Эд Макбейн

Кукла

Глава 1

Энни, маленькая девочка, сидевшая на полу у стены, играла со своей куклой. Она говорила ей что-то, внимательно слушала ее ответы. Сквозь тонкую стену до нее доносились сердитые голоса из маминой спальни, но она упорно продолжала болтать с куклой и старалась при этом не очень пугаться этих голосов. Мужчина в маминой спальне уже просто орал. Она не хотела вслушиваться в то, что он говорит. Крепко прижимая к лицу куклу, она целовала ее пластмассовое личико, говорила ей разные ласковые слова и выслушивала ответы куклы. В спальне за стеной в это время убивали ее мать. Тинка, имя, под которым была известна ее мать, получилось путем соединения двух имен – Тины и Карины. Тинка звучало и экзотичней и шикарней. Тинка, вне всяких сомнений, была красивой женщиной – тут уж ничего не скажешь. Она была бы красивой, даже если бы звали ее Бертой, Брунгильдой или даже Белугой. Экзотическое имя только подчеркивало ее красивую внешность, придавало ей какой-то загадочный блеск, содержало намек на тайну и некоторую авантюристичность.

Тинка работала манекенщицей для журналов мод. У нее было отлично вылепленное лицо, которое полностью отвечало требованиям ее профессии – высокий лоб, слегка выступающие скулы, четко очерченный крупный рот, нос благородной формы, чуть приподнятые уголки глаз, умело удлиненные искусно наложенной косметикой, да и сами глаза – зеленые, с крохотными искорками янтаря – были очаровательны. Да, по общепринятым стандартам она, несомненно, могла считаться красавицей. Фигура у нее была типичной фигурой манекенщицы – гибкое тело, тренированное, длинноногое, с узкой талией, с узкими бедрами и плоским втянутым животом. Она настолько привыкла передвигаться, улыбаться, да и просто сидеть со свойственной ее профессии легкостью и изяществом, что даже оставаясь наедине с собой, в своей маленькой гостиной, она инстинктивно выбирала наиболее выигрышные позы, как бы постоянно чувствуя на себе взгляд фотообъектива. Все это давало ей право считаться самой настоящей красавицей.

Однако в данный момент в ней трудно было бы разглядеть красавицу.

Красавицей ее трудно было назвать потому, что мужчина, который, выкрикивая ругательства, гонялся за ней по комнате, теперь, когда он сумел загнать ее в узкий проход между стеной и роскошной двуспальной кроватью, чуть не опрокинув при этом туалетный столик с мраморной доской, с остервенением наносил ей беспорядочные удары кухонным ножом, не обращая внимания на ее мольбы.

Шквал ругательств, которыми он осыпал ее, изрыгался теперь ровным и даже монотонным потоком, не повышаясь и не понижаясь, а нож с той же монотонностью вздымался и падал. Тинка уже вся была залита кровью. Она продолжала выкрикивать имя убийцы, умоляя его оставить ее в покое. Наконец она в последний раз выкрикнула его имя, добавив слово “пожалуйста” и упала на спину, зацепив затылком маленькую картину Марка Шагала, которая сорвалась с гвоздя и, ударив ее по плечу, свалилась на пол. Женщина упала рядом, заливая все вокруг кровью из многочисленных ран, хрипя и задыхаясь. Лоб ее ударился о дубовую раму картины, а белокурые волосы рассыпались по красному и желтому фону картины Шагала, покрыв полотно как бы легким налетом тумана. Последний удар, нанесенный по горлу, довершил дело. Поток крови хлынул на полотно, и хлещущая из раны кровь перетекла через раму и разлилась по ковру.

В соседней комнате девочка по имени Энни сидела на полу, судорожно вцепившись в куклу.

Она шептала ей ободряющие слова, а потом в страхе услышала, как тяжелые мужские шаги пересекли спальню, направляясь в холл. Затаив дыхание, она продолжала прислушиваться к ним, пока не услышала, как открылась, а потом захлопнулась входная дверь.

Она так и продолжала сидеть на полу в детской, когда смотритель дома зашел сюда утром, чтобы заменить прокладку в кране, на неисправность которого миссис Закс пожаловалась ему накануне.

* * *

Апрель – четвертый месяц года. Об этом очень важно помнить, особенно, если ты являешься полицейским, иначе это может привести к путанице. Чаще всего эта путаница и сопряженные с ней неприятности объясняются, во-первых, накопившейся усталостью, во-вторых, монотонностью и скукой, а в-третьих, отвращением. Усталость – это постоянное состояние, к которому с годами начинаешь постепенно привыкать. Тебе прекрасно известно, что главное управление полиции не признает ни суббот, ни воскресений, ни прочих законных праздников, и поэтому ты должен быть готов к тому, что тебе придется работать даже в день Рождества, если подошло твое дежурство, а особенно если кому-то взбрело на ум именно в этот день совершить преступление, возможно, даже специально спланировав его на этот день, следуя хрестоматийному примеру – вспомните хотя бы генерала Джорджа Вашингтона, который обрушился на ничего не подозревающих пьянчуг гессенцев. Кроме того, тебе хорошо известно, что работа детектива вообще не подчиняется никаким графикам и поэтому ты уже давно приспособился и вставать, и ложиться в необычные часы, а значит, притерпелся и к тому, что на сон у тебя остается все меньше и меньше времени. Однако невозможно привыкнуть к тому, что преступность постоянно растет, а времени на раскрытие преступлений у тебя остается все меньше и что все меньше находится людей, готовых вступить в борьбу с преступностью. Все это, вместе взятое, и приводит к накоплению усталости. И ты иногда срываешь злость на жене и детях, но ты и сам понимаешь, что все это происходит только потому, что ты устал. Увы, такова жизнь, и если она и позволяет тебе вырвать лишний час, то только для работы, но никак не для развлечений. Вот так-то.

