— Может, мне следует предложить вам халат?

— Зачем? — ответила она вопросом на вопрос.

Я промолчал, вернулся в дом и прошел в спальню. В чулане я нашел халат Дейл, но решил не давать его Санни и вынес ей свое белое японское кимоно с поясом, расписанное спереди черными каракулями японских иероглифов. Когда я вернулся в гостиную, она стояла голая перед телевизором, ее глаза были устремлены на экран, а тело дрожало в голубом электронном свете.

— О, японское, это хорошо, — сказала она и взяла кимоно, но не проявила ни малейшего желания надеть его и продолжала смотреть на экран. — У вас есть что-нибудь выпить? — спросила она.

Ей было двадцать три года, она была настоящей женщиной, как юридически, так и физически, но я не мог отогнать чувство, что имею дело с несовершеннолетней и поступлю аморально, если приготовлю ей выпивку. На телеэкране полицейский подробно объяснял, как ему удалось добраться до кричавшей леди прежде, чем ей перерезали горло.

— Чего бы вы хотели? — спросил я.

— Джин, если есть. Напиток с джином.

— Со льдом?

— Да, пожалуйста.

По телевизору шла реклама остросюжетного фильма следующей недели.

— Будем смотреть? — спросил я.

Санни пожала плечами, я выключил телевизор и пошел к бару. Когда я снова обернулся к ней со стаканом в руке, она, все еще голая, разгуливала по гостиной, изучая обстановку, как государственный оценщик.

— Я хочу, чтобы вы надели кимоно, — сказал я и протянул ей напиток.

— О, расслабьтесь, — сказала она, — я не кусаюсь. Здесь чудесно. Вы обставляли дом сами?

— Нет, я снял его с обстановкой.

— Чудесно, — повторила она и кивнула. — Вы ничего не налили себе.

Я вернулся к бару и приготовил себе то, что мой компаньон Фрэнк называет «мартини моей тещи»: неразбавленный, очень крепкий и очень холодный.

— Ваше здоровье! — Санни подняла стакан.

— Ваше здоровье!

— М-м-м… хорошо.

— «Бифитер», — пояснил я.

— Хорошо, — повторила она.

— Почему вы не хотите надеть кимоно?

— Я ненавижу одежду, — ответила она, но поставила свой напиток на приставной столик у барселонского кресла, подняла кимоно и надела его. — В самый раз, — сказала она. — Вашей подруги?

— Нет, мое.

— Симпатичное, — одобрила она и завязала пояс.

Кимоно оказалось с более широким V-образным вырезом, чем я помнил, и довольно короткое для нее. Она взяла свой стакан и беспечно — а на самом деле вызывающе — села в барселонское кресло и сказала:

— Думаю, вам интересно, как я оказалась здесь.

— Ломаю голову, как вы нашли меня.

— Ваш номер есть в телефонной книге, адрес тоже. Я пыталась сначала позвонить, но никто не отвечал. — Она пожала плечами. — Я посчитала, что у меня есть шанс застать вас вечером, дорога сюда недолгая.

Я кивнул, она улыбнулась.

— Вам неприятно, что я здесь? — спросила она и сделала большой глоток.

— Зачем вы здесь?

— Я хочу поговорить с вами о Джеке.

— О брате или о друге?

— Моего друга зовут Джеки, — ответила она, — моего брата зовут Джек. — Она кивнула. — Точнее, звали. Ведь Джека больше нет, так? — Она снова кивнула. — Что вы думаете о нем? Я имею в виду Джеки.

— Я познакомился с ним сегодня днем. На ранчо. Я знаю, что вы были с ним в ту ночь, когда убили вашего брата.

— Да, мне пришлось рассказать обо всем полицейским, хоть это было и нелегко.

По той позе, в которой она сидела, никак нельзя было сказать, что она чем-то озабочена. Неожиданно я вспомнил изречение моего компаньона Фрэнка о полуодетой женщине. Я смотрел в сторону. Санни улыбнулась, словно поймала меня на чем-то, чего никак не ожидала от трясущегося старика.

— Мужчины очень смешны, — сказала она, — знаете, я действительно пришла сюда кое-что рассказать.

— Тогда говорите.

