Международный бьеннале в Венеции был похож на всемирную выставку ЭКСПО, но только без аттракционов, детей и веселья. Его устраивали раз в два года в большом парке Джардини, в стороне от главных туристических маршрутов. Существующие здания переоборудовались в национальные павильоны, где художники разных стран размещали свои экспозиции. Из павильона в павильон мигрировали толпы искушенных европейцев и американцев. Почти каждый нес в руке большой пакет с эмблемой бьеннале, набитый каталогами.

Они суетились, нервничали, что могут пропустить кого-нибудь или что-нибудь, беспокоились, что их не пригласят на нужный прием. Выставка работала несколько месяцев, но эксклюзивными считались только три первых дня после открытия. Потом экспозиции мог посмотреть каждый.

Со стороны четверка, наверное, производила впечатление двух влюбленных пар. Слева Маркарини и Слаттери, справа Кейт и Пассатта. Во всяком случае, смотреть на них было приятнее, чем на экспонаты выставки. Они переходили из павильона в павильон, и всюду было примерно одно и то же. Депрессия, уныние, мрачное смакование человеческих пороков. Огромные фотографии гениталий и трупов, расчлененные животные в формалине, головы и конечности отдельно, странные, перегруженные деталями инсталляции, смысл которых был совершенно непонятен, — все это резко контрастировало с красотами Венеции. Жутковатые, вызывающие чувство гадливости экспонаты окончательно испортили Кейт настроение.

Американский павильон был, разумеется, одним из самых больших, но впечатления не производил, поскольку был до отказа набит инсталляциями. По полу в беспорядке, без всякой внятной системы разбросаны коллажи и скульптуры, созданные из предметов, найденных большей частью на помойках. Понять, где кончается одна вещь и начинается другая, было совершенно невозможно. Работы Уилли выгодно отличались от других экспонатов не только высоким качеством, но также и тем, что висели на стене, как обычные картины. В данный момент перед ними стояла небольшая группа. Пояснения давал Рафаэль Перес.

— Уилли Хандли — Один из наших самых одаренных молодых художников, — сказал он.

Кейт увидела Уилли. Он чуть ли не спрятался за колонну, а Перес настойчиво махал ему рукой. Тот наконец приблизился, поклонился и смущенно пробормотал:

— Спасибо.

— А он симпатичный, — сказала Слаттери.

— Разве ты его раньше не видела?

— Нет. Наверное, Уилли Хандли допрашивал тогда кто-то другой. Я имею в виду, по делу об убийстве Соланы.

На мгновение Кейт увидела Элену. Мертвую, на полу. На щеке написанный кровью автопортрет Пикассо. Живописец смерти сейчас здесь, может быть, совсем недалеко. Выжидает. Она пристально вгляделась в центральный проход. Остановишься перед каким-нибудь экспонатом, а он подкрадется сзади и перережет горло. Кейт вдруг стало так страшно, что она чуть не закричала.

— Что с тобой? — Слаттери проследила за ее взглядом. То же самое сделали и Пассатта с Маркарини. — Ты что-то увидела?

— Ничего, все в порядке. — Кейт улыбнулась и взяла Слаттери за руку. — Пошли. Я познакомлю тебя с Уилли.

Они перехватили его в тот момент, когда он отошел от Переса.

Кейт наклонилась к Уилли поцеловать в щеку.

— Твои картины в павильоне самые лучшие.

— Я бы принял это как похвалу, если бы здесь были выставлены еще какие-то картины. — Уилли избегал смотреть ей в глаза. — Я не знал, что ты здесь.

— Решилась в самый последний момент. Сейчас вот рада, что удалось вырваться. — Кейт поймала его взгляд. — Я горжусь тобой. Экспозиция действительно талантливая.

— Да, очень красиво, — подтвердила Слаттери.

Уилли с удивлением рассматривал странную новую подругу Кейт, совершенно нетипичную для ее круга. Подошел Перес. Поздоровался.

— Гордитесь своим мальчиком?

Кейт внимательно посмотрела на молодого хранителя музея. А может быть, это он? Мгновенно сработал полицейский инстинкт Слаттери. Почуяв что-то неладное, она нарочито лениво сунула руку в карман и сжала рукоятку пистолета. Кейт показала ей взглядом, что все в порядке. Перес взял Уилли за руку, приглашая вернуться к экспозиции.

— Я не могу весь день стоять перед своими картинами, — сказал он и быстро двинулся к инсталляции в небольшом зальчике, стены, пол и потолок которого были обклеены вырезками из порнографических журналов, где были изображены одни женщины. Поверху вырезки все были небрежно исписаны протестами против женщин и порнографии.

Слаттери обвела взглядом стены.

— Что-то я не вижу здесь твоей фотографии.