Эд Макбейн

Со скукой и монотонностью дело обстоит несколько иначе, но и они способны добавить путаницы и неприятностей. Казалось бы, раскрытие преступления – одно из самых увлекательных занятий, так ведь? Не верите – спросите у первого встречного. Но оказывается, что и распутывание преступлений может оказаться нудным и скучным, если вы работаете полицейским, которому приходится печатать протоколы и отчеты в трех экземплярах, а при этом вам еще приходится таскаться по всему городу, ведя бесконечные разговоры со старушками в цветастых домашних халатах, просиживая часы в квартирах, где еще витает дух смерти. Да и как заформализованная до предела процедура расследования, которая, подобно бою быков, расписана до мельчайших подробностей, может быть интересной, если любые действия разложены по полочкам и не допускают ни малейшего отступления от раз и навсегда заведенного порядка? Тут даже ночная перестрелка в аллеях парка оборачивается рутиной с неизбежным отчетом в трех экземплярах. Рутина же, наложивши на постоянную усталость, запросто может довести тебя до такого состояния, что ты уже не в состоянии будешь с ходу сказать, январь сейчас стоит на дворе или февраль.

Там, где дым

Посвящаю сыну – Ричарду Хантеру, который придумал одного из героев этой книги.

Что же касается отвращения, то ты начинаешь испытывать его только в том случае, если усталость и рутина не помешали тебе сохранить человеческий облик. Некоторым полицейским сохранить его явно не удалось. Но если ты его все-таки сохранил и остался, несмотря ни на что, человеком, то иногда ты просто приходишь в ужас от того, на что бывают способны люди. Ты, конечно, способен понять и простить ложь, потому что в повседневной жизни и сам нередко прибегаешь к ней, чтобы облегчить себе жизнь и вообще, чтобы машина человеческого бытия, которую слишком откровенная правда может привести в негодность, продолжала вертеться. Ты способен понять и кражу, поскольку в детстве, когда тебе было лет пять или шесть, тебе самому случалось стащить особенно приглянувшийся карандаш или игрушечный самолетик. Ты даже можешь понять убийство, потому что где-то в самых затаенных уголках твоей души прячется чувство ненависти, способное подтолкнуть к убийству. Все эти вещи ты, естественно, можешь как-то понять, но тем не менее ты не можешь не испытывать отвращения к ним, если они постоянно обрушиваются на тебя непрерывным потоком, когда тебе на каждом шагу, день изо дня приходится встречаться со лгунами, ворами и убийцами, когда тебе начинает казаться, что все человеческие чувства оказываются приостановленными именно на те восемь, двенадцать или тридцать шесть часов, когда ты сидишь в дежурке или на телефоне. Может быть, ты и примирился бы с появлением какого-то случайного трупа, ведь смерть – это только один из неизбежных эпизодов жизни, не так ли? Но если на твоей памяти эти мертвые тела начинают нагромождаться одно на другое, да так, что ты уже не в состоянии отличить один проломленный череп от другого, то что ж тут дивиться тому, что ты перестаешь отличать апрель от октября?

Город, описанный на этих страницах, – плод воображения. Люди, описанные на этих страницах, – плод воображения. Невесомого, как дым.

А сейчас был апрель. Истерзанное тело очень красивой женщины лежало на полу, прислонившись щекой к залитой кровью картине Шагала. Сотрудники криминологической лаборатории обсыпали все кругом тонкой пудрой, пытаясь обнаружить отпечатки пальцев, они шарили специальным пылесосом в поисках волос и остатков тканей, осторожно упаковывали в специальный пакет кухонный нож, обнаруженный на полу в коридоре прямо у двери спальни, записную книжку убитой и кошелек, в котором можно было обнаружить все, что угодно, кроме денег.

Зовут меня Бенджамин Смок. А для друзей я – Бен или Смок-Дымок[1].

Детектив Стив Карелла делал торопливые заметки в блокноте, а потом вышел из комнаты и направился в холл, где в огромном кресле сидела маленькая девочка. Ноги ее не доставали до пола, а на руках у нее, закрыв глаза, примостилась дремлющая кукла. Девочку звали Энни Закс – об этом Карелле сообщил один из полицейских, когда Карелла прибыл на место преступления. Кукла по размерам своим была почти одного роста с девочкой.

Моя необычная фамилия «с дымком» всегда вызывала много шуток и глупых вопросов, и, честно говоря, отвечать на них надоело. Я – гордый потомок семейства голландских бюргеров, один из которых, тремя поколениями ранее, приехал в эту страну под именем Эверт Йоханнес ван дер Смоак. Чиновник службы иммиграции тотчас переиначил имя деда и записал его как Эверетт Смок. В начале века это было обычным делом: старинные европейские фамилии запросто переплавлялись в горниле Америки. Упрощение «трудных» имен диктовались не злым умыслом и не глубокой идеей – это была практическая целесообразность и, возможно, предусмотрительность. Процесс натурализации требовал огромной бумажной работы. Во избежание ошибок иммигранта с «трудным» именем Зигмунд Ласкевич записывали в порту прибытия как Зиг Ласки. Вы скажете: это бесчеловечно. Согласен. Но, с другой стороны, это ничтожная цена за въезд в страну великих возможностей!