— Итак, вас не заинтересовало, где Джек достал эти сорок тысяч долларов?

— А вы знаете, где он их достал?

— У меня есть некоторые соображения. М-м-м, хорошо, — сказала она и приподняла стакан. — Знаете, мать осуждает мое пьянство. Она осуждает и моего друга, и мой язык, будь она проклята. Или вы уже знаете это?

— Где же, по-вашему, брат взял деньги? — спросил я. — Если допустить, что они были у него на самом деле.

— О, я думаю, они у него были, — сказала она. — Где же, по-вашему, он взял их?

— Сперва я подумал о наследстве, но кажется, это не…

— Нет, мой отец не оставил ему ни гроша. Мне тоже ничего. Все перешло к матери. — Она опустошила свой стакан и сказала: — Я бы не отказалась повторить.

Я взял стакан у нее из рук, она снова улыбнулась без всякой причины. Я наполнил стакан и принес ей.

— Спасибо, — поблагодарила она и, отхлебывая джин, спросила: — Что думает полиция о том, где брат взял деньги?

— Как вам известно, они не нашли никаких денег и никаких подтверждений о наличии сорока тысяч долларов.

— Хорошо, он дал этому фермеру четыре тысячи, правильно? — спросила она. — Во всяком случае, так сказала мать.

— Да, но нет необходимости…

— Что это за джин? Судя по вкусу, дорогой.

— Так и есть.

— Люблю дорогие вещи, — сказала она. — Так что думает полиция?

— Я не знаю, что они думают сейчас, — ответил я, — раньше они предполагали наркотики, но…

— Наркотики? — повторила она и рассмеялась. — Мой брат однажды застал меня за курением марихуаны и так отшлепал, что я неделю не могла сидеть. — Она, казалось, на мгновение задумалась, вспоминая тот случай. — Нет, наркотики, несомненно, отпадают. Кстати, а у вас ничего нет? Травки, я имею в виду?

— К сожалению, нет.

— Я бы привезла с собой, но я всегда боюсь возить ее в машине. Боюсь, что проеду на красный свет, а меня засадят в тюрьму за намерение продать наркотики, или как там у них это называется. Нет, Джек не так получил эти деньги… Они думают, что он был перевозчиком?

— Мы не вникали в это особенно глубоко.

— Отличный случай со смертельным исходом. Блестящая выдумка департамента мышиной полиции. Я вижу, Блум все расставил по местам, да? Каким способом во Флориде мог бы парень вроде Джека раздобыть сорок тысяч долларов? Наркотики. Ничего другого им и в голову не приходит. Но вы можете сказать своему другу Блуму, что мой брат не имел никаких дел с наркотиками. Никоим образом.

— Почему вы не скажете ему это сами? — спросил я. — В самом деле, если у вас есть какие-либо достоверные сведения о том, где ваш брат взял деньги…

— Мне не нравится разговаривать с полицейскими, и особенно не нравится разговаривать с детективом Блумом, — сказала она. — Он допрашивал меня и Джеки так, будто именно мы были убийцами или вроде того. Все, что мы делали, — это спали вместе, разве это преступление? Но Блум…

— Было совершено преступление. Вашего брата убили. Детектив Блум был…

— Детектив Блум испытывал от этого нездоровое наслаждение.

— Я очень сомневаюсь.

— Да? А зачем он хотел знать, где мы этим занимались, и в какое именно время, и все вплоть до того, что на мне было надето? Ваш друг — сексуальный маньяк. — Она опять улыбнулась.

— Мой друг полицейский, который выполняет свою работу, — спокойно пояснил я.

— Если он так рьяно выполняет свою работу, — возразила она, — почему он не узнал, где мой брат достал эти деньги? Вы думаете, его заинтересовало бы, если эти сорок тысяч были бы впутаны…

— Его именно это интересует. И если вы знаете, где ваш брат…

— Я не знаю. Я не говорила, что знаю. Я сказала, что у меня есть кое-какие соображения, вот и все.

— Тогда изложите их полиции.

— Нет. Вы были адвокатом моего брата, не так ли? И, как мне сказала мать, теперь вы представляете ее интересы, правильно?

— Да.

— Так с кем же мне говорить?