Кейт засмеялась, но в этот момент ее вдруг кто-то тронул за плечо. Она резко развернулась и толкнула мужчину. Он неловко попятился и упал. Слаттери полезла за пистолетом. Маркарини и Пассатта сделали то же самое.

— О Боже, Джадд, извини. — Кейт подала испуганному искусствоведу руку. — Я сегодня такая неуклюжая.

Джадд нервно улыбнулся.

— Я думал, Кейт, что написал достаточно хорошую рецензию на твою книгу.

— Извини… Я…

— Все в порядке.

Они поговорили пару минут, и Джадд растворился среди публики. К ней тут же подошли Маркарини и Пассатта.

— Пошли на выход, — сказала Кейт. — Здесь дышать нечем.

К ним присоединился Уилли.

— Кто этот тип? — спросил он.

— Знакомый искусствовед.

— Мне показалось, что он собирался…

— Не беспокойся. — Кейт неожиданно прижала Уилли к себе.

— Ты сегодня вечером будешь на приеме? — спросил он, когда она его наконец отпустила.

— Обязательно. Разве можно пропустить такое шоу?



Красота. Старая каменная лестница спускается к черной воде. Ржавые ворота. В канале плавает мусор. Надо было подумать, прежде чем выбирать в качестве фона для святого Себастьяна эту милую картину Каналетто. Слишком милую. Впрочем, сейчас это не важно, потому что впереди много работы, а времени в обрез.

Он видел ее только один раз. Наблюдал, как она потягивала кофе. Вроде не нервничала. Впрочем, присутствия духа она никогда не теряла. Это одно из качеств, которыми он восхищался. Холодная элегантность всегда, при любых обстоятельствах.

Сможет ли она остаться такой же, когда он будет вгонять в ее плоть стрелы? Святая Кейт. Это должно получиться по-настоящему живописно. Он представил цветную репродукцию в альбоме. Внизу значатся его фамилия, дата и материалы: стрелы, женское платье, человеческое тело. Чувствует ли она его присутствие? Ждет ли, когда он явится к ней как любовник? Эта мысль приводит его в восторг. Он закрывает глаза.

Потерпи, Кейт. Я скоро приду.



Кейт посмотрела на часы. Все, пора одеваться. Заглянула к Слаттери. Та сладко зевнула и с трудом разлепила веки.

— Морин, сегодня ты можешь никуда больше не выходить, — сказала Кейт.

— Честно говоря, — Слаттери зажмурилась, подавляя очередной зевок, — я весь день мечтала принять ванну.

— Ну так и принимай на здоровье. А я вернусь не поздно, не беспокойся.

— Нет, я должна быть с тобой.

— Но мне вполне хватит Макарони и Пасты. Куда больше?

— Уговорила. — Слаттери улыбнулась и снова откинулась на подушки.

Кейт застегнула жакет.

— К тому же при мне неразлучный друг тридцать восьмого калибра, в наплечной кобуре под жакетом.

Слаттери улыбнулась:

— Счастливо.

Кейт вышла за дверь и кивнула итальянским полицейским.



Зал приемов в здании Музея Пегги Гуггенхейм напоминал галантную сцену с картины Антуана Ватто XVIII века. Элегантно и по-декадентски, всюду принцы крови и придворные, ищущие славы или стяжавшие ее, но желающие еще. И все при деле.

— Представьте только на мгновение, что будет, если сюда бросить бомбу, — прошептал Скайлер Миллс, наклонившись к Уилли. — В одночасье прекратит существование весь мир изобразительного искусства.

В центре зала действительно собрался весь мир изобразительного искусства в количестве двухсот человек. Причем каждый из заметных и влиятельных был сейчас заметен и влиял больше обычного. Разноязыкая речь сливалась в равномерный гул, будто потревожили пчелиный рой. Официанты с трудом прокладывали себе путь, разнося «беллини», специальный венецианский напиток, шампанское с персиковым соком.

Скайлера Миллса заметил многолетний президент бьеннале Массимо Сантасьеро и подошел пожать руку, попутно пожимая руку кому-то еще. Сантасьеро был в костюме, в каком могут появляться только итальянцы. Ворсистый, голубовато-серый и мятый, словно несколько недель провалялся на полу в гардеробе. По контрасту безукоризненный костюм Скайлера от братьев Брукс выглядел так, будто его только что сняли с вешалки. Уилли был в своих обычных черных джинсах, новой белой рубашке, галстуке и, конечно, кожаном пиджаке.

— Американский павильон — это… как бы сказать… он в этом году получился у вас такой смелый, — проговорил Массимо.

— Вы же знаете, как трудно составить грамотную экспозицию, — сказал Скайлер. — Но кажется, мне удалось с этим справиться. А вы сделали просто невозможное… управлять такой махиной…

— Я восхищен вашими работами. — Массимо повернулся к Уилли. — Это настолько… индивидуально.