– Здравствуй, – обратился он к ней и сразу же почувствовал дикую нелепость своего положения, здесь была и усталость, потому что дома он не был двое суток, и скука, поскольку ему предстоял новый раунд монотонных допросов, и отвращение к работе, поскольку человеком, которого ему предстояло сейчас допрашивать, была всего лишь маленькая девочка, изуродованный труп матери которой лежал в соседней комнате. Он попытался как можно приятней улыбнуться. Но улыбка получилась довольно вымученной.

Я – лейтенант полиции, в настоящее время нахожусь в отставке.

Девочка ничего не ответила. Она посмотрела на него своими огромными глазами. Она смотрела на него немигающим взглядом и ничего не говорила.

– Тебя зовут Энни, я угадал? – сказал Карелла. Девочка кивнула. – А ты знаешь, как меня зовут?

А прежде под моим командованием находился взвод детективов, восемнадцать человек. Наш участок был одним из самых беспокойных в городе. Я уволился, потому что наскучило. Не стану пускать пыль в глаза (от природы я застенчив и скромен), скажу только, что работа в полиции ниже моего уровня. Когда всему научишься, она становится простой. И скучной. Ну как не научиться всему, когда за двадцать четыре года успеешь поработать и патрульным, и третьим детективом, и вторым детективом, и первым детективом, и, наконец, детективом-лейтенантом во главе взвода! Кражи со взломом, ограбления прохожих, грабежи, изнасилования, поджоги, мелкие преступления, мошенничество, подлог, убийства топором, кинжалом, выкидным ножом, ножом для колки льда, при помощи яда, пистолета, ударом лопаты, молотка, бейсбольной битой, кулаком, удушение веревкой, преступные деяния и преступное бездействие – все это потеряло для меня свою первоначальную романтическую привлекательность. Со временем все на свете приедается.

– Нет.

Сейчас мне сорок восемь.

– Меня зовут Стив.

Мой рост – шесть футов Три дюйма, вес – ровно двести фунтов. (Вес не менялся с двадцати лет. Ни на унцию. Я стараюсь.) У меня зеленые глаза, а волосы – цвета серой стали (во всяком случае, хочется так думать), короткие, но не коротко стриженные, слева – пробор. На правой щеке – ножевой шрам, полученный в стычке с одним воришкой на третий день после того, как я стал третьим детективом. В завершение портрета нельзя не упомянуть о татуировке на бицепсе левой руки: надпись «Пегги» на фоне кроваво-красного сердца, пронзенного синим кинжалом. Это постоянное напоминание о глупой любовной истории, которая у меня была во время Второй мировой войны, когда я служил в ВМФ в Сан-Франциско. О том, что Пегги – проститутка, я узнал позднее.

Девочка снова кивнула.

– У меня тоже есть девочка примерно твоего возраста, – сказал Карелла. – Она – близняшка. А сколько тебе лет Энни?

С тех пор, как вышел в отставку, я расследовал частным образом всего четыре дела. Лицензии частного детектива у меня нет, и подавать заявку на ее приобретение я не собираюсь. Что бы вам ни рассказывали о частных детективах с лицензиями, знайте – нанимают их главным образом для поиска пропавших людей или для слежки за мужем и его любовницей; я же стремлюсь к чему-то большему. У меня есть разрешение на ношение оружия тридцать восьмого калибра, но мне не приходилось пользоваться пистолетом с тех пор, как я вышел в отставку. Поэтому я пристегиваю его к поясу исключительно редко. У меня также имеется золотой значок лейтенанта – ношу я его в маленьком кожаном футляре. Это личный подарок от шефа детективов по случаю моей отставки, и он прослужил мне верой и правдой последние три года. Мне легче отказаться от пистолета, даже от ботинок, чем от этого волшебного значка. Живу я вполне достойно на пенсию и на дивиденды кое с каких акций, что мне оставил покойный отец. Ну чем я не счастливый человек?

– Пять.

– Ровно столько же, сколько и моей дочке.

На самом деле сожалею я лишь об одном.

– Угу, – сказала Энни. Она с минутку помолчала, а потом спросила. – Маму убили?

Мне ни разу не пришлось расследовать дело, которое я бы не смог раскрыть. Я ни разу не встретился с идеальным преступлением.

– Да, – ответил Карелла. – Да, детка, ее убили.

– Я боюсь заходить туда и смотреть на нее.

Глава 1

– Да, лучше тебе туда не заходить.

– Ее убили ночью, да? – спросила Энни.

– Да.

К Абнеру Буну я отправился только потому, что, когда он позвонил, я почувствовал что-то интересное. Я приехал в его контору на Хеннеси-стрит в понедельник, в девять утра (был месяц сентябрь). Похоронных дел мастер Абнер Бун был одет, как полагается, в черный костюм, черные ботинки и носки, в черный галстук и белую сорочку. Он провел меня через две смотровые и часовню – в комнату, где на козлах стояла пара закрытых гробов. С одной стороны комнаты было два занавешенных окна. С другой стороны – дверь, взломанная явно при помощи ломика. На деревянном косяке виднелись свежие царапины, а на полу лежали щепки. Вор не был профессионалом.

В комнате воцарилась тишина. Снаружи до Кареллы доносились обрывки разговора между фотографом и медицинским экспертом. Он глянул в обращенное к нему детское личико.

– А где ты была прошлой ночью? – спросил он.

– Я рад, что вы пришли, лейтенант, – сказал Абнер. – Если кто-нибудь...

– Угу.

– Абнер, – перебил я, – извините, но я больше не лейтенант.

– Где?

– Но вы по-прежнему расследуете преступления, – заметил он.

– Я была здесь, сидела в той комнате. – Она погладила куклу по щеке, а потом снова подняла голову к Карелле и спросила: – А близняшка – это что?