— Все, что вы рассказываете мне, я повторю Блуму, — предупредил я. — Если это имеет вообще какое-нибудь отношение к преступлению…

— Вы действительно такой круглый дурак, как кажетесь? — спросила она, опять улыбнувшись. — Любой, кого я знаю, был бы счастлив видеть меня разгуливающей абсолютно голой.

Я промолчал.

— Я была совсем голой, вы помните об этом, правда?

— Помню.

— Мне говорили, что восстановить в памяти важнее всего. Вы не против снова наполнить этот стакан?

— Зачем?

— Вкусный джин. Мне нравится.

— Это не означает, что вы должны опустошить всю бутылку.

— Я могу перепить вас в любое время, — сказала она, — я выросла на ранчо, мистер. Я провела с ковбоями больше времени… — Она не закончила фразу и протянула мне стакан. — Пожалуйста, — сказала она, надув губы, — ну пожалуйста, чуть-чуть.

Я взял стакан и налил в него немного джина. Она наблюдала за мной.

— Не будьте скрягой.

Я плеснул еще немного и подал ей стакан.

— Спасибо. — Она подняла стакан к свету. — Вы уверены, что можете пожертвовать этим? — Покачала головой и залпом выпила. — Так вот что я думаю… я думаю, что мой брат был вором.

— Ого!

— Что означает это «ого»? Означает ли, что вы считаете эту идею невероятной?

Судя по тому, как она запнулась на слове «невероятной», мне стало ясно, что ее речь, хотя в ней и не были пропущены слова, становилась слегка невнятной. Внезапно я подумал: интересно, как часто и как сильно напивалась мисс Санни Мак-Кинни? Ее стакан опять был почти пуст. Мне не нужна была пьяная двадцатитрехлетняя женщина. Или нужна?

Как-то давно в Чикаго, когда я был еще подростком, я пытался иметь дело с шестнадцатилетней девчонкой, пьяной настолько, что я без препятствий забрался в ее трусики. Она так спокойно отдавалась мне, что я почувствовал себя воришкой, шаря у нее под юбкой. Тогда моя семнадцатилетняя совесть не выдержала чувства стыда и вины, и я сбежал от искушения. Я так никогда и не узнал, была она на самом деле пьяна или притворялась, и сейчас я не знал, была ли действительно пьяна Санни, но она определенно была на пути к этому.

— Почему вы так смотрите на меня? — поинтересовалась она.

— Просто так.

— Есть причина. Я красивая девушка в просторном кимоно — вы знаете, кто написал «Распахнутое кимоно»?

— Кто?

— Сеймор Ха, — ответила она и улыбнулась. — Вы прикидываете, чем все это закончится, правда?

— Нет, я беспокоюсь, что вы напились.

— Об этом можете не беспокоиться. Позвольте мне восстановить для вас всю картину, хорошо? — сказала она, сделав в этот раз небольшую паузу перед словом «восстановить». — Моему брату Джеку нужны были сорок тысяч долларов, чтобы осуществить мечту всей жизни — стать проклятым фасолевым фермером…

— Это была его мечта?

— Я шучу. Кто знает, что было у него на уме или кто. Итак, прекрасно, он хотел приобрести ферму ломкой фасоли. Полагаю, это лучше, чем бросать деньги на ветер. Послушайте, неужели я все время должна выпрашивать у вас капельку джина? Санни хочет выпить, мистер Хоуп.

— Санни уже хороша, — сказал я.

Она ничего не ответила, резко поднялась с кресла, выставив гладкую загорелую ляжку из-под распахнувшегося кимоно, и направилась прямо к бару.

— Угощайся, Санни, — сказала она. — Спасибо, я выпью. — И непринужденно налила себе в стакан. — Вы смотрите на мой зад?

— Да.

— Я так и думала. — Она повернулась, улыбаясь, и добавила: — Ваше здоровье! На чем я остановилась?

— Вашему брату нужны были сорок тысяч долларов…

— Верно. Поэтому он решил достать их незаконным путем. Великому человеку приходят великие мысли. Теперь ему необходимо было найти что ограбить.

— Какой банк он выбрал?