— Разумеется, индивидуально, потому что сделано мной.

Итальянец вопросительно посмотрел на него, не вполне понимая остроту. Скайлер бросил на Уилли выразительный взгляд.

— Молодые художники получают огромное удовольствие, когда сами себя подстрелят в ногу. Верно, Уилли?

Сантасьеро этого тоже не понял, но реплика предназначалась Уилли.

— Надеюсь, вы приедете летом на мою выставку в Музее современного искусства? — спросил он, на этот раз заслужив от Скайлера одобрительный кивок.

Чарлин Кент в черном облегающем костюме из эластичной лайкры, от середины бюста до середины бедра, оторвалась от беседы с двумя коллекционерами-европейцами и направилась к Уилли. На ногах — потрясающие зеленовато-лимонные туфли-лодочки.

— Массимо. — Она протянула руку.

Итальянец несколько мгновений задумчиво ее рассматривал.

— А, синьора Кент. Здравствуйте. А я вот только что принял приглашение Уилли Хандли посетить его выставку в Нью-Йорке в музее синьора Миллса.

Чарли поморщилась. Ей очень не понравилось, что он назвал Музей современного искусства музеем Миллса.

— Заодно посмотрите новые экспонаты в моем музее. А потом мы вместе поужинаем. Вы, я и Хандли. — Она подмигнула Уилли.

В зале возникло небольшое волнение. Это появилась Кейт в белом вечернем костюме и туфлях-лодочках на тонких каблуках. Она была великолепна.

Уилли отошел от Скайлера Миллса и присоединился к нескольким мужчинам и трем официантам, которые ее окружили. Маркарини и Пассатта не знали, в какую сторону смотреть.

— Синьора Ротштайн, очень приятно вас видеть. — Массимо поцеловал Кейт в щеку и медленно прошелся взглядом по ее телу сверху вниз. — Вы сегодня просто bellissima[52].

— Grazie, — сказала Кейт, поднимая с подноса «беллини».

Наконец дошла очередь до Уилли.

— Как дела? — прошептал он, целуя ее.

— Прекрасно, — ответила Кейт.

Массимо взял ее за руку и начал представлять всем, кому считал нужным. Кейт улыбалась, произносила какие-то слова, а в голове постоянно вертелась одна мысль.



Он здесь. В Венеции.Наверное, сейчас в этом зале. Но действовать, конечно, не станет. Обстановка неподходящая. Чтобы превратить меня в святую, нужен интим. Здесь такого быть не может. Ачто касается деталей, то Живописец смерти проявляет особую педантичность.

Прошел час, потом другой. Напряжение не спадало.

— Кейт! Ты потрясающе выглядишь! — Рядом стояла давняя нью-йоркская знакомая. Кожа ее лица была неестественно натянута и блестела из-за многочисленных подтяжек. — А где же твой красавец муж?

— К сожалению, Ричард приехать не смог. Слишком много работы.

— Перестань шутить, Кейт. Я его сегодня видела.

— Это невозможно.

Знакомая наморщила нос — настоящий подвиг, если учесть натянутую кожу.

— Я уверена, что это он.

— Нет, такого быть не могло. — Ричард в Венеции? — Он сейчас дома, работает.

Кейт вся подобралась. Вдруг он действительно здесь? В сознании вспыхнули сначала поблескивающая на полу запонка, потом Пруитг, мертвый в ванне. Кейт провела рукой по лбу. Жарко. Не нужно было поглощать в таком холичестве этот напиток. Вот, пожалуйста, воображение разыгралось. Разве можно подозревать Ричарда, что он тайком приехал сюда и где-то скрывается? Абсурд какой-то.

— Это невероятно, — произнесла она нарочито спокойно.

Знакомая пожала плечами:

— Очевидно, я ошиблась. Он стоял на другой стороне площади.

Кейт попыталась улыбнуться, но не смогла. К ней протиснулся Уилли.

— С меня довольно. Хочу прогуляться. Пойдем со мной?

Кейт уже начала двигаться к выходу, но ее остановил Массимо, крепко схватив за запястье, и принялся на своем корявом английском тараторить что-то насчет итальянского искусства и его связи с итальянской кухней. Кейт слушала и совершенно ничего не слышала. Уилли был уже на полпути к дверям, а ей хотелось с ним поговорить. Удобного момента пришлось ждать целых пять минут. Наконец она сумела освободить руку от железного захвата итальянского музейщика и пробормотала:

— Простите.

Кейт направилась к выходу, Маркарини и Пассатта двинулись за ней следом.