– Практически нет.

– Это когда двое детишек рождаются одновременно.

– Лейтенант, однако это чудовищное преступление.

– А...

– Вы уже связались с полицией?

Она продолжала вглядываться в него. В глазах у нее не было слез и они требовательно смотрели на него, словно ждали ответа.

– Конечно, нет.

– Это сделал один дядька, – сказала она наконец.

– Почему?

– Какой дядька? – спросил Карелла.

– Лейтенант, – он вздохнул, – это исключено. Представьте себе, что об этом событии проведает какой-нибудь газетчик. Меня засмеют конкуренты. Поэтому я сразу позвонил вам.

– А тот, который пришел к маме.

– Вы меня разбудили, – сказал я.

– Это был мужчина? А какой мужчина?

– Извините.

– Он к маме пришел. Они вместе сидели в комнате.

– А кто он такой?

– Хорошо, расскажите, что произошло.

– Не знаю.

– Ты его видела?

– Кто-то украл труп, – сказал Абнер.

– Нет. Я сидела здесь и играла с Болтуньей, когда он пришел.

– Я знаю. Когда?

– А кто это Болтунья – твоя подружка?

– Прошлой ночью.

– Болтунья – это моя кукла, – сказала девочка и приподняла лежащую на коленях куклу. Она даже рассмеялась его непонятливости.

– Где находился труп, когда вы видели его в последний раз?

Он испытал непреодолимое желание покрепче прижать ее к себе и сказать ей, что в мире не должно быть таких вещей, как остро заточенные ножи и насильственная смерть.

– В гробу позади вас.

– А когда это было, детка? – спросил он. – Ты знаешь, какой был тогда час?

– Труп мужчины или женщины?

– Я не знаю, – сказала она и выразительно пожала плечами. – Я знаю только, когда на часах двенадцать часов и когда семь часов, а больше ничего не знаю.

– Мужчины.

– Ну хорошо... а скажи, было уже темно тогда?

– Одетый или голый?

– Да, это уже было после ужина.

– Полностью одетый.

– Значит, этот мужчина пришел после ужина, правильно?

– Что было на нем?

– Да.

– Синий костюм в тонкую полоску, белая сорочка, темно-синий галстук, синие носки, черные ботинки.

– А мама твоя знала этого дяденьку?

– Да, – сказала Энни. – Она смеялась и разговаривала с ним. Это – тогда, когда он пришел.

– Бальзамирование уже провели?

– А потом что было?

– Не знаю. – Энни снова пожала плечами. – Я сидела у себя и играла.

– Конечно. Я всегда делаю это сразу. Во всяком случае, в первые два часа.

И снова воцарилась тишина. Первые слезы появились у нее на глазах совершенно внезапно, причем лицо девочки в этот момент ничуть не изменилось: оно не сморщилось, губы не задрожали – просто крупные слезинки одна за другой внезапно выкатились из-под ресниц и покатились вниз по щекам. Она сидела совершенно неподвижно и беззвучно плакала. Карелла стоял перед ней, мучительно ощущая собственную беспомощность – здоровенный мужчина, он вдруг ощутил себя совершенно бессильным и бесполезным перед лицом этого горя.

– Когда тело доставили к вам?

Он подал ей свой носовой платок. Она молча взяла его и высморкала нос, но не попыталась при этом утереть слезы.

– Он бил ее, – сказала она. – Я слышала, что она плакала, но я боялась войти туда. Поэтому я стала играть в... в то, что мы с куклой ничего не слышим. А потом... а потом я и на самом деле ничего не слышала.

– Вчера вечером, в восемь. Прямо из больницы Святого Августина.

– Ладно, Энни, – сказал Карелла. Знаком он подозвал к себе полицейского, стоявшего у двери. Когда тот приблизился, он шепотом спросил у него: – Ее отец где-нибудь поблизости? Дали ему знать о случившемся?

– Как он умер?

– Фу ты, черт, а я и не знаю до сих пор, – сказал полицейский. Он повернулся к двери и заорал: – Эй там, кто-нибудь может сказать, связались уже с мужем или нет?

– В автомобильной катастрофе на шоссе Харбор-Хайвей. Он сломал шею, когда его машина врезалась в бетонную опору.

Полицейский из отдела убийств, работавший сейчас вместе с сотрудником криминологической лаборатории, оторвал взгляд от записной книжки.

– Как его звали?

– Муж сейчас в Аризоне, – сказал он. – Они уже три года как развелись.

– Энтони Гибсон.

* * *

– Возраст?

– Сорок два года.

Лейтенант Бернс справедливо считался человеком терпеливым и умеющим войти в чужое положение, однако были моменты, когда и он срывался. И это случалось не раз в последнее время, когда Берт Клинг своим поведением просто стал доводить его до белого каления. И хотя он, будучи действительно человеком терпеливым и входящим в чужое положение, всей душой понимал, что у Клинга имеются основания так себя вести, однако он пришел в конце концов к выводу, что больше не может его терпеть в своем участке. Бернс уже успел усвоить, что психология является весьма значительным, если не решающим фактором в работе полицейского, поскольку она помогает понять тот непреложный факт, что в мире просто нет прирожденных преступников, а есть психически неуравновешенные люди, у которых происходит срыв под давлением самых различных обстоятельств. И психология призвана помочь не осуждать этих людей, а относиться к ним с пониманием. Таким образом она вооружает тебя научно апробированным инструментом. И действительно, очень приятно и даже полезно им пользоваться – этим инструментом, который дает тебе в руки психология, – но все это до тех пор, пока какой-нибудь подонок не ударит тебя ногой в промежность где-нибудь ночью в темном переулке. После этого тебе как-то трудно бывает сразу же сообразить, что этот вор, и бандит – просто жертва душевной травмы, которую он получил в далеком и безрадостном своем детстве. Примерно в этом направлении рассуждал он, думая сейчас о Клинге. С одной стороны, он целиком и полностью понимал, что травма, полученная Клингом, достаточно глубока и что нынешнее поведение его объясняется именно этой травмой, но с другой стороны, он видел, что как полицейский Клинг уже просто перестал отвечать самым элементарным требованиям и терпеть это дольше невозможно.