— Нет, не банк, мистер Хоуп. Станете вы грабить банк, когда у вашей матери есть скотоводческое ранчо?

— Не понимаю вас.

— Коровы.

— Коровы? — повторил я.

— Да, сэр. Мой брат воровал коров.

— У вашей матери?

— Да, сэр, у моей матери.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знала об этом. Пока не начала сгонять их. Я гораздо сообразительнее, чем считает, как вам известно, моя мать.

Она отхлебнула, посмотрела на то, что осталось в стакане, и сказала:

— Я полагаю, вы знаете, что в октябре мы очень заняты. Вообще-то, с начала октября до середины ноября. Горячее время на любом ранчо. Обычно мы кладем быков на коров ранней весной…

— Кладете их на коров?

— Ну да, пускаем для размножения и отгоняем их летом. С февраля до июня быки делают свое дело. От зачатия до рождения проходит девять месяцев, как у человека. У нас есть телки, приносящие телят поздней осенью или в начале зимы — в зависимости от того, когда быки покрыли их. Это означает, что телят можно отнять от коровы…

— Отнять от коровы?

— Отучить. Когда телятам исполняется десять месяцев, мы отгоняем их на пастбища отдельно от коров, кормим неделю или десять дней, пока они отвыкнут от мамки и сами начнут есть траву. Это бывает обычно в октябре, иногда в ноябре. В это же время мы проводим проверку на беременность — моя мать показывала вам приспособление для этого?

— Да.

— Передний конец удерживает голову коровы в поднятом положении, пока мы вводим ей лекарство — это необходимая медицинская помощь. При этом используется большой шприц, но основная работа делается вручную, ветеринар здесь не нужен. Ветеринар работает на другом конце загона. Он держит длинный пластмассовый шланг и одновременно засовывает руку корове во влагалище — вам знакомо это слово, мистер Хоуп?

— Знакомо.

— Чтобы узнать, есть там зародыш теленка или нет. Мы рассчитываем на восьмидесятипятипроцентную беременность, примерно, конечно, но ориентируемся на эту цифру. Беременных коров мы снова возвращаем на пастбище, пустых отгоняем на другое пастбище для…

— Вы опять озадачили меня.

— Пустые коровы? Это те, которые не беременны. Мы продаем их, мистер Хоуп. Просто потому, что мы не можем дожидаться, когда они станут приносить телят каждый год. В октябре самая крупная продажа не только пустых коров, но и тех, которые готовы уйти.

— Уйти — куда?

— Это матери, которых называют «леди-телки», мистер Хоуп, нижний конец продовольственной цепочки. Следующее звено — заготовитель, покупатель, который приезжает на ранчо отбирать скот. Мы продаем ему одновременно пять-шесть сотен голов по частному договору. Он перегоняет телят на более богатые пастбища — с пшеницей, овсом, рожью, — какие есть. Мы продаем телят весом по четыреста пятьдесят — пятьсот фунтов, это почти что коровы. Часть из тех, что идут на продажу, — это перезимовавшие телята весом по шестьсот пятьдесят — семьсот фунтов. Мы продаем их всех по живому весу, взвешивая прямо в загонах до кормления. Цена колеблется в зависимости от спроса в момент продажи от нескольких долларов за фунт до пятидесяти пяти центов. Нынешняя цена на бычков составляет шестьдесят восемь центов за фунт. Далее заготовители откормят их на пару сотен фунтов и продадут следующему в цепочке, которого мы называем потребителем или переработчиком продукции.

— Что они делают?

— Держат в загонах, кормят из корыта пшеницей, соевыми бобами, витаминами. Каждый теленок прибавляет в весе еще несколько сотен фунтов. Затем их продают упаковщикам. В среднем бычок, попадающий на бойню, будет весить тысячу — тысячу двести фунтов. Упаковщик упакует бычка, отправит его мяснику, и он закончит свой путь на вашем столе в виде бифштекса. Бычок, конечно, а не мясник. Это конец продовольственной цепочки.

