий, как в случае с Диллингером. Но если мне удастся что-нибудь заполучить, твоя песенка спета, будь уверен. Такер шумно засопел в своих повязках.

– Эй, неужели ты, черт возьми, собираешься его выпустить? Линдсей невесело рассмеялся.

– Ему отсюда не выбраться, если только в дохлом виде. Так что шагай смелей, Джонни. Отправляйся повидать своих друзей. Можешь даже позабавиться немного – не так уж много у тебя осталось для этого дней.

Такер хотел было наброситься на меня с кулаками, но Линдсей остановил его.

– Успокойся, Такер. Сейчас мы ничего не сможем сделать. Если я задержу Джонни, любой адвокат в пять минут добьется его освобождения, – он повернулся ко мне. – Можешь оставаться в городе, но помни, я все время буду висеть у тебя на хвосте.

Что ж, все было ясно, но я не мог отказать себе в небольшом удовольствии.

– Ты тоже запомни кое-что. Каждый раз, когда посмеешь замахнуться на меня, я буду давать тебе по морде. Тебе это наверняка пойдет на пользу.

Раздался чей-то смешок, потом сдавленное ругательство. Доктор выпроводил их из комнаты, а сестра закрыла дверь. Затем он указал мне на шкаф

– Если хотите, можете одеться и уйти, хотя я посоветовал бы вам остаться у нас на некоторое время. Серьезных повреждений нет, но необходим полный покой. Хотя, по правде сказать, не пойму, как вы сумели выкарабкаться.

– Я ухожу, – сказал я, вставая и ощупывая затылок. – А как насчет повязки?

– У вас четыре скобки в черепе. Можете идти, но возвращайтесь через неделю, и я их удалю.

– Пожалуй, вряд ли проживу столько, – буркнул я. Врач ухмыльнулся.

Я оделся, спустился вниз, просунул в окошко кассы двадцатку и получил пятерку сдачи. Ноги подгибались, голова отчаянно трещала, но свежий воздух на улице помог мне немного прийти в себя. Я прошел по дорожке, свернул на тротуар и направился к центру города. Вскоре за моей спиной послышались тяжелые шаги.

Охота началась. Преследовавший меня верзила был того же калибра, что и Такер. Он, видимо, обладал недюжинным опытом, потому что мне удалось избавиться от него только через два квартала. Добравшись до центра и отыскав первую попавшуюся аптеку, я забрался в телефонную будку, набрал номер отеля и попросил к телефону Джека.

– Говорит Макбрайд. Вы знаете того парикмахера, который обслуживал меня сегодня утром?

– Конечно. Его зовут Лут. Мы его зовем Лут-зубастый. А зачем он вам?

– Да просто так. Спасибо.

– Не за что. Между прочим, откуда вы говорите, мистер Макбрайд?

– Из телефонной будки.

– Да? – в его голосе прозвучало удивление.

– А в чем дело?

– Вы видели вечерние газеты?

– Нет, черт возьми! Я только что вышел из больницы.

– Тогда вам стоит поглядеть.

И он тут же повесил трубку. Я купил в ближайшем киоске газету и понял, что он имел в виду. Это была крохотная заметка, которую втиснули на полосу в самый последний момент. Она гласила: «Полиция задержала некоего Макбрайда, обвиняемого в убийстве бывшего районного прокурора Роберта Минноу пять лет назад. Макбрайд – бывший житель нашего города, который скрылся сразу же после убийства Минноу во время сенсационного расследования по делу об игорных притонах. После допроса Макбрайд был освобожден, а капитан Линдсей отказался представить прессе какие-либо разъяснения».

И это было все. Никто ничего не знал. Сенсация, которой не суждено сбыться… пока что, во всяком случае. Затем я вспомнил, что, собственно, собирался делать, и, вернувшись в будку, открыл телефонную книгу. Лут-зубастый в ней значился, но дома его не оказалось. Правда, там мне назвали бар, где его можно найти. Когда я приехал по указанному адресу, Лут как раз и рассказывал жадно внимавшим завсегдатаям, как он собственноручно задержал Макбрайда.

Говорил Лут великолепно – до той самой секунды, пока я не протолкался сквозь толпу поближе к нему. Тут он на полуслове прервал свою речь и весь побелел.