– Рост?

– Я хочу добиться его перевода, – сказал Бернс Карелле этим утром.

– Я бы сказал, примерно пять футов одиннадцать дюймов.

– Почему?

– Вес?

– Около ста восьмидесяти пяти фунтов.

– Потому что он развалит всю работу моего отдела, черт побери, вот почему, если ты уж так хочешь знать, – сказал Бернс. Ему было неприятно разглагольствовать на эту тему и в обычной обстановке он не стал бы спрашивать чужого мнения относительно принятого им лично решения. И в то же время он чувствовал, что это его решение не может считаться окончательным и бесповоротным, и поэтому злился. Ему вообще-то всегда нравился Клинг, но в последнее время он явно перестал ему нравиться. Он все еще считал, что из него мог бы выйти отличный полицейский, но с каждым днем убеждался, что тот не оправдывает возложенных на него надежд. – У меня и без него хватает паршивых полицейских, – сказал он вслух.

– Цвет волос?

– Каштановые.

– Берт – вовсе не плохой полицейский, – сказал Карелла. Он стоял перед заваленным бумагами столом Бернса в его маленьком кабинете и, слушая доносившийся снаружи уличный весенний шум, думал о пятилетней девочке Энни Закс, которая послушно высморкалась в его платок, так и не сообразив утереть им катящиеся по щекам слезы.

– Глаза?

– Нет, он просто пошел вразнос, – сказал Бернс, – Да, да, я прекрасно знаю, какая беда приключилась с ним, но ведь люди умирали и прежде, Стив, и ты прекрасно знаешь, что и убийства тоже случаются – не он первый и не он последний. И в конце концов пора ему уже стать взрослым и понять, что так устроена жизнь, а не вести себя так, как будто все вокруг виноваты в его беде. Никто из нашего участка не имел ни малейшего отношения к смерти его девушки и это – совершенно бесспорный факт. А я лично, например, просто сыт по горло тем, что почему-то должен чувствовать себя виноватым в случившемся.

– Карие.

– Да ведь он вовсе не обвиняет в этом тебя, Пит. И никого из нас он ни в чем не винит.

– Особые отметины, родинки, шрамы, татуировка?

– Никаких.

– Да он считает весь мир виноватым и это как раз и есть самое паршивое. Вот, например, сегодня он всерьез поругался с Мейером только потому, что Мейер взял трубку телефона, стоявшего на его столе. Понимаешь? Этот чертов телефон зазвонил, а Мейер снял параллельную трубку на ближайшем из столов, который и оказался столом Клинга. И только из-за этого Клинг полез в бутылку. Просто невозможно вести себя так в отделе, где люди работают вместе. Нет, Стив, дальше терпеть этого нельзя. Я намерен добиться его перевода.

– За исключением стандартных надрезов для бальзамирования, которые были сделаны в вашем морге?

– Это будет для него страшнейшим ударом.

– Совершенно верно.

– Но это будет огромным облегчением для всего участка.

– Не думаю...

За двадцать четыре года работы в полиции я часто осматривал трупы, в том числе эксгумированные. Большинство эксгумированных трупов имели на теле характерные надрезы от проводимого ранее бальзамирования. Для удаления из трупа внутренних органов (да простит меня читатель за эти подробности, но в работу полиции входит не только писание отчетов о кражах со взломом) производится срединный надрез от мечевидного отростка до лобкового соединения. Затем секционным ножом надрезают связки и фасции. Затем удаляют содержимое из полостей и отправляют на консервацию в формалин. Для бальзамирования пунктируют сосуды шеи, подмышечные и бедренные и при помощи шприца Жане вводят туда формалин. Полости, оставшиеся от внутренних органов, забивают ветошью и затем сшивают труп скорняжным швом. В индивидуальных случаях накладывают косметические швы при помощи капроновой нитки. Желая уточнить, не применяет ли Абнер иную технологию (у каждого бывают собственные профессиональные секреты), я попросил его показать, где именно он делает надрезы сухожилий.

– А никто и не спрашивает, что ты по этому поводу думаешь, я не нуждаюсь в чьих-либо советах, – оборвал его Бернс.

– Тогда какого черта ты позвал меня сюда?

– В области шеи, в подмышечных областях, в паху.

– Понимаешь, чего я хочу? – сказал Бернс. Он вдруг резко поднялся из-за стола и начал прохаживаться у затянутого сеткой окна. – Ну, ты видишь, какие склоки он заводит? Даже мы с тобой просто не можем сесть и спокойно поговорить о нем, без того, чтобы не приняться орать друг на друга. Именно это я и имею в виду и именно поэтому я хочу избавиться наконец от него.

– Кто связался с вами на предмет похоронных приготовлений?

– Но ведь ты не станешь выбрасывать на помойку хорошие часы, если они вдруг начали немного отставать, – сказал Карелла.

– Нечего прибегать к дурацким сравнениям, – рявкнул Бернс. – У меня здесь отдел детективов, а не часовая мастерская.