— Ну хорошо, — сказал я, — а что заставляет вас считать вашего брата…

— Потерпите секундочку, — перебила она. — Я сказала, что мы продаем пустых коров, когда выявляем их, как правило, по текущей цене мясного фарша около сорока центов за фунт. В то же время мы продаем некоторых коров, которые больше не годятся для производства потомства. Обычно им лет семь-восемь. Запомните, корова годится для производства потомства только в течение четырех лет, считая год, пока она теленок, следующий год — она годовалая телка, третий год она вынашивает теленка, затем семь или восемь месяцев она выкармливает его — почти четыре года. Это приносит значительный доход. Это бизнес, мистер Хоуп. Коровы не просто скот.

— Понимаю.

— Поэтому мы продаем пустых коров, или отработавших, или покалеченных, или коров с плохими глазами…

— С плохими глазами?

— Рак глаз. Покалеченные или с плохими глазами обычно идут на корм животным. Их продают производителям корма для собак и кошек или для цирка, если в городе есть цирк, — львы и тигры съедают много сырого мяса и не обращают внимания, есть на нем клеймо или нет. Улавливаете?

— Кажется, да.

— Отлично. Вечером перед взвешиванием и продажей мы загоняем в расщелину одно стадо. Вечером это сделать проще, чем на рассвете. В каждом стаде около двухсот голов. Из этих двухсот мы выявляем пятьдесят пустых — это двадцать процентов — и, может быть, еще десять бракованных, покалеченных и больных, которые идут на мясной фарш или на корм животным. Мы оставляем отобранных коров в расщелине, а хороших отгоняем в загоны. — Она замолчала, посмотрела в стакан, обнаружила, что он пуст, и пошла к бару, чтобы снова его наполнить, затем подняла стакан, выпила, на этот раз без всякого тоста, и сказала: — Я думаю, мой брат отбирал на продажу некоторых из этих коров.

— Что заставляет вас так думать?

— Как-то вечером в начале октября прошлого года был телефонный звонок — это было задолго до того, как Джек въехал в свою квартиру. Я знаю, что это было в среду вечером, потому что на следующий день, в четверг, приехал заготовитель посмотреть стадо, которое мы уже загнали. Я подошла внизу к параллельному аппарату. На одном конце линии был Джек, на другом — человек с испанским акцентом.

Она снова выпила. По моим подсчетам, она уже справилась с четырьмя стаканами и приканчивала пятый. Удивительно, как ей удавалось четко соображать с таким количеством алкоголя внутри.

— Мужчина с испанским акцентом спросил: «Сегодня ночью?» Джек ответил: «Да». Мужчина спросил: «Сколько?» Джек ответил: «Пятнадцать по тридцать». Мужчина спросил: «В то же время?» Джек сказал: «Да» — и повесил трубку.

— Что вы поняли из этого разговора?

— Ничего — в то время, но я припомнила этот разговор после того, как Джека убили.

— И как вы его расшифровываете?

— Я думаю, они договаривались о скоте. По-моему, Джек собирался совершить налет на расщелину, отобрать пятнадцать больных или пустых коров и продать их по тридцать центов за фунт живого веса.

— Этому мужчине с испанским акцентом?

— Да.

— У вашего скупщика мяса для животных испанский акцент?

— Нет, Ральф флоридец до мозга костей.

— Значит, это был кто-то другой.

— Кто-то, кто хотел бы купить скот в темноте без лишних вопросов.

— Ваш скот клеймен.

— Да, но это не имеет значения. Никто не собирается никому задавать вопрос о том, откуда эти коровы, их просто продают дальше по цепочке. В штате Флорида клеймения не требуется.

— Как вы находите тридцать центов за фунт?

— На десять центов меньше, чем цена мясного фарша или мяса для животных. Эти коровы были украдены, мистер Хоуп, — они должны были быть проданы по более низкой цене.

— А сколько весили эти коровы?

— Восемьсот — девятьсот фунтов каждая.

— То есть что-то около двухсот пятидесяти с коровы.

— Двухсот пятидесяти — трехсот, где-то так.

— Умножить на пятнадцать коров…

— Я считаю, что он имел прибыль примерно три-четыре тысячи долларов. Только с одного стада, запомните.

— А вы говорите, стад пять?

— Пять стад. Я думаю, Джек доил их все — извините за шутку.

— Так вы считаете, он отбирал из всех пяти стад…

— Верно, и обеспечивал себе около двадцати тысяч долларов.