Я молча заказал пиво. Все сожалели, что Лут не закончил свой увлекательный рассказ. Завтра я отправлюсь к нему бриться и попрошу досказать эту историю. Думаю, впредь он будет единственным в мире парикмахером, который рта не раскроет в присутствии копов. Но сегодня вечером у меня были другие дела: в первую очередь надо было съездить на вокзал, Дорога оказалась неблизкой, так что представилась возможность осмотреть город в те часы, когда в нем кипела деловая жизнь. Когда-то много лет назад здесь и впрямь жилось неплохо. Небольшой медеплавильный заводик давал обитателям городка возможность заработать себе на сносное существование и, скорее всего, так бы и продолжалось, если бы не введение сухого закона. Линкасл воздержался от присоединения к числу городов, принявших закон, но два крупных населенных пункта, между которыми он располагался, приняли решение о подчинении запрету на спиртное. С тех пор любой житель этих двух городов, если ему хотелось выпить, просто-напросто пересекал реку и покупал в Линкасле спиртное. Разумеется, в скором времени Линкасл приобщился к другим благам цивилизации и стал известен как этакое Рино в миниатюре. Повсюду вы натыкались на столы рулетки, «железки» и других карточных игр… В общем, на что угодно. Никто уже не желал работать на заводе, потому что всюду требовались крупье, служители, вышибалы и черт-те кто, а платили им всем немало.

Сколько же они заплатили наемному убийце, чтобы тот расправился с районным прокурором, которому не нравились все эти делишки?

Шофер распахнул дверь:

– Прибыли, приятель. С вас полтора доллара.

Я протянул ему две бумажки и вышел на станционную платформу. Здесь не было ни души, но на всякий случай я постоял несколько минут и только после этого пересек платформу и вошел в здание вокзала.

Старик-кассир заметил меня и, открыв небольшую дверцу в задней стене своего киоска, яростно замахал рукой. Когда я очутился внутри, он захлопотал, тщательно запирая дверь на засов и придвигая к ней скамью.

– Черт возьми, Джонни, – пробормотал он, покачивая головой, – с тобой не соскучишься. Ну, присаживайся, присаживайся.

Я сел.

– Никто не заметил, как ты добрался сюда?

– Никто. Да это и неважно, Поп. Он провел пальцем по прокуренным усам.

– Я слышал о тебе по радио и читал газету. Почему у тебя на голове повязка? Это они тебя избили?

– Они, – небрежно буркнул я.

– Да брось! Не может быть!

– Очень даже может. Парень по имени Линдсей захотел со мной побеседовать. Ну, мы и поговорили. Правда, все вышло довольно грубо, так что разговор закончился в больнице. Впрочем, разговаривали мы не очень долго, и поэтому Линдсей считает, что нам придется встретиться еще раз.

– Вот уж никогда не считал тебя дураком, Джонни. Кем угодно, только не дураком.

– Кем же ты меня считал?

Этим вопросом я застиг его врасплох. Он беспокойно заерзал на стуле.

– Прости, сынок. Я вовсе не хотел тебя обидеть… Впрочем, я, наверное, ошибаюсь.

– Вполне возможно, – сказал я и сунул в рот сигарету. Это был наилучший выход из положения, потому что его намеки были мне совершенно непонятны, а показать, что я не имею представления, о чем идет речь, мне не хотелось.

– Скоро отходит автобус, – сообщил он. – Через два часа, так что можешь дожидаться его тут.

– Оставим это. Мне здесь нравится, – усмехнулся я. – Поп, что тебе известно о Линдсее?

– Джонни, неужели…

– Так я жду ответа.

– Тебе бы следовало знать, что он за человек. После убийства Боба Минноу он поклялся, что поймает того, кто это сделал, и с тех пор не перестает его искать. Он ни за что не отступится. Линдсей совсем не такой, как остальные. Собственно говоря, он единственный порядочный человек в здешней полиции. Предупреждаю, Джонни, тебе от него не отделаться. Ни деньги, ни знакомства тут не помогут. Одному богу известно, сколько раз пытались к нему подступиться, да только все бесполезно. Разумеется, от него давно бы избавились, раз он не желает участвовать в общей игре, но дело в том, что ему слишком много известно.- Он перевел дыхание.

– Давай дальше, – сказал я. – Пожалуй, за эти пять лет здесь произошло немало событий, так?

– Да. Вероятно, кое о чем ты и сам знаешь. В городе неспокойно, не то, что раньше. На каждом углу пивнушки, а между ними – игорные притоны. Улицы кишат проститутками, и никого это не колышет: только бы текли деньги. В этом городе сейчас всякой дряни больше, чем в столице штата.

– Ну и кто же всем этим заправляет?

– Кто? Господи! Городской муниципалитет, мэр, всякие ассоциации, да еще республиканцы и демократы, и так далее, черт возьми!

– Я спрашиваю, кто тут хозяин? Кто контролирует заведения?

– А… понял, понял. Все игорные притоны принадлежат группе бизнесменов Линкасла, точнее говоря, группе Ленки Сорво. Он контролирует салуны и игорные заведения.