– Его жена. Рода Гибсон. Звонила из больницы около семи.

– Это метафора, – поправил его Карелла.

– Она была здесь, когда доставили тело?

– Мне все равно, что это, – отрезал Бернс. – Я завтра же позвоню шефу службы детективов города и попрошу его перевести куда-нибудь Клинга. И нечего больше говорить об этом.

– Да, с сыном.

– А куда перевести?

– Как его зовут?

– Что значит – куда? А какое мне дело – куда? Для нас главное, чтобы его убрали отсюда, а больше меня ничего не интересует.

– Джефри Гибсон. Здоровый детина с рыжей бородой. Ему двадцать один или двадцать два года.

– И все-таки – куда? В какой-нибудь другой участок, где он попадет в окружение совершенно чужих ему парней, которым он там будет так же действовать на нервы, как нам здесь? Да тогда он...

– О, наконец-то ты и сам признал это.

– Где они живут?

– Что? То, что Берт действует мне на нервы? Само собой – действует.

– Мэтьюз-авеню, 1214.

– И при этом положение с каждым днем только ухудшается. Ты же, Стив, и сам прекрасно это знаешь. С каждым днем атмосфера все больше накаляется. Послушай, да какого черта мы тут с тобой спорим? Его уберут отсюда и все. – Бернс коротко кивнул как бы в подтверждение своих слов и тяжело плюхнулся в кресло, уставившись на Кареллу с почти детским вызовом.

– Вы сказали, тело было доставлено в восемь вечера?

– Да.

– И вы сразу приступили к бальзамированию?

Карелла тяжело вздохнул. Он пробыл на работе почти без перерыва уже около пятидесяти часов и жутко устал. На службу он прибыл без четверти девять утра в четверг и весь день был занят сбором информации, необходимой для завершения дел, накопившихся за март. Потом он проспал несколько часов в кладовке, прикрывшись собственным пальто, а в семь часов утра в пятницу его вызвали на пожар, где пожарные заподозрили поджог. Когда он вернулся в участок, там его уже ждала телефонограмма с просьбой безотлагательно позвонить по указанным там телефонам. К тому времени, когда он позвонил по всем указанным телефонам – причем один из них был от помощника судебно-медицинского эксперта, который почти целый час объяснял ему, что яд, который обнаружен в желудке вскрытой собаки, абсолютно идентичен яду, обнаруженному в желудках других шести собак, отравленных на этой неделе – на часах уже была половина второго. Карелла послал Мисколо в ближайший ресторанчик за завтраком, но не успели принести сделанный заказ, как ему срочно пришлось выехать на ограбление, совершенное на Одиннадцатой Северной. Вернулся он оттуда примерно в половине шестого, и снова отправился в кладовку, чтобы хоть немного поспать. Потом всю ночь, разбившись по тройкам, они обследовали притоны для подпольной карточной игры. А в половине девятого в субботу поступило сообщение о случае в квартире Закс, в результате чего ему пришлось допрашивать маленькую плачущую девочку. Сейчас была половина одиннадцатого, он жутко устал и единственное, чего ему хотелось в настоящий момент, так это добраться наконец до дома, а не спорить с лейтенантом по поводу человека, который и в самом деле был виноват в том, в чем лейтенант его обвинял. На такие споры просто уже не хватало сил.

– Да, как только близкие уехали.

– В какое время ушли вы?

– Пускай он поработает со мной, – сказал он наконец.

– Около полуночи.

– Как это – поработает?

– И в какое время вы открыли контору сегодня утром?

– Поручи нам расследование дела об убийстве Закс. В последнее время я работал с Мейером. Вот ты и дай мне вместо него Берта.

– Я был здесь в семь тридцать. Позвонил вам, как только обнаружил пропажу. Вы поможете мне, лейтенант?

– А в чем дело? Тебе что – не нравится чем-нибудь Мейер?

– Не исключено, – сказал я. – На трупе были драгоценности? Кольца, наручные часы, браслет с его собственным именем?

– Мейер мне нравится, я просто обожаю работать с Мейером, но сейчас я устал, я думаю только об одном – как бы мне добраться до дома, до постели и поэтому я прошу – поручи мне вместе с Бертом вести новое дело.

– Ничего такого.

– И чего ты собираешься этим добиться?

– Хорошо, Абнер. У вас есть личные враги или конкуренты?

– Я и сам не знаю.

– Способных на такое нет.

– Я решительный противник шоковой терапии, – сказал Бернс. – Эта женщина, Закс, была убита самым жестоким образом, и это только будет напоминать Берту о...

– Вы не волочитесь за чьей-нибудь женой, сестрой или кузиной?

– Да причем тут терапия! – возразил устало Карелла. – Я просто хочу поработать вместе с ним. Мне хочется, чтобы он понял, что в этом дурацком участке есть еще люди, которые продолжают думать, что он приличный парень. Послушай, Пит, я и в самом деле очень устал и совсем не хочу продолжать спор на эту тему, честное слово. Если ты собираешься переводить Берта в другой участок – это твое дело. Хватит с меня споров. Но все-таки я хотел бы, чтобы ты прямо сейчас сказал мне, согласен ты на мое предложение или нет?

– Ладно, бери его, – сказал Бернс.

– Я счастливо женат.

– Вот и спасибо, – ответил Карелла и сразу же направился к двери. – Спокойной ночи, – сказал он, обернувшись в дверях, и вышел.

– Вы не получали угроз по телефону или писем с угрозами?

– Никогда.

Глава 2

Бывает иногда так, что при начале нового дела тебе кажется, будто у тебя на руках одни сплошные козыри.