— Как он угонял коров с ранчо?

— Он воровал всего пятнадцать за один раз. Ему нужно было только дождаться, пока все уснут, и затем отпереть юго-западные ворота у расщелины. Его испанский покупатель въезжал и увозил их на рынок в трейлере с погрузчиком.

— И никто их не видел?

— В два, три часа ночи? Возможно, Джек посылал Сэма наблюдать за другой дорогой.

— Сэма?

— Ватсона. Это наш прежний управляющий, которого угораздило подцепить что-то и окочуриться. Примерно в это же время Джек переехал в свою квартиру.

— Неужели ваша мать не замечала, что пропадает так много коров? Пятнадцать из каждого стада? Кто-нибудь их считает?

— Каждую весну и каждую осень. Но кто считает, мистер Хоуп?

— Кто?

— Управляющий. А если Джек платил ему…

— Подделывал счет?

— Безусловно. Вы думаете, кто-то мог знать? Мать видела, что стадо коров выгоняют на пастбище, вы думаете, она знала точно, сколько их там?

— Ну, это звучит…

— Это звучит убедительно, признайте.

— Кроме одного, — сказал я. — Двадцать тысяч долларов, а не сорок.

— Двадцать только в октябре, — сказала она. — А что, если он проделывал это в течение долгого времени? А что, если он стал заниматься этим сразу после смерти отца? Мать не могла отличить хвост от рогов, он мог украсть у нее все ранчо, так она вела дела.

— Вы говорите…

— Я говорю, отец умер два года назад, на праздники Четвертого июля, через неделю после дня рождения Джека. Вот так. Если Джек начал воровать с того момента, как отца не стало, то есть прихватил осеннее поголовье в том году и весеннее и осеннее в прошлом году, то он имел три раза по двадцать тысяч. Ну, может, немного меньше. Может, он начал с малого, по нескольку коров за один раз. Даже так сразу видно, каким образом он мог накопить сорок тысяч, не так ли?

— У вас здесь масса предположений, — сказал я.

— У полиции есть что-нибудь получше?

— Даже если он занимался воровством, как это объясняет его убийство? Кто, по-вашему, убил его?

— Этого я не знаю. Его испанский партнер? Грабитель, который обнаружил, что он держит кучу денег под матрацем? Кто знает? Дело в том, что если он участвовал в угоне скота, это уголовное преступление, мистер Хоуп, за него могут дать пять лет тюрьмы. Джек должен был столкнуться с рядом довольно грубых типов, он мог попасть в любую неприятность, вот что я говорю. Но оставим в покое мертвых.

— Опять предположения?

— Верно, предположения. Но воровство коров — это не предположение. Я точно слышала по телефону, как он договаривался с парнем, у которого испанский акцент, снизить цену ниже цены мяса для фарша. И я знаю, что он имел сорок тысяч баксов на покупку фасолевой фермы. Такое количество совпадений невозможно, мистер Хоуп, я уверена.

Надолго воцарилась тишина.

Она посмотрела на часы.

Она улыбалась, глядя поверх стакана.

— Есть ли в этом доме спальня? — спросила она.

— Две, — ответил я.

— Почему бы нам не воспользоваться одной из них?

Я посмотрел на нее.

— Вам ведь хочется, да? — спросила она.

Я продолжал смотреть на нее.

— Я ошибаюсь? — Она явно дразнила меня.

— Вы слишком много выпили. — Я пытался сопротивляться.

— Истина в вине.

Я взглянул на часы, и в этом была моя ошибка.

— Ночь только начинается, — сказала она.

— Санни, — возразил я, — если бы вы были трезвы…

— Я мертвецки трезва. — Она встала, развязала пояс и сбросила кимоно, так что оно свернулось на полу у ее ног в спутанный клубок черно-белых японских иероглифов, и положила руки на бедра. — Вы не считаете, что я мертвецки трезва?

