— Не знаю.

— Во что была одета Ева?

— Не знаю. Она была укрыта покрывалом.

— Но Эмили в кровати не было?

— Нет.

— Когда именно вы направились в комнату, где спали девочки?

— После.

— После чего?

— После Морин.

— Зачем вы пошли в комнату девочек?

— Морин была мертва. Я хотел…

— Да?

— Я пошел повидаться с девочками.

— Вы по-прежнему держали в руке нож?

— Что?

— Нож. Был ли он…

— Да.

— …по-прежнему у вас в руке?

— Да.

— Вы все еще держали в руке нож?

— Да, я… по-прежнему держал его в руке.

— Итак, вы зашли в комнату к девочкам с ножом в руке.

— Да.

— Что вы сделали потом?

— Я заколол и девочек.

— Которой из девочек вы первой нанесли удар?

— Эмили. Она как раз стояла в дверях.

— Она встала с кровати и стояла в дверях, так?

— Она… да. Да, все так.

— Вы что-нибудь ей сказали?

— Нет.

— Сколько вы ей нанесли ударов?

— Много. Должно быть, много.

— Она кричала?

— Не помню.

— Что вы сделали потом?

— Я подошел к кровати, где спала Ева. У стенки. И ее тоже заколол.

— Через покрывало?

— Через.

— А потом?

— Ушел.

— Вы сказали, что обнимали свою сестру…

— Что?

— …Эмили. Вы сказали, что обнимали…

— Да, должно быть, это… это было… наверное, после того, как я заколол Еву, я… Когда выходил из комнаты, я… Эмили лежала на полу в дверях, и я… обнял ее, я… Опустился рядом с ней на колени и просто… обнял ее, и мне кажется, я плакал, мне кажется, я не переставал плакать. Потому что все было так чертовски печально… Так печально!..

— Что вы делали потом? После того, как обнимали Эмили?

— Я осторожно положил ее… Я опустил ее… снова на пол и ушел из дома.

— Через входную дверь?

— Нет.

— Вы не ушли той же дорогой, что пришли?

— Нет.

— Почему?

— У меня была кровь на одежде.

— Каким путем вы ушли?

— Через боковую дверь. Я запер ее за собой.

— Каким образом?

— Нажал и повернул кнопку на дверной ручке.

— Хорошо, вы вышли через боковую дверь, и куда отправились? Можете описать свой маршрут?

— Я пошел на запад по направлению к пляжу.

— Вы все еще держали в руке нож?

— Я… не помню.

— Вы можете сказать мне, где сейчас этот нож?

— Не знаю.

— Вы не знаете, куда подевался нож?

— Нет.

— А вы не оставили его в доме?

— Не помню.

— Может быть, выбросили где-нибудь в окрестностях?

— Не помню.

— Когда вы вышли из дома, вы случайно не направились к заливчику?

— Нет.

— И нигде рядом с заливчиком не проходили?

— Нет.

— Итак, вы не могли бросить нож в воду где-нибудь позади дома?

— Я не помню.

— Но вы точно помните, что не подходили к заливчику?

— Точно.

— Вы вышли из дома…

— Да. Обошел его и направился по Джакаранда-Драйв к пляжу.

— Нож все еще был у вас в руке?

— Наверное.

— Что вы сделали потом?

— Это частная собственность, которая принадлежит… Это боковая дорога к пляжу, она принадлежит людям, которые живут на этом участке. Частная дорога. При въезде поперек висит цепь. Я перелез через нее и пошел дальше через сосновый бор…

— Все еще держа в руке нож?

— Не помню.

— Продолжайте.

— Я вышел на пляж. Дорога выходит прямо на пляж…

— Да?

— …и некоторое время шел по пляжу.

— Все еще держа в руке нож?

— Дайте вспомнить…

— Не торопитесь.

— Должно быть, я бросил его в воду.

— В залив?

— Да. Пока я бродил, швырнул в залив.

— А потом?