Морин Слаттери была на верху блаженства. Здешняя пена для ванны пахла фантастически. Теплая мыльная вода приятно обволакивала усталое тело. Она лежала на спине и любовалась дорогой сантехнической арматурой, узорчатыми мраморными стенами, полом, резвящимися херувимами на потолке. Если бы не пистолет, который лежал рядом на краю широкой мраморной раковины, Морин никогда бы не поверила, что это все на самом деле. Даже не вспомнила бы, что она полицейский.

Морин Слаттери засмеялась, закрыла глаза и опустилась в воду по подбородок. В следующей реинкарнации ей очень хотелось вернуться в этот мир в образе Кейт Маккиннон.



Уилли нигде видно не было.

Кейт расстроилась еще больше. Ей так хотелось с ним прогуляться. Она посмотрела на часы. Поздно. Пора возвращаться к Слаттери.

— Пошли в отель, — сказала она телохранителям. Пассатта кивнул, Маркарини закурил сигарету без фильтра, и они направились от Музея Пегги Гуггенхейм к мосту Понте дель Академия, где перешли на другую сторону Большого канала.

На улице стало холодно и туманно. Луна изредка прорывалась сквозь облака, высвечивала какую-нибудь архитектурную деталь и исчезала. Голова Кейт тоже была вся наполнена туманом. Она поежилась. Луна выглянула в очередной раз и осветила канал, сделав его похожим на аллею в парке. Они прошли еще по одному маленькому мостику, держась за влажные металлические перила. Кейт остановилась. Вгляделась в туман.

— Ребята, вы ничего не слышали?

— Что именно, синьора? — спросил Маркарини.

Кейт пожала плечами. Наверное, мне показалось.

— Не важно. — Она убыстрила шаг. Не так-то легко идти на таких тонких каблучках.

Они свернули на маленькую площадь, здесь Кейт прежде не бывала. Магазины и кафе уже все закрыты, ни единой души не видно. От площади в разные стороны расходились четыре улочки.

— Куда пойдем? — спросила она.

— Сюда, — ответил Пассатта. — Выйдем на Калье деи Кампаниле, а потом на площадь Святого Марка.

Улочку освещали несколько старинных фонарей, так что пришлось двигаться в полумраке. Они прошли уже примерно половину пути, когда сзади послышались шаги. Полицейские резко остановились, выхватили пистолеты. Кейт тоже извлекла свой 38-го калибра. Вгляделась в туман, но ничего не увидела. Теперь никаких шагов слышно не было. Только голуби шевелились где-то неподалеку да плескались волны.

— Пожалуйста, синьора, оставайтесь здесь, — сказал Пассатта.

Полицейские разделились. Маркарини двинулся направо, Пассатта налево. Кейт наблюдала, как их силуэты растворились в тумане. И опять ей послышалось что-то странное. Где-то вдалеке Пассатта перекликался с Маркарини, их голоса гулко отражались от стен темных зданий.

Кейт просто не могла стоять здесь и ждать. Чего? Внезапно занервничав, она ринулась по улице и… чуть не упала в канал. Остановилась у самого края. Здесь никаких перил не было, темно, вода плескалась прямо у ее ног. Невозможно было даже определить, где заканчивается суша и начинается вода. Еще полметра или чуть больше, и Кейт могла бы в нее окунуться. Кожа на руках Кейт покрылась пупырышками. В этот момент ее за локоть схватил Маркарини. Она развернулась и наставила ему в лицо свой пистолет.

— Боже! Как вы меня напугали.

— Простите, синьора, — сказал он. — Но пожалуйста, больше от нас никуда не отходите.

Теперь они пошли быстрее. Пересекли небольшую площадь и свернули в еще один темный переулок. Нервы Кейт были на пределе. Неожиданно впереди возникла тень. Мужская фигура, как на картине де Кирико[53]. В руке у него поблескивало что-то металлическое. Маркарини и Пассатта показали глазами Кейт держаться за ними, а сами направили дула пистолетов в сторону незнакомца. Но он их теперь увидел и подал голос.

— Все в порядке, ребята, — сказала Кейт телохранителям. — Это Уилли… Что у тебя в руке? — спросила она, когда Уилли подошел.

— Это? — Он показал кусок окисленной бронзы длиной примерно пятнадцать сантиметров с сохранившейся по краям отделкой. — Думаю, это обломок старых перил. Вот, подобрал по дороге. Красивый?

— Красивый, — пробормотала Кейт, — но мы чуть… Впрочем, ладно.

Они свернули на площадь Святого Марка.

— Давай зайдем в кафе «Флориан». — Она взяла Уилли под руку. — Наверное, тебе сейчас хочется выпить.

Они устроились в обитой бархатом кабинке, а Маркарини и Пассатта заняли позицию на площади. Оперлись спинами о колонну и закурили сигареты без фильтра.

— Телохранители? — спросил Уилли.

— Прилипли, не оторвешь. — Кейт попыталась улыбнуться. — Ничего не поделаешь.