В следующие несколько мгновений в моем мозгу пронеслась масса всяких мыслей, а она стояла нагая, положив руки на бедра и расставив ноги, с гордо поднятой головой. Ее широко открытые глаза вызывающе скользили от моего лица вниз, минуя грудь, живот и томительно задержались ниже талии, чтобы удостовериться в том, что она и так знала наверняка. Легкая недвусмысленная улыбка растянула ее губы, томные глаза поднялись вверх, чтобы встретиться с моими. О, я передумал так много за эти мгновения. Во-первых, я подумал, что она достаточно взрослая, чтобы сознавать, что делает, и еще я подумал, что, если она считает себя трезвой, кто я такой, чтобы сомневаться в ее словах? Мои мысли вернули меня в Чикаго на заднее сиденье отцовского «олдсмобиля», где шестнадцатилетняя девчонка Джой Паттерсон лежала на спине с закрытыми глазами, тяжело дыша, раскинув ноги, то ли действительно пьяная, то ли изображая пьяную, пока я исследовал резинки ее чулок и мягкие белые ляжки под ними. Когда моя рука наконец добралась до таинственного шелковистого кусочка, я опомнился, натянул на нее трусики и убрал руку, сказав себе с уверенностью, что, если Джой пьяна, это было бы изнасилование, а если она не пьяна, то мне не нравится такая любовь звездной августовской ночью, когда партнерша изображает из себя ягненка на жертвенном камне. А затем я внезапно подумал о Дейл О\'Брайен и вспомнил, что говорил с ней не более пяти часов назад (мои глаза снова обратились к часам, Санни посмотрела туда же).

— О, у нас еще есть время, — промурлыкала она.

Мне пришли на память слова Дейл о проститутке, и я почувствовал, что это все равно не поможет забыть ее, несмотря на ее любовь к другому. Забыть Дейл не значит заменить ее кем-то, забыть Дейл можно лишь полюбив другую. Санни Мак-Кинни старалась затащить меня туда, где она могла бы править. И я понял, что если поддаться ее требованиям, это будет повторением той ничем не закончившейся далекой чикагской ночи с Джой, то ли пьяной, то ли бесчувственной семидолларовой проституткой (столько я заплатил за бутылку спиртного, выпитую для уверенности на заднем сиденье отцовского автомобиля под звуки игравшей где-то на озере мандолины).

Итак, я стоял и смотрел на Санни, ни один из нас не двигался, глаза смотрели в глаза, карие в светло-голубые, мы оба знали о моей естественной мужской реакции, ее глаза снова скакнули вниз, чтобы убедиться еще раз, а я внезапно подумал о Чарли и Джефе и обо всех предложениях американских гангстеров, уверенных в своей неотразимости. Я оценил, какой ценный подарок делала мне Санни, но мне показалось, что он был таким же искренним, как кусок мяса в железном капкане, приготовленном для медведя, ищущего в лесу мед.

Мне совсем не хотелось, чтобы меня еще раз били о полированный стол, поэтому я взглянул на Санни в последний раз, повернулся, тяжело вздохнул и сказал:

— Будьте добры, оденьтесь.

Я почувствовал себя «хреново», как выражается моя дочь, но все же несколько лучше, чем после той ночи, когда Чарли и Джеф избили меня до потери сознания. Сам не знаю почему — я как-то не задумывался над этим, — но я даже не заметил, когда Санни вышла на террасу и молча оделась в лунном свете.

Теперь на ней была хлопчатобумажная широкая юбка, вязаная майка под цвет фиолетовой сумки и голубые тапочки. Она искала в сумке ключи от автомобиля, раздраженно перебирала косметические салфетки, смятые сигаретные пачки, палочки жевательной резинки, фиолетовый кожаный бумажник и наконец, найдя их, направилась к двери, но обернулась с порога и сказала совершенно серьезно:

— Вы голубой, да?

Не ожидая от меня ответа, она подошла к красному «порше». Автомобиль рванулся с диким ревом и чиркнул о край тротуара.

Я не знал, смеяться мне или плакать.

Глава 4

Я не говорил с Блумом до утра понедельника.