— Я упал на песок и начал плакать. Немного погодя я поднялся и побрел обратно к сосновому бору. Там маленькая беседка прямо рядом с пляжем — ее построила ассоциация. Там стоит стол с лавочками по бокам. Я залез на стол и вытянулся, закинул руки за голову. Наверное, я собирался поспать. Я еще не осознал, что случилось. У меня не было никакого представления о том, что делать дальше.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… Морин мертвая. И девочки. Я не знал, то ли мне… пойти в полицию и рассказать обо всем, то ли… просто подождать и посмотреть, как все обернется. Я не хотел идти в полицию, я боялся, что они меня изобьют или…

— Но ведь никто здесь не оскорбил вас, не…

— Нет-нет.

— …унизил.

— Нет, все отнеслись… Просто наслушаешься рассказов про полицию… А это… я думал, они могли бы… знаете… подумать, что я… знаете… что-нибудь сделал с… Морин.

— Что вы подразумеваете под «что-нибудь сделал»?

— Ну, вы же знаете?

— Не могли бы вы все-таки объяснить, что имеете в виду?

— Вы же сами знаете?

— Я в этом не уверен.

— Вы же знаете, она в одной ночной рубашке и все такое.

— Да, и что же?

— У полиции могла возникнуть идея, что я с ней что-то сделал. Ну, например, знаете, приставал к ней или что-нибудь еще?

— А вы приставали?

— Нет, сэр. Нет, что вы.

— Тем не менее, вы держали ее в своих объятиях? Вы обнимали ее?

— Да, но я не… знаете… я не делал… я не делал того, о чем могла подумать полиция, если бы я… если бы я пошел к ним и рассказал… рассказал им… о том, что произошло.

— Вы обнимали и Эмили, не так ли?

— Да, но я не…

— Продолжайте. Я слушаю.

— Ничего ей не сделал.

— Но вы боялись, что полиция может подумать, что вы с ней тоже что-нибудь сделали?

— Это верно.

— В сексуальном смысле?

— Да.

— Но вы этим не занимались?

— Нет, сэр, нет, что вы!

— Ни с Эмили, ни с Морин?

— Она была… знаете… ее ночная рубашка была изодрана в клочья.

— Рубашка Морин?

— Да, но я ничего не сделал, клянусь Богом.

— А причина, по которой вы не сразу пошли в полицию…

— Там могли подумать, что я что-нибудь сделал с ней.

— Вы боялись, что они могут подумать, будто вы сексуально обесчестили ее?

— Да.

— Морин?

— Да.

— И что они изобьют вас, если обнаружат это?

— Да. Если они только подумают, что я это сделал, понимаете?

— Мистер Парчейз, почему вы убили Морин?

— Я не знаю.

— Почему вы убили Эмили?

— Не знаю.

— А Еву?

— Не знаю.

— Мистер Парчейз, я обязан перемотать магнитофонную ленту, отпечатать ваши показания на бумаге, и нужно, чтобы вы их внимательно прочитали, перед тем как подписать. При этом, если хотите что-нибудь добавить к своим показаниями или убрать, это ваше право. А пока что я еще не выключаю магнитофон. Не хотите ли что-нибудь добавить к своим показаниям?

— Ничего.

— Тогда пока все, — подвел итог Юренберг.

Глава 8

Когда мы с Джейми вернулись ко мне в контору, было около половины второго. Я был голоден, но у меня не было никакого желания завтракать с ним. Поэтому я промолчал. Его горе перестало быть личным и переросло в общечеловеческую трагедию. Мне нечего было ему сказать. По крайней мере, пока. Я вышел из машины и направился к тому месту, где он поставил свою. Он сразу же начал говорить о Майкле, а у меня появилось то же чувство, что и в два часа прошлой ночью в баре — что он разговаривает с самим собой, принимая мои кивки или возражения только как ремарки, сообщающие выразительность его монологу.