– А чем владеет лично?

– Да ничем особенным. Он монополизировал торговлю сигаретами и гардеробы во всех заведениях, но доходы у него побольше, чем у официальных владельцев. У него нет никакой недвижимости, но достаточно монет, чтобы финансировать парня, желающего открыть салун. Ленки не из тех, кто чем-то рискует. Он просто втихаря спокойно занимается своим делом.

– Судя по твоим словам, он отличный малый.

– Большой человек. Каждый рад стать ему другом. Сорво не скупится, если знает, что перед ним в долгу не останутся. Он ведь подарил городу замечательный Луна-парк. Попросил, чтобы ему отдали заболоченный участок возле реки, и быстро отгрохал там парк с аттракционами. Чудесное местечко, я тебе скажу.

– Откуда он родом? Старик повел плечами.

– Кто его знает. Приехал в город лет шесть назад. Некоторое время держал салун, а потом откололся, – старик замолк и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. – Для человека, которому нужно немедленно убраться из города, ты что-то очень любопытен, Джонни.

– Но я не собираюсь отсюда сматываться.

– Тогда можно спросить тебя кое о чем?

– Валяй.

– Ты убил Боба Минноу?

– Догадайся сам, – неопределенно ответил я.

На стене пробили часы. В зале ожидания заплакал ребенок.

– Я никогда не думал, что это сделал ты, Джонни, – он улыбнулся и высоко вздернул костлявые плечи. – Я никогда так не думал, но теперь не совсем в этом уверен.

Я почувствовал, как моя физиономия расплывается в гадкой ухмылке.

– Почему же?

– Мне казалось, у тебя никогда не хватило бы храбрости сделать такое, вот почему.

Курт Кеннон (Эд Макбейн)

– А почему ты усомнился сейчас? Он долго молчал, потом тихо сказал:

Моя смерть

– Чтобы вернуться сюда, необходимо набраться гораздо больше смелости, чем для того, чтобы прикончить старину Боба. Я растер каблуком окурок сигареты.

– Никогда не пытайся угадать, чем дышит человек. Все равно ничего не выйдет.

– Вероятно, ты прав, Джонни. Что же тебе сказал по этому поводу Линдсей, а?

– Линдсей – весьма сердитый коп. Он просто из кожи вон лезет от радости, что скоро повесит меня по обвинению в убийстве. У него ведь имеется пистолет, из которого застрелили Боба Минноу, а на том пистолете – отпечатки моих пальцев. По крайней мере, он так считает.

Когда заканчиваются все деньги, у тебя не остается выбора. Из дешевого отеля ты перебираешься в ночлежку, затем в темные подъезды и в итоге ты, нью-йоркский ковбой со скамейкой вместо лошади, заканчиваешь парком. Это не так уж плохо в теплую погоду. Ты свернулся калачиком, в ночи тебя укрывает звездное одеяло, и бетонные надгробия городских небоскребов тянут над тобой неопрятные пальцы, царапая темную завесу, окружающую замусоренный клочок травы, на котором ты лежишь. Когда погода начинает меняться, ты запихиваешь старые газеты под пиджак, утепляя грудь. Ты оборачиваешь ими ноги под штанинами, и это помогает переносить холод. Но газеты не слишком-то защищают от дождя.

– Так это не ты?

Ты лежишь на скамейке, а непрекращающийся моросящий дождь мочит тебя, и, совсем замерзнув, ты думаешь: «Полюбуйтесь-ка, это – Курт Кеннон», – и от этой мысли тебе становится слегка тошно.

Я протянул к нему обе руки, чтобы он мог удостовериться, что отпечатков с них снять нельзя.

– Он не смог ничего доказать. Хотел, конечно, но ничего не вышло. Глупо, правда ведь?

А затем ты просыпаешься однажды утром, и тебя окружает осень. Деревья в багрянце и золоте, листья их трепещут на фоне бетонных стен, как бесприютные призраки, и ты обнаруживаешь, что ты мертв.

– Джонни! – задохнулся он – Джонни… Я расхохотался.

– Ну, что ты хочешь сказать?

В мусорную урну была засунута газета. Я обратил на нее внимание, потому что в подошве моего ботинка протерлась дыра величиной в полудолларовую монету, а из «Дейли ньюс» могла выйти хорошая затычка. Я выхватил газету из урны, сел на скамейку, снял правый ботинок и тут мне в глаза бросился жирный черный заголовок на четвертой странице. Он поразил меня, и вначале я подумал, что это случайное совпадение, но когда я начал читать, замешательство сменилось холодной яростью.