Еще в начале нашего знакомства я решил, что ему нужно рассказывать все известное мне, и как можно скорее, иначе невысказанное возвращалось, преследовало и беспокоило меня. Когда я позвонил в субботу ему в контору, мне ответили, что он уехал на уик-энд, и я не захотел надоедать ему дома. Откровенно говоря, я не знал, насколько заинтересуют полицию домыслы Санни о кражах скота, совершенных ее братом в сговоре с незнакомцем, имеющим испанский акцент, но Блуму, как мне казалось, следовало о них знать. Как он будет использовать эту информацию — его дело. В то же время я не хотел портить ему выходные и решил подождать до понедельника. Конечно, в разговоре с ним нельзя будет не рассказать о ночном визите Санни, но я вовсе не собирался упоминать о ее купании нагишом в моем бассейне и о ее последующем «скромном» предложении. Были вещи, о которых даже Блум не должен знать.

Первый вопрос, который он задал, был:

— А что она там делала?

— Ну… она плавала, — ответил я.

— В твоем бассейне? — уточнил он.

— Да, в моем.

— Ты имеешь в виду, что она специально приехала поплавать?

— Нет, но она плавала, когда я вернулся домой.

— Ты знал, что она собиралась приехать?

— Нет, это был сюрприз.

— Ты хочешь сказать, что она просто приходит с купальником и отправляется в твой бассейн?

— Нет, она была без купальника.

— О, она была нагишом, — уточнил Блум.

Очень трудно что-нибудь удержать в секрете от детектива Мориса Блума.

Я пересказал ему все, что она говорила мне.

— Все это время она была голая? — поинтересовался Блум.

— Нет, на ней было кимоно.

— Она очень красивая девушка, — задумчиво протянул Блум.

В телефонном разговоре возникла пауза, Блум не спрашивая, я не объяснял, мы оба были джентльменами.

— И как она думает, сколько коров он украл? — наконец спросил Блум.

— Пятнадцать за один раз.

— Из пяти стад?

— Совершенно верно.

— Сколько будет пять умножить на пятнадцать?

— Семьдесят пять.

— Значит, он мог красть семьдесят пять коров каждую весну и осень, так она сказала тебе?

— Примерно так.

— Это масса коров, Мэтью.

— Я не хотел бы, чтобы они все очутились в моей спальне, будь уверен.

— Есть ли у нее какие-либо соображения о том, кто такой этот испанец?

— Никаких.

— Хорошо, — сказал Блум, — если Джек действительно воровал коров, можно отбросить наркотики. Как источник денег, я имею в виду.

— Санни не думает, что он причастен к наркотикам. — И я рассказал о том, как брат отшлепал сестру, когда застал ее за курением марихуаны.

— Отшлепал старшую сестру, а? — удивился Блум.

— Так она сказала.

— Странно, — протянул Блум, — тебе не кажется?

— Возможно, — согласился я.

— Когда шлепают в шесть лет, это в порядке вещей, — сказал он, — когда шлепают в двадцать три года, это странно. Девушка не считает, что это странно?

— Она так не считала.

— Это обычные отношения между ними? Когда ее шлепают, я имею в виду?

— Не знаю.

Мне вдруг стало ясно, что мы с Блумом живем в разных мирах. В мире Блума было совершено убийство, и он хотел знать почему: ему не верилось, что двадцатилетний парень шлепает двадцатитрехлетнюю сестру, нужно было осмыслить и понять это. Об этом случае Санни упомянула только между прочим, и я сам в тот момент не придал этому значения. Но теперь, когда Блум заострил на нем внимание, факт и мне показался несколько странным, и я — как он минутой раньше — задался вопросом, было ли это обычным явлением в семье Мак-Кинни. Я подумал, что в своей повседневной работе Блум часто сталкивается с неестественными поступками, действиями и, возможно, мыслями. Как далеко за пределы неоспоримых фактов, с которыми он работал день и ночь с момента преступления, мог заглянуть его профессиональный взгляд? Какой немыслимый ужас он должен преодолевать в своей повседневной работе? Каким должен быть человек, постоянно имеющий дело с убийствами, изнасилованиями, гомосексуализмом, совращением малолетних, воровством, разбоем, вооруженными нападениями — этот список бесконечен, — чтобы этот мир, который он называет «обычным», не сломал его собственные нравственные устои? О чем разговаривал Блум с женой, когда они оставались одни? Я вдруг почувствовал, что совсем его не знаю.

— Спустил штанишки или как? — спросил он.

Вопрос по существу.

Это мир Блума.