Она заказала для всех бренди и попросила официанта отнести бокалы Маркарини и Пассатта. Те многозначительно их подняли, будто предлагая тост.

— Я очень рада тебя видеть. — Кейт сжала руку Уилли.

— Я тоже, — сказал он.

Слева мерцал позолоченный фасад собора.

— Как здесь красиво.

— Есть один интересный фильм с Джули Кристи и Дональдом Сазерлендом. Дело происходит в Венеции. Впрочем, он и для меня староват, а ты тогда еще вообще не родился.

— Может быть, я тогда и не родился, но фильм знаю, — произнес Уилли. — «Теперь не смотри».

— Откуда?

— Разве вообще существует какой-нибудь приличный фильм, который я не знаю? Супруги живут в Венеции, у них умер ребенок, и повсюду, куда они ни смотрят, видят его призрак.

— Точно, — подтвердила Кейт. — Так вот, сейчас меня от Венеции почему-то бросает в дрожь.

— Неужели? А для меня Венеция как сон.

Кейт посмотрела на ползущий по площади туман и поежилась.

Он где-то там?

— Тебе холодно?

— Нет. — Кейт тронула его за руку. — Извини, за Дартона Вашингтона и… вообще за все.

— Ты ни в чем не виновата. — Уилли уже хотел рассказать ей о Генри, но не решился.

Кейт некоторое время сидела молча, разглядывая шпиль собора, едва видный в тумане. Затем допила бренди и посмотрела на часы.

— Мне нужно возвращаться в отель.



У входа в «Гритти-Палас» Кейт пожелала своим телохранителям «Buona notte»[54], хотя догадывалась, что спать им сегодня не придется.

Маркарини покачал красивой головой. Пассатта помрачнел.

— Мы должны проводить вас до номера, синьора, и остаться на ночь.

— У меня?

— В коридоре, — уточнил Маркарини и улыбнулся. Бренди после «беллини» подействовал. Кейт чувствовала легкое головокружение и с трудом удерживала в руке ключ.

— Нужно, чтобы я помог? — спросил Маркарини.

— Ничего, справлюсь сама, — ответила Кейт. — Увидимся утром.

Постель, подушки, мягкое пуховое одеяло — вот о чем она сейчас думала. Но телохранители настояли, чтобы войти и проверить номер. Маркарини и Пассатта двинулись впереди, она следом. Неожиданно они напряглись, а на Кейт пахнуло прохладой, потому что окно было распахнуто настежь. Сначала Кейт ничего не поняла. В глазах рябило и вообще… а потом вдруг все встало на свои места. Такая ужасная сюрреалистическая сцена даже Сальвадору Дали не снилась.

Телохранители кричали что-то, но Кейт их не слышала. Все перебивал этот назойливый шум, который преследовал ее весь вечер. Буквально через несколько секунд комнату заполнили люди. А может, прошло уже несколько часов? Кейт не знала. Карабинеры и полицейские спорили о чем-то друг с другом, махали руками, кто-то щелкал затвором фотоаппарата, запечатляя на пленку весь этот ужас. Появился важный полицейский чин и стал задавать Кейт вопросы.

Она смотрела мимо него. В открытое окно на… Морин Слаттери, висящую в проеме.

Он подвесил ее голую на шторах. Одну пустил вокруг шеи, а с помощью другой образовал набедренную повязку. В общем, как у святого Себастьяна на картине. А в ее прекрасное белое тело вонзил дротики, похожие на стрелы. Двенадцать штук. Они торчали, как иглы дикобраза. Все тело было исполосовано потоками крови. Она стекала по ногам к связанным лодыжкам и дальше на ковер, на котором образовалась лужица неправильной формы.

42

Такое количество полицейских редко когда можно увидеть. Кругом доминировал синий цвет. Но это на земле. А небо, наоборот, было серым, то есть соответствовало ситуации. Густые облака предвещали дождь.

Первым говорил мэр, затем шеф полиции Тейпелл. Речи были короткие, официальные, но от всего сердца.

Хоронили полицейского, Морин Слаттери.

Кейт посмотрела на ряды надгробных плит, которые в перспективе сходились в одной точке, и вспомнила картину Джованни Беллини, волшебную церковь в церкви. Вспомнила, как она понравилась Морин. Живописец смерти разрушил еще одно прекрасное воспоминание.

Неужели это было всего два дня назад?

Полет домой вспоминался сплошным кошмаром. Кейт пыталась поддержать себя скотчем, но безуспешно. Ничего не помогало, ведь в том же самолете находилось тело Слаттери.

Она посмотрела на родителей Морин, которые стояли рядом с могилой. По щекам у них текли слезы. Затем сжала руку Ричарда.



Кейт отодвинула сандвич в сторону. Аппетит так и не появился.