— Мне казалось, что он все это уже пережил, — рассказывал он. — Не далее как в прошлый вторник они с Морин сидели на кухне и разговаривали. По-настоящему сердечная беседа. Обсуждали то, что я прекратил выплату алиментов, планировали его возвращение в школу… Они готовы были разговаривать хоть до утра, если бы я не напомнил им о том, что собираюсь лечь и что у меня завтра трудный день.

«Завтра» — означало «среда». И Джейми, вне всякого сомнения, предстоял день в коттедже на берегу залива. Несмотря на это, в ночь со вторника на среду его сын Майкл сидел на кухне и сердечно беседовал с Морин. Как-то все это совсем не вязалось с представлением о человеке, который пять дней спустя, сидя за тем же самым столом, схватит нож.

— Знаешь, на нем это отразилось тяжелей всего, — сказал Джейми. — Ему было всего десять, когда я расстался с Бетти. Понадобилось полтора года, чтобы прийти к соглашению: она все время создавала трудности. — Он открыл дверь и залез внутрь. — Но знаешь, — продолжал он, — я на самом деле был уверен, что он все уже пережил. В сентябре приехал сюда, поступил во Флориде в университет… Ну хорошо, в январе его исключили, но я искренне полагал, что он собирался возобновить учебу. Думал, что он снова… начал меня уважать. Любить.

Джейми покачал головой. На меня он не смотрел. Его руки лежали на рулевом колесе, а сам он уставился сквозь ветровое стекло на ослепительно белую стену, окружавшую комплекс конторских зданий.

— И вот сегодня днем, один на один в кабинете, я спросил у него: «Майкл, зачем ты это сделал? Майкл, ради всего святого, чего ради ты это сделал?» А он взглянул на меня и сказал: «Это твоя вина, папа, это из-за тебя», — и вот тогда я обозвал его сукиным сыном, паршивым сукиным сыном и схватил его за горло. Потому что он… как бы вернулся в прошлое, понимаешь? Ему опять было десять лет, и он снова обвинял меня, только на этот раз обвинял меня в чудовищном преступлении, которое совершил сам. Он так и сказал, что это моя вина, что все из-за меня!.. Мэтт, я… хотел прикончить его. Я готов был его растерзать. Если бы не вмешался Юренберг, я бы его убил! Да простит меня Бог, но я бы это сделал.

Как только я ступил на порог конторы, Синтия тут же обрадовала.

— Приходил Галатье, — доложила она.

— По-моему, я просил тебя отменить встречу.

— Я так и сделала. А он все равно взял и приперся.

— Ладно, свяжись с ним. Нет, погоди… Сначала закажи мне сандвич и бутылку пива, а уж потом позвони Галатье.

— С чем сандвич?

— Кусок ржаного хлеба с ветчиной, а вообще-то все равно — какой угодно…

— На твоем столе список телефонных звонков.

— Отлично, а где Фрэнк?

— В Федеральном суде. Окончание дела Келлермана.

— Поторопись с сандвичем. Просто умираю с голоду.

Я зашел в кабинет, снял пиджак и ослабил узел галстука. Пока я отсутствовал, накопилось около дюжины звонков, но только один был важный. Я предположил, что Фрэнк, наверное, с ним разобрался, потому что звонок этот имел прямое отношение к окончанию дела в Федеральном суде. Это звонила администрация банка с предложением снизить процентную ставку на четверть процента, и они готовы были пойти на дальнейшее снижение, если только мы сможем переделать документы до окончания дела. Позвонили в двенадцать тридцать, а слушание было назначено на час тридцать. Я снял трубку и позвонил Синтии.

— Я уже заказала, — откликнулась она. — Черный хлеб у них кончился, и я решила, что подойдет и белый.

— Отлично. Синтия, насчет этого звонка по поводу процентной ставки…

— Фрэнк продиктовал необходимые изменения, и я все отпечатала, перед тем как он уехал. Долговое обязательство, залог и заключение. Очень любезно со стороны банка, как ты думаешь?

— Да. Как только появится сандвич…

— Сразу же принесу…

— Кто видел Галатье, когда он был здесь?