– Это еще никому не удавалось, – ошеломленно просипел он. – Послушай, я чувствую потребность выпить. Через два часа мне снова придется открыть лавочку, так что поедем махнем куда-нибудь.

КУРТ КЕННОН УБИТ
Курт Дж.Кеннон, бывший частный детектив, который в прошлом году был лишен лицензии из-за того, что жестоко избил рукояткой пистолета любовника своей жены, найден мертвым позавчера в полдень в подъезде отеля «Санрайз» в Бауэри. Полиция установила, что смерть наступила в результате шести выстрелов из оружия сорок пятого калибра с близкого расстояния в лицо Кеннона. Его опознал владелец отеля Эвери Свеннет главным образом по личным вещам, найденным на покойном. Расследование зашло в тупик...


– Это ты дело предложил, – согласился я.

Там были и еще подробности, но я не стал вникать в них. Известие прожгло меня – до самых дыр в ботинках. Свинья Свеннет опознал тело. Неудивительно для такого чудика, как он. Свен носил бифокальные очки, а опознать бродягу по его личным вещам – то же самое, что распознать Сахару по одной песчинке. От этого дурно пахло. Одно дело – находиться поблизости от смерти, и совсем другое – быть объявленным мертвым, когда ты в действительности жив и еще брыкаешься.

Я разорвал газету, заткнул оба ботинка и затем направился в Бауэри к Свеннету.

Заперев ящик с деньгами, старик повесил на дверь будки большой замок, натянул пальто и мы вышли на улицу. Из бокового кармана его пальто торчала какая-то почтовая открытка. Я осторожно вытянул ее оттуда, уронил на землю и толкнул Попа в бок.

Он был поражен, увидев меня. Его лицо побледнело, руки, лежавшие на стойке, задрожали... Он оглянулся, словно искал помощи, затем с трудом сглотнул и уставился на меня сквозь толстые стекла своих очков.

– Смотри, ты что-то обронил.

– Привет, свинтус, – сказал я.

– Курт... Я... ты...

Он поблагодарил, взял у меня открытку, которую я услужливо поднял, и сунул обратно в карман. Но я все-таки успел заметить адрес: «Николас Гендерсон, 391, Слаттер Плейс».

– Я мертв, не так ли, свинтус? Ты опознал меня по моим личным вещам. По каким же это вещам, сукин сын...

У старика был потрепанный фордик 36-го года выпуска. Он сел за руль, а я втиснулся рядом с ним.

– Курт...

– Куда едем?

Я перегнулся через стойку и сгреб его за грудки. Капли пота скатились с лица Свена в открытый ворот его рубашки.

– Тут неподалеку есть вполне приличный ресторанчик, единственный, где пока еще можно получить порядочный бифштекс. Кстати, если интересуешься, там и девочки есть.

– Что за бред, свинтус? Ну-ка растолкуй мне, а не то я вобью твои очки тебе в глотку...

– Девочками я всегда интересуюсь. Он резко повернул руль и мы чуть не врезались в дерево.

– Я думал, что это был ты, Курт. Богом клянусь, я думал...

– А ты изменился.

– Я выехал из этого клоповника три месяца назад.

– Понимаешь, Поп, пять лет – долгий срок. Вполне достаточный, чтобы человек мог основательно перемениться.

– Знаю, Курт. Но парень был так похож на тебя...

Старик сделал резкий поворот, огибая большую стоянку рейсовых автобусов.

– Что бы я стал делать в твоем кишащем тараканами подъезде?

– Пожалуй, ты прав, – согласился он.

– Да откуда мне знать, Курт? Копы спрашивали меня...

– Жизненный опыт, – пробормотал я.

Я подтянул его ближе, прижав брюхом к стойке:

– Правду, свинтус!

– Поверь мне, все так и было, Курт. В подъезде лежал жмурик, и копы выпытывали, знаю ли я его. Я спустился и просмотрел всю ту дрянь, что они выудили из его бумажника. Там был и носовой платок с буквой «К» в углу. Я решил, что это ты, Курт. Я мог ошибиться. Парень был в подъезде...

Я выпустил его воротник и дал ему пощечину. Жирное тело задрожало, а глаза Свена расширились от страха.

3

– Правду, сукин сын! Всю, как есть. Если будешь и дальше врать, то станешь следующим парнем, которого они найдут в подъезде.

Ресторанчик находился у самой автострады. Это был скромный домик с большой вывеской:

Теперь Свен дрожал весь с головы до ног, и к запаху испарины прибавился запах страха.



«ОТБИВНЫЕ И БИФШТЕКСЫ ЛУИ ДОНЕРО»

– Хорошо, Курт.