— Я все еще не могу в это поверить. — Она посмотрела в окно на прохожих и проезжающие мимо машины.

Лиз наконец собралась с духом.

— Послушай, Кейт. Слаттери была полицейским и находилась там при исполнении обязанностей. Она сознавала опасность. С таким же успехом на ее месте могла оказаться ты.

— Так я и должна была оказаться.

— Стенания напрасны, от них нет никакого толку. — Лиз заглянула ей в лицо. — Ты не должна распускаться. Отчаяние тебя погубит… Ты была… да что там… ты и сейчас коп. И знаешь правила. Знала их и Слаттери.

— Лиз, я просто пытаюсь все проиграть назад. Думаю, если бы итальянские полицейские разделились, один пошел бы со мной, а другой остался с ней… Если бы только…

— Кейт, в эту игру «если бы только» можно играть до бесконечности. Гибель Морин — трагедия. Но сейчас ты должна взять себя в руки и сосредоточиться. Живописец смерти по-прежнему разгуливает на свободе.

Кейт нехотя кивнула. Лиз права. Есть только один способ все это пережить. Я должна поймать этого ублюдка. И заставить его заплатить за все.



* * *



Обесцвеченные кудри миссис Правински слегка растрепались. Она их пригладила и посмотрела на Кейт.

— Еле поднялась по этой ужасной лестнице. Чуть не отнялись ноги. Не дай вам Бог испытать такое, дорогая.

— Вы выглядите чудесно. — Кейт заставила себя улыбнуться.

Соседку Элены, которая жила этажом ниже, пришлось вызвать еще раз. Фоторобот, изготовленный с ее помощью полицейским художником, пока никаких результатов не дал. Теперь Кейт принесла в комнату десяток альбомов с небольшими фотографиями преступников, привлекавшихся последние пять лет. Здесь были все — от мелких воришек и хулиганов до насильников и убийц. Миссис Правински начала медленно переворачивать страницы.

— О, а вот это лицо очень противное.

Кейт насторожилась.

— Это он?

— О нет. — Старуха перевернула страницу. — Просто, понимаете, лицо у него злое и неприветливое.

Кейт вздохнула. Ничего не поделаешь, придется набраться терпения. Они и так потеряли время, взяв тогда неверный след. И теперь вот пришлось вернуться к тому, что надо было уже давно сделать. Может быть, миссис Правински опознает в одном из этих правонарушителей гостя Элены. Старуха опять подняла голову.

— О… посмотрите на него. — Он ткнула артритным пальцем в фотографию.

— Что? Что!

— Он очень похож на телеведущего Мерва Гриффина. Верно?

О Боже. Кейт почувствовала, что ей необходим перерыв. Попить кофе, съесть что-нибудь.

— Я сейчас вернусь. — Она приветливо улыбнулась миссис Правински, которая снова уткнулась носом в альбом. — А вы продолжайте смотреть.



* * *



По улице навстречу движется людская толпа. Некоторые, наверное, воображают себя крутыми, думают, им и море по колено, и справятся с любым одной левой. Чепуха. Он их не боится. Просто берет по одному и вырывает руки и ноги из суставов. Кого-то укорачивает на голову, а кому-то перерезает горло. И вот уже вся улица усеяна растерзанными телами. Тротуары красные от крови, она стекает в кюветы.

Он всемогущ. Он воитель.

Вот идет человек и улыбается. Глупец, неужели он не видит, что перед ним воитель, Живописец смерти? Который только что вскрыл его грудную клетку и извлек сердце? Он задумывается и вскоре понимает, в чем дело. Ведь он ведет себя нормально, поэтому никто не знает, что он тот, кто может доставить невероятные мучения.

И вот наконец берлога, которую он обустроил у реки. Его переполняет восторг. Это так восхитительно — ощущать себя невидимкой и непобедимым. Он бросает взгляд на рабочий стол, вспоминает подготовку к инсталляции с участием Кейт в роли святого Себастьяна, и настроение портится.

В Венеции должно было получиться. Она должна была находиться в номере. Он все рассчитал правильно. А испортила дело эта глупая женщина-полицейский. Он лупит рукой по столу. Все предметы подпрыгивают — ножницы, клей, карандаши, ручки. Откуда ему было знать, что с ней в номере будет жить кто-то еще? Он готовился к одному, а тут пришлось неожиданно перестраиваться. Нет, так работать невозможно. Он ведь все-таки не механизм. Он живописец. И вдобавок ко всему он ничего не сфотографировал. То есть от акции не осталось никаких документов. Почему так получилось?

— Я забыл этот чертов фотоаппарат, потому что много чего надо было предусмотреть. Я всего лишь человек, понимаешь?

А я думал, ты супермен.

— Пошел к черту!