— Карл предложил свою помощь, но тот отказался. Заявил, что не будет иметь никаких дел с рассыльным.

— Хорошо. Свяжись с ним, пожалуйста.

Минут через десять вошла Синтия, неся сандвич с ветчиной и пивом. Поглощая сандвич и запивая его пивом, я дописал для нее список лиц, которым нужно позвонить — начиная с миссис Джоан Раал, которой следовало сообщить, что мы разделаемся с этим лунатиком Галатье завтра утром, и кончая Луисом Камарго, при обретавшим многоквартирный дом, который был осмотрен инженером-строителем. Инженер звонил, когда я отсутствовал, и сообщил, что бойлер и система электроснабжения находятся в неудовлетворительном состоянии. Я хотел, чтобы Синтия выяснила у Луиса, остается ли в силе намерение купить дом или же он будет настаивать, чтобы сначала за счет продавца был произведен ремонт.

— Это все? — спросила Синтия.

— Да. Через несколько минут я ухожу. Возможно, вернусь, но не уверен.

— Можно будет с тобой связаться?

— Нельзя, — ответил я. — Буду на борту катера.

Солнечные лучи косо падали на водную гладь и, отражаясь от выкрашенных в белый цвет свай и эллингов, слепили глаза. На одной из свай прихорашивался пеликан. Когда он изгибал шею, становился похожим на соусник.

Я обогнул ресторан и зашагал вдоль пришвартованных катеров. «Широкий рог» стоял четвертым в линии кормой к причалу, и на его транце[14] сверкало название катера. Длиной примерно в сорок пять футов, возможно, лет пятнадцать в эксплуатации. Солидное судно для прибрежных вод — этот «Широкий рог» с голубым деревянным корпусом и белой надстройкой. Я прошел полпути вверх по сходням, остановился не доходя рулевой рубки и позвал:

— Мисс Шеллман?

— Кто там? — отозвался девичий голос.

— Мэттью Хоуп, — ответил я. Последовало молчание. Вода плескалась у борта катера. — Я бы хотел поговорить с вами о Майкле Парчейзе. — Опять тишина. На другом берегу бухты в мангровых зарослях пронзительно закричала птица, тут же отозвалась другая, и снова все смолкло. На другом конце причала ловил рыбу мужчина в ярко-красных плавках. На поясе у него висел нож. Я вспомнил о ноже, которым была убита Морин и двое детей и который потом Майкл зашвырнул в воды Мексиканского залива. Я ждал.

— Мэттью Хоуп? — рассеянно проговорила девушка.

— Адвокат доктора Парчейза.

Снова молчание.

— Поднимитесь на борт, — наконец пригласила она. — Я на носовой палубе.

Я поднялся на борт и прошел по узкому проходу мимо рулевой рубки. Лиза Шеллман лежала ничком на надувном матрасе голубого цвета, повернув лицо в левую сторону и закрыв глаза. Мне был виден только ее профиль. Тонкий нос слегка вздернут, полная нижняя губа усыпана бисеринками пота, резко очерченная линия скулы уходит в копну светлых волос. На ней был белый лифчик с расстегнутыми бретельками. Спина коричневого цвета блестела от крема. Мягкая линия подбородка переходила в стройную шею и плечи, а те — в спину, сужавшуюся к талии. Обрезанные джинсы голубого цвета облегали торс, едва прикрывая зад.

— Мисс Шеллман? — осведомился я.

— Можете дальше не продолжать, — проговорила она. Ее глаза были по-прежнему закрыты, а лицо все так же повернуто в профиль. — Доктор Парчейз хочет, чтобы ему вернули катер, правильно?

— Нет. Майкл в беде.

Один глаз приоткрылся. Светло-голубой на темно-синем фоне матраса.

— Что вы подразумеваете под словом «беда»? — спросила она.

— Он в тюрьме.

— За что?

— По обвинению в убийстве.