– Может кто-то хотеть помешать вашей профессиональной деятельности?

Именно так началось и это дело, когда в понедельник утром Стив Карелла в сопровождении Берта Клинга прибыл к дому на Стаффорд-Плейс для допроса лифтера.

– Ни один человек.

Лифтеру этому было около семидесяти лет, но он все еще отличался отменнейшим здоровьем, держался совершенно прямо и фигурой своей и ростом походил даже чем-то на Кареллу. Но при этом у него был только один глаз, за что его и называли Циклопом, – и это было, пожалуй, единственным, что могло вызвать сомнение в его показаниях как свидетеля. Однако он привычно и охотно объяснил, что глаз свой он потерял еще во время Первой мировой войны. Он явно гордился и героически потерянным глазом, и связанным с этим прозвищем Циклоп. Его сохранившийся глаз сиял такой ясной и проникающей чистотой, что, казалось, в нем виден был также и живой ум бодрого ветерана. Он внимательно выслушал все вопросы, которые задавали ему попеременно оба детектива.

– Конечно же, это я подымал его наверх в лифте, – сказал он в ответ.

– Не было ли у вас в последнее время споров с семьями, которым вы оказывали похоронные услуги?

– Значит, это вы доставили мужчину в квартиру миссис Закс вечером в пятницу? – уточнил еще раз Карелла.

– Совершенно верно.

– Нет.

– И в котором часу это было?

Циклоп задумался на минуту. Он носил черную повязку на пустой глазнице и поэтому несколько смахивал на пирата, наряженного в форму лифтера, да вдобавок еще и совершенно лысого.

– Не донимали ли вы кого-нибудь настойчивыми требованиями оплатить счета?

– Кажется, тогда было девять часов или половина десятого.

– А потом этот мужчина вместе с вами спускался вниз, да?

– Нет.

– Нет.

– А что вы скажете о ваших служащих? Как у вас с ними?

– А в котором часу вы сменились?

– Я не покидал этого дома до восьми часов утра.

– Я работаю один, если не брать в расчет моих шоферов. У меня очень маленький бизнес.

– А с какого и до какого часа вы работаете, мистер Месснер?

– Кто-либо из водителей не просил о прибавке в последнее время?

– Мы тут работаем в три смены, – пояснил Циклоп. – Утренняя смена начинается в восемь и длится до четырех, а кладбищенская смена длится с полуночи до восьми утра.

– Нет. Лейтенант, зачем кому-то красть труп?

– Не знаю.

– Так в какой же смене были вы? – спросил Клинг.

– Неужели мертвых больше не уважают?

– В ночную, ее-то мы и называем кладбищенской. Вы просто случайно застали меня здесь. Меня должны были сменить через десять минут.

– Никогда и не уважали, Абнер. Еще что-нибудь украли? Кроме тела?

– Но если вы заступаете на смену с полуночи, то как же вы очутились здесь в девять часов вечера в пятницу?

– Ничего. Вы поможете мне?

– Мой напарник, которого я должен был сменять в двенадцать, заболел и попросил отпустить его домой. Смотритель дома позвонил мне и попросил прийти в этот день пораньше. Вот я и решил выручить напарника.

– Да, – ответил я.

– Тинке Закс эта ночь наверняка показалась длинной, – сказал Клинг.

Возможно, я схватил наживку слишком быстро.

– Верно. Но я-то, во всяком случае, вез в лифте этого парня часов в девять – половине десятого, а вниз он так и не спустился к тому моменту, когда мне нужно было сменяться с дежурства.

В нашем штате Уголовный кодекс кражу покойника рассматривает отдельно. Относящийся к данному вопросу раздел назван безыскусно, но вполне соответственно: «Похищение трупа». И вот что там говорится:

– Это было в восемь часов утра? – спросил Карелла.


«Раздел 2216. Тот, кто осуществит перемещение трупа человека, или любой его части, из могилы, склепа или любого иного места, где он был захоронен, или из того места, где он находился в ожидании похорон, без надлежащего законного разрешения, с целью продажи его, или с целью расчленения его, или с целью получения выкупа за возвращение его, или со злым умыслом, или беспричинно, получит наказание в виде заключения на срок до пяти лет, или наказание в виде штрафа до одной тысячи долларов, или оба наказания».


– Правильно.

Когда проберешься через лес слов, станет ясно, что закон довольно точно перечисляет все то, что законодатель считает допустимыми мотивами для похищения трупа. То есть любовь, деньги или безумие. Строго говоря, независимо от того, что говорят криминологи, у любого преступления могут быть только названные мотивы: любовь, деньги и безумие. В разделе 2216 безумие определяется терминологическими словами «беспричинно» и «с целью расчленения» – последние, видимо, перенеслись к нам из эпохи доктора Франкенштейна и ему подобных; в настоящее время поголовье безумных ученых весьма сократилось. Тем не менее в этом огромном городе, для которого я трудился на государственной службе, можно раскопать очень много клопов-шизофреников. И нельзя исключить такой вероятности, что какой-нибудь вредный клоп выскочил на секунду на поверхность, укусил и снова спрятался в пружинном матрасе. Если преступление совершил сумасшедший, то мне это неинтересно. Сдвинутые мне наскучили.

– А это обычно? – спросил Клинг.

– Что – обычно?

Любовь как мотив определяется в этом разделе простыми словами «злой умысел» – последний вместе со злобой и мстительностью составляет обратную сторону любви. Возможно, это был простой случай, когда кто-то, обиженный на семью усопшего, пожелал усугубить горе семьи, похитив покойника. Такое дело мне тоже неинтересно.