Ты не забыл фотоаппарат, а просто поленился взять. Теперь у меня нет доказательств. Может быть, этого вообще не было?

— Тебе нужны доказательства? — Он выкладывает на стол газету и раскрывает. — На, читай!

ПОХОРОНЫ ЖЕНЩИНЫ-ПОЛИЦЕЙСКОГО, ПОГИБШЕЙ

ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ

Вижу, вижу. Но героизм проявила она. Не ты.

— Ты, наверное, шутишь? Она кричала и плакала как маленькая. — Он комкает газету и швыряет на пол. — Но я действительно зря растратил творческие силы и время. Использовал святого Себастьяна на такую… такую жалкую пигалицу.

И ты называешь себя живописцем?

— Но это выглядело великолепно, поверь мне! — Он плюхается в кресло, и голос замолкает, удаляется куда-то, забирая с собой также и его силу. Он чувствует себя усталым и опустошенным. Даже дышать тяжело.

Наверху зашевелились голуби. Он поднимает голову, смотрит на стропила. Если бы можно было стать одним из них и летать над всей этой грязью и мерзостью… всю жизнь. Перед глазами вспыхивают картины страданий: содранная кожа, отпиленные кисти рук, слезы, жертвы кричат, им больно, очень больно…

Сколько раз он обещал себе остановиться?

Он достает небольшой запрестольный образ, который взял тогда у Пруитта, надеясь найти в нем успокоение.

Мадонна наблюдает за ним с блаженной улыбкой, а дитя Христос смотрит своими невинными глазами. Как хорошо было бы устроиться у нее на коленях.

Он застывает. Странно, что это не пришло ему в голову раньше. Получится даже лучше, чем святой Себастьян. Много лучше. Она — Мадонна. Он — дитя. Они вместе.

Он быстро встает и собирает все необходимое, свой небольшой арсенал. Два пистолета (один обыкновенный, другой — стреляющий иглами, поражающими жертву электрошоком, их используют для усыпления диких животных), препараты для подкожного впрыскивания. Самое забавное, что все это можно теперь купить по Интернету. Получит любой, кто закажет и оплатит.

Настроение поднимается. Венецию забудем. Новая инсталляция будет даже лучше. Но для этого она должна прийти сюда. Как ее заставить?

Он раскладывает по столу открытки с репродукциями, внимательно изучает каждую. Сюжет, цвет, настроение. Пока ничего не нравится. Наконец на глаза попадается черно-белый автопортрет, и одновременно приходит идея. Начнешь с него. Получишь ее.

Конечно, превосходная симметрия. Сначала он взял у нее одного ребенка. Теперь возьмет другого. Но это трудно, потому что паренек ему нравится. Если ты его любишь, то принеси в жертву.

— Но ведь его придется… убить?

Да.

Он изучает выбранную репродукцию, пытается не думать о потере, о том, сколько вложено в этого парня. Он это сделает.

Действуя своим спецножом, он очень осторожно вырезает фигуру молодого чернокожего с косичками, затем роется в коробке с открытками в поисках чего-нибудь, чем можно завершить композицию. Вытаскивает одну, другую, прикладывает вырезанную фигуру, в обшем, работает. Может быть, насытить фон цветом? Нет, не в этом дело. Главное — четкость.

Наконец он находит то, что нужно. Сюжет. Нежно кладет на него вырезанного чернокожего с косичками. Соответствие безукоризненное. Он замирает на мгновение, наслаждаясь своей гениальностью, затем приклеивает.

Теперь пришло время показать свой талант живописца. Он берет самую маленькую кисточку из собольего волоса, двойной ноль, окунает в черную краску, замешенную на акриловой смоле, добавляет немного титаново-белой, смешивает. Полученный серый цвет почти неотличим от того, что на репродукции. Он пририсовывает на крыше хижины, той, что на картине, три маленькие водяные башни и машет листочком в воздухе, чтобы побыстрее высохла краска. На это уходит всего лишь минута. Все превосходно.

Строение у реки дополнено тремя водяными башнями. Они выполнены настолько безупречно, что кажется, будто их написал тот же самый художник.

Он откидывается на спинку кресла. Одного ребенка уже нет. Настала очередь второго. Он готов к жертвоприношению. Он рассматривает свое творение. Все абсолютно ясно. Она поймет. И ужаснется.



Флойд Браун торжествующе посмотрел на вошедшую Кейт, раскрыл альбом и постучал пальцем по одной фотографии.

Генри Дарнелл Хандли

№ 0090122-М

Ограбление квартиры со взломом Последний адрес, по которому проживал:

508, Ист-Сайд, Сто двадцать девятая улица

— Вот кого опознала эта соседка, миссис Правински. Полчаса назад я передал информацию всем постам. Оказалось, что указанный в адресе дом на Сто двадцать девятой улице сгорел. Но машина уже в Гарлеме. И двое ребят из ФБР тоже там. Они его найдут. А с братом, вашим парнем, будем разбираться позднее. Кейт пыталась вникнуть в информацию.