Она резко села на матрасе, скрестив ноги, лицом ко мне, одной рукой придерживая лифчик. Ее лицо Фрэнк почти наверняка отнес бы к лисьим. Худое и вытянутое, для юных лиц не старше восемнадцати слегка жестковатое. Голубые глаза и длинные светлые ресницы. Курчавые светлые волосы облегали ее голову подобно вязаной шерстяной шапочке. Она молча уставилась на меня.

— Да, — сказал я.

— Кого? Что вы!.. Кого же он мог убить?

— Свою мачеху и ее двух…

— Боже! — воскликнула Лиза и резко встала на ноги. Повернувшись ко мне спиной, она быстро завязала бретельки лифчика, а потом потянулась за кожаной сумочкой коричневого цвета, лежавшей на палубе возле вентилятора по правому борту. Она расстегнула сумочку и стала нервно рыться в ней. У нее тряслись руки, когда она вытаскивала сигарету, подносила ее ко рту и зажигала спичку. Обгорелую спичку она бросила за борт. Вдалеке, к востоку, в бухту энергично входила моторная парусная шлюпка с убранными парусами. Она прошла рядом с носом нашего катера, рассекая воду своим форштевнем.

— Расскажите, что произошло, — попросила Лиза.

— Я уже сказал. Майкл сознался в убийстве…

— Чушь собачья.

— Почему?

— Майкл? Он бы не смог, — заявила она. — Да он и мухи не обидит.

— Вы с ним давно знакомы?

— Месяца два. Живу с ним с января. Приехала на рождественские каникулы и решила остаться.

— Сколько вам лет, Лиза?

— Семнадцать.

— Где вы жили, перед тем как встретились с Майклом?

— С матерью. Мои родители разведены, — сказала она.

— Где живет мать?

— В Коннектикуте.

— А отец?

— В Нью-Йорке.

— Им известно, где вы находитесь? — спросил я.

— Конечно, известно, — ответила она и выбросила сигарету за борт. Сигарета зашипела, упав в воду. Невдалеке от нас шлюпка уже подходила к причалу, и женщина, одетая в бикини оранжевого цвета, готовилась к швартовке.

— Майкл рассказал полиции, будто он нуждался в деньгах, — сказал я. — На ремонт катера. Вам что-нибудь об этом известно?

— Он, вероятно, говорил об утечке масла.

— Да, так что там случилось?

— У нас подтекает масло в цилиндрах. Майкл сначала заметил это по манометру — давление постоянно падало. Потом проверил уровень, добавил масла, но уровень все равно падал. Устранить неисправность не так-то просто. Придется вытаскивать двигатель, ставить на опору, менять прокладку, а может быть, и крышку блока цилиндров… По приблизительной оценке ремонт обойдется в шестьсот долларов. Это больше, чем мы оба зарабатываем за месяц.

— Где вы работаете?

— В супермаркете на Кросс-ривер. Кассиром.

— А Майкл?

— Помощником официанта у Леонардо.

— Он работал вчера?

— Нет. Воскресенье у него выходной.

— Значит, он был на катере?

— Да.

— Весь день?

— Нет, поздно вечером ушел.

— Куда?

— Не знаю.

— Вы его спрашивали?

— Да. Он сказал только, что скоро вернется.

— В какое время это было?

— Сразу после того, как ему позвонили. Должно быть, в…

— Что за телефонный звонок?

— Не знаю. Кто-то звонил.

— Сюда, на катер? Здесь есть телефон?

— Нет, в кабинет начальника порта. Он всегда зовет нас к телефону, если только не слишком поздно.

— В какое время это было?

— Около одиннадцати тридцати.

— А кто все-таки звонил?

— Я не знаю.

— Вы спрашивали Майкла?

— Да.

— И что он ответил?

— Сказал, что это неважно. Потом он спустился в каюту, взял свой бумажник и снова поднялся на палубу. И тут я спросила, куда он идет, а он ответил, что скоро вернется.

— Когда пришел начальник порта позвать его к телефону… он не сказал, кто звонит?

— Он просто сказал: «Тебя к телефону, Майкл». Он очень хорошо относится к Майклу и никогда в это не поверит. Просто не поверит, и все.