– Это обычно, что к Тинке Закс приезжали мужчины, которые поднимались к ней в квартиру в девять, половине десятого вечера и не спускались вниз до восьми утра.

Что касается денег, о них в разделе говорится в следующих выражениях: «с целью продажи его» и «с целью получения выкупа за возвращение его». Насколько мне было известно, на тот момент не существовало процветающего рынка трупов, и, хотя за мою практику я встречался с тремя-четырьмя похищениями людей, похитители ни разу не требовали выкупа за украденного покойника. По сути я ни разу за двадцать четыре года работы в полиции не сталкивался со случаем похищения тела, и именно поэтому, полагаю, я тотчас сказал Абнеру, что разыщу пропавшего мистера Гибсона.

Циклоп помигал своим единственным глазом.

– Но сколько я должен вам заплатить? – спросил Абнер. – За то, чтобы тело снова оказалось у меня завтра к десяти утра?

– Я не люблю разговаривать о мертвых, – сказал он.

– Почему к десяти? – удивился я.

– А мы пришли сюда именно ради того, чтобы поговорить с вами о мертвых, – возразил ему Клинг. – И о тех живых, которые навещают этих мертвых. Я задал вам простой и понятный вопрос и ожидаю услышать на него прямой и ясный ответ. Имела Тинка Закс обыкновение принимать гостей мужского пола и оставлять их у себя на всю ночь?

– В десять придут его близкие. Мне надо подготовить покойника.

Циклоп снова замигал своим глазом.

Я не знал, что сказать по поводу гонорара. В нашем городе частному детективу не нужна лицензия, если он не выставляет счета за свои услуги. В конце концов, закон не запрещает быть бесплатным сыщиком. Четверо моих предыдущих клиентов щедро отблагодарили меня за раскрытые дела. Честно говоря, я чувствовал, что оправданно получаю подарки – в качестве компенсации за разочарование, что снова раскрыл очередное дело. Мог ли я сказать Абнеру, что мне для счастья нужно не найти тела мистера Гибсона? Мог ли я сказать ему, что если не справлюсь, то не приму никакого вознаграждения, а, напротив, сам поведу его в лучший ресторан у нас в городе, и мы до рассвета будем пить шампанское, поднимая тосты за превосходство мозгов преступника?

– Полегче на поворотах, парень, – сказал он. – Иначе ты тут так меня запугаешь, что я сбегу от тебя в кабину лифта.

– У меня нет разрешения выставлять счет, – сказал я. – Давайте просто надеяться на лучшее.

Карелла счет необходимым рассмеяться этой немудреной шутке и тем самым хоть немного разрядить атмосферу. Циклоп с готовностью улыбнулся человеку, оценившему по достоинству его юмор.

И, воодушевленный, я приступил к делу.

– Вы же понимаете, как это в жизни бывает, не правда ли? – сказал он, обращаясь к Карелле. – То, что миссис Закс делала у себя в квартире – это ее личное дело и никого не касается.

– Разумеется, – живо подтвердил Карелла. – Мой напарник, как я полагаю, просто удивился, что у вас в связи с этим не возникло никаких подозрений. Ведь человек этот так и не спустился вниз. Вот, собственно, и все.

Глава 2

– Ох, – Циклоп задумался, а потом вдруг признался: – Да, видите ли, я просто и вовсе об этом не думал.

Узкий переулок отделял заднюю сторону морга Абнера от глухой кирпичной стены многоквартирного дома. Одним концом этот переулок выходил на Хэннеси-стрит, всего в нескольких сотнях футов от взломанной двери, а второй его конец был тупиком, он упирался в другую стену. И в ней была дверь, а еще светилось несколько окон на первом этаже. Я подошел и постучал.

– Значит, для нее это было обычным делом, правильно? – спросил Клинг.

– Я не сказал, что это было для нее обычным делом, как не говорю и того, что это необычно. Единственное, что я могу по этому поводу, сказать, так это то, что если женщине исполнился уже тридцать один год и она желает при этом пригласить к себе в квартиру мужчину, то не мне указывать ей, сколько он там должен пробыть у нее – целый день или целую ночь – это ее личное дело, не имеющее никакого касательства ко мне, сынок.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Да, я прекрасно вас понимаю, – сказал Клинг.

– Полиция, – ответил я. Это было ложью, но я не вижу вреда во лжи, если она облегчает мне жизнь. Я услышал, как поворачивается ключ в замке. Дверь открылась. За ней стояла женщина – чуть старше сорока, распущенного вида брюнетка в мужском шерстяном банном халате с завязанным поясом и закатанными рукавами.

– Вот и славно, – сказал Циклоп и кивнул.

– Что это у вас? – спросила она. Рассмотрев мой золотой полицейский значок, она кивнула.

– Фактически, – сказал Карелла, – парню этому совсем не обязательно было спускаться на лифте, правда? Он ведь мог выбраться через чердак на крышу и перебраться по ней на другой дом.

– Можно войти? – в свою очередь спросил я.

– Конечно, – тут же согласился Циклоп. – Я говорю только о том, что ни я, ни кто-нибудь другой из работающих в этом доме не должен рассуждать на тему о том, что делают пришедшие к кому-то гости и на сколько они остаются, так же точно, как не касается нас и то, покидают они дом через парадный или черный ход. Да пусть они себе хоть в окно выпрыгивают, нам до этого нет никакого дела. Ты закрываешь за собой дверь квартиры, и никто не должен совать в это носа. Я придерживаюсь именно такой позиции.

Она оглядела меня сверху донизу.

– Должен сказать, что я и сам считаю такую позицию правильной, – сказал Карелла.