— Не может быть, чтобы Уилли укрывал брата, — неуверенно промолвила она.

Брат Уилли — Живописец смерти? Кейт его практически не знала. Видела только однажды, на выпускном вечере Уилли. Она посмотрела на фотографию. Парень был совсем не похож на Уилли, но соответствовал фотороботу.

Зазвонил мобильный телефон Брауна. Он ответил. Кейт заходила по комнате. Брат Уилли? Невероятно. И знал ли об этом Уилли? Она напряженно думала. Значит, я дала Уилли фоторобот, и он узнал брата. Ну конечно. Кейт поняла. Уилли сделал то, что должен был сделать. Помог брату.

— Они нашли его в Испанском Гарлеме, — сообщил Браун, кладя телефон на стол. — Генри Хандли. Он обретался где-то у Ист-Ривер. Его везут сюда.



Уилли повесил трубку и тяжело вздохнул. Он терпеть не мог ходить в мастерские начинающих художников. Придешь, послоняешься туда-сюда, посмотришь его работы, а потом ведь надо что-то говорить. Вот и начинаешь насиловать себя. «О, как здорово. Особенно хорош цвет. Мне нравится, как вы нарисовали это черт-его-знает-что… »

Но отказать он не мог, потому что был обязан этому человеку многим. Он попросил Уилли посмотреть работы одного художника, «в качестве личного одолжения». Разве он мог сказать «нет»?

Уилли отложил кисти в сторону. Ну что ж, сделаю перерыв. Наверное, это даже полезно.



Уилли залюбовался насыщенным голубым цветом вечернего неба. Солнце, предприняв последнюю решительную попытку, теперь наконец добилось успеха и покрыло бронзой серые строения Сохо. Воздух был теплый и слегка влажный. Значит, не за горами лето. Он перешел на другую сторону Гудзон-стрит и сверился с бумажкой, где записал адрес. На запад по Джейнстрит, пересечь шоссе, затем направо и дальше вдоль реки на север. Мастерская у реки? Довольно экзотично. Уилли усмехнулся и ускорил шаг.

43

Вокруг не было ни единого деревца. Только два многоквартирных дома-башни по обе стороны от автостоянки, заросшей сорной травой и захламленной старыми шинами, разбитыми бутылками и прочим мусором. В самом конце улицы виднелось строение, похожее на амбар.

Молодой полицейский посмотрел сквозь ветровое стекло на одноэтажное блочное здание с выбитыми окнами, за которым виднелась голубовато-серая лента реки, и принялся нервно пощипывать кончики усов.

— Похоже, там никто не живет.

Его напарник, тоже молодой, но с бледным одутловатым лицом, в ответ пожал плечами и изобразил на лице скуку. Строение действительно выглядело заброшенным, но владелец магазинчика неподалеку опознал Генри по фотографии и фотороботу. Сказал, что парень здесь обретается.

Полицейских проинструктировали до появления подкрепления ничего не предпринимать. Они не знали, кто этот парень, за которым идет охота, но Мид и Браун настойчиво потребовали «действовать осторожно».

Очень скоро на улице показалась еще одна полицейская машина с выключенной сиреной и проблесковым маячком. Она просто подъехала и встала за первой. Полицейский опустил стекло и выглянул.

— За нами едут детективы в машине без опознавательных знаков.

Появился голубой «форд-седан» модели начала девяностых и встал за первыми двумя машинами. Из него, с шумом распахнув дверцы, вышли два детектива и подали знак остальным тоже выйти. Все шестеро встали в круг.

— Вы уверены, что он здесь? — спросил детектив отдела по расследованию убийств, мужчина лет сорока, без пиджака, с нервным тиком в правом глазу.

Усатый полицейский кивнул в сторону магазина.

— Хозяин сказал, что он прячется в амбаре уже больше недели. Раз или два в день заходит в магазин. Имеет деньги на сандвичи с болонской копченой колбасой, покупал также птичьи потроха.

— Понятно. — Детектив потрогал подергивающееся веко. — Вы двое идите вперед и посмотрите, есть ли выезд сзади. Мы будем ждать вашего сигнала, а потом двинем следом. — Он сделал знак напарнику, который уже вытащил пистолет.

Двое полицейских, выполняя знакомые по телевизионным сериалам действия, двинулись крадущейся походкой вперед и исчезли за амбаром.

— Не знаете, кого мы будем брать? — спросил один из оставшихся.

— Нет, — ответил детектив с тиком.

Это была неправда. Браун объяснил ему, за кем идет охота, но сказать копам было нельзя, потому что если они узнают, то обязательно пристрелят этого гада на месте.