— Вы были встревожены, когда Майкл не вернулся?

— Нет, не была. Понимаете, я не думала, что с ним что-нибудь случилось. Я решила, возможно, что он встретил девушку, понимаете, и остался у нее на ночь. Так я и подумала. Потому что, видите ли, у нас с ним такое соглашение, что если я встречу парня, с которым захочу поближе познакомиться, я вправе это сделать, и то же самое у него — я имею в виду, с девушкой. Я могу покинуть этот катер, когда захочу. Просто упаковать вещи и уйти. Такая у нас договоренность.

— Кто обычно платит за содержание и техническое обслуживание катера?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Если что-то неладно с катером, кто платит за ремонт — Майкл или его отец?

— Ну, наверное, как правило, Майкл. Вообще-то я не знаю. Никогда не задавалась таким вопросом. Но Майкл всем занимается: заливает топливо, платит за стоянку, это обходится в два пятьдесят за фут длины плюс шестьдесят пять за электричество. За месяц набегает сто восемьдесят пять долларов или что-то вроде этого. Мелкий ремонт Майкл выполняет сам, но с утечкой масла ему одному не справиться, так что, я думаю, он попросил бы отца оплатить этот ремонт, если вы это хотите знать.

— Но он не говорил, что отправится туда взять денег в долг?

— Может быть, и говорил. Он очень гордый. Его отец считает Майкла жалкой пародией на хиппи. Это потому, что Майкл еще не нашел себя, понимаете. Но он очень гордый, и я могу представить, что он брал бы деньги в долг, а не в качестве подарка. Я знаю, Майкла очень беспокоило, что он живет на катере бесплатно и что это не позволяет ему свободно пользоваться судном, понимаете? Он все толковал, что хочет купить собственный катер. Но между тем, видите ли, его отец никогда не пользовался катером. У Морин морская болезнь началась бы уже в бухте, а что уж говорить об открытом море. Поэтому он предложил катер Майклу в качестве жилья, и Майкл согласился. — Лиза пожала плечами. — Но я точно знаю, что это его беспокоило. Потому что они ссорились. Майкл вовсе не бездельник, просто у него сейчас трудности с поисками своего места в жизни; действительно, он подумывал о возобновлении учебы, я думаю, он серьезно собирался вернуться в университет. Вот это вам следует знать, потому что… Я хочу сказать, как он мог ее убить? Зачем ему ее убивать?

— Извините, я вас не понимаю.

— Ну, именно Морин поддерживала его в стремлении вернуться к учебе. Я хочу сказать, лично мне все равно, будет он учиться или нет, лишь бы он был счастлив. Но Морин была единственной, кто все время толковал о его будущем и беспокоился о том, не хочет ли он всю жизнь оставаться помощником официанта. Они прекрасно ладили, он ее очень уважал, на самом деле. Но в то же время, понимаете, он чувствовал себя виноватым в том, что поддерживает отношения с Морин, с которой было легче, чем с родной матерью. Майклу трудно было откровенничать с родителями после всего…

— Что вы хотите сказать? После чего?

— Ну, вы же знаете, вся эта склока вокруг развода… Это было нелегко, можете мне поверить. Майклу было всего десять, когда его отец ушел из дому, двенадцать, когда тот в конце концов женился на Морин. Для подростка это всегда трудное время, не говоря уж о разводе. А его мать и не пыталась смягчить положение. Наоборот, она все время твердила детям, что их отец переспал с половиной женщин в городе, что Морин просто очередная шлюха, и все в таком роде. Что я хочу сказать — так это у Майкла были плохие отношения с отцом, и я не уверена, что его отец это забыл.

— Что значит «плохие отношения»?

— Ну, я вам уже говорила.

— Вы только сказали, что он очень переживал из-за развода.

— В общем, да-а, но… как в тот раз в Вирджинии. Вы, вероятно, об этом знаете…

— Нет. Расскажите.

— В общем, мать послала Майкла в военную школу…