– Рассказывал он сам, что из Рудни приехал. А там кто его знает… – кивнул Дондуков.
Шварц молчала, не спрашивала больше ничего. На душе у нее было тяжело. Так и поехали. Потапов тоже молча крутил баранку. Уже смеркалось. Они целый день проездили, а ведь собирались ненадолго.
«Неужели Юра с Машей еще не вернулись и бедная Таня так и сидит с Петей целый день?» – вспомнилось Елене Семеновне. Она вышла возле дома Кондрашовых. Потапов повез полицейских в участок.
Глава 7. Скитания по Тибету и смерть Фауста
Ноябрь подошел к концу, начиналась зима. После покупки верблюдов денег оставалось совсем мало. Решили все ж пройти от Куку-нора в глубь Тибета и, может быть, дойти до Голубой реки, Янцзы. Средний Тибет европейцами не посещался, был не изучен, так что путешествие обещало стать не только интересным, но и полезным.
— Хм… я вижу здесь вроде как две фигуры, — сказала Слаттери. — Но ничего не понимаю. Вот ты назвала их шедеврами, а для меня это просто мазня. В чем тут дело?
– Может, хотя бы до верховьев Янцзы дойдем по этой неведомой стране… – мечтал Пржевальский. В глубине души он все же надеялся подобраться к Лоб-нору. А что – от верховьев Голубой реки до Лоб-нора всего месяц-полтора пути…
Кейт улыбнулась:
Удалось купить переносную юрту (без нее в зимней пустыне – беда), наняли проводника, очень дешево, и пошли. Направились на юго-запад. Перешли Кукунорский хребет и оказались на Цайдаме. Это обширнейшая болотистая местность между двумя хребтами. Болото это пропитано солью, Цайдам и означает по-монгольски солончак. Страшная водянистая пустыня с разбросанными там и сям горами.
— Попробую объяснить. Понимаешь, художник де Кунинг хочет, чтобы ты почувствовала возникновение картины, как если бы наблюдала процесс ее написания.
Стояла глубокая зима с сильными морозами и бурями. Идти пришлось по замерзшей глине и по голой соли, которая разъедала копыта верблюдам, но особенно страдали собачьи лапы.
— Да, теперь понимаю. — Слаттери кивнула. — Капли краски похожи на дождевые во время ливня, да? Их подхватывает вихрь?
День начинался всегда одинаково. Вставали среди ночи, за два часа до рассвета, поджигали аргал в железном тагане, варили кирпичный чай, заправляли его дзамбой (цельномолотая ячменная мука), и это был завтрак. Еще часа полтора разбирали юрту, навьючивали ее на верблюдов и выходили уже уставшими. Дули сильные холодные ветры. Сидеть на лошади было невозможно из-за холода, шли пешком, неся ружье, патронташ, сумку. Разреженный воздух на высоком нагорье не позволял дышать, колотилось сердце, тряслись руки, дрожали ноги. У всех путешественников временами начинались головокружения и рвота. Одежда за два года путешествия сильно износилась. Во время привалов ставили заплатки из меха добытых зверей на полушубки или кухлянки. Латали и обувь, разъеденную солончаком, а потом, когда та изорвалась окончательно, и вовсе стали шить самодельные унты из шкур.
— Верно, — подтвердила Кейт. — И в результате этого возникают фигуры, словно из подсознания художника. — Она заходила по комнате. — Что еще? Что? — Провела рукой по волосам. — Де Кунинг был представителем абстрактного экспрессионизма. Так же как Джексон Поллок и Франц Клайн. Это все художники, отображающие процесс творчества. Их интересовал именно сам момент создания картины. Она как бы являлась продолжением их тела. — Кейт остановилась. — Подождите минутку. Подождите, черт возьми, одну минутку! Так ведь это же моя диссертация — картина как продолжение физической сущности художника.
К полудню часто поднималась сильная буря. Тучи пыли и песка заслоняли небо, идти становилось невозможно. Тогда развьючивали верблюдов, ставили юрту, собирали аргал, рубили лед для воды и готовили чай. Заправленный дзамбой с жиром, он был отвратителен, но путешественники радовались, что могут утолить первый голод хоть этим.
— Откуда он мог об этом знать? — спросил Браун.
После завтрака шли на охоту. Люди здесь не жили, зато зверей было такое множество, что охотились совсем близко от юрты.
— Это сказано на суперобложке моей книги, и не сомневайтесь — она у него есть. — Глаза Кейт расширились. — Господи, мне сейчас пришла в голову ужасная мысль. А не собирается ли он доказать мне прозрачность своей идеи тем, что проиллюстрирует это положение диссертации?
– Как же все эти животные в таких ужасных условиях смогли так хорошо расплодиться? – спрашивал Пыльцов.
— Не понял, — сказал Браун.
– А потому что человека нет! – усмехался Пржевальский. – Звери все готовы терпеть, только не человека.
— Картина является как бы продолжением тела художника. Так вот, он может использовать тело — не свое, а жертвы, — чтобы им написать картину. — Теперь Кейт видела это перед собой совершенно отчетливо, словно он стоял рядом и шептал на ухо. Как будто она могла читать его мысли.
Люди здесь действительно не селились. Даже караваны ходили редко – это считалось рискованным, бывали случаи гибели больших караванов в этих местах.
— Как он это сделает? — спросила Слаттери.
После охоты снова рубили лед, топили его в железной чаше и варили мясо на обед (он же ужин). Посуда для варки (железные чаша и чайник) прохудились в нескольких местах, дырки научились заклеивать медными гильзами от патронов. Обед бывал готов только к вечеру, так как огонь в условиях разреженного воздуха часто гас, а мясо варилось медленно. Все равно это был самый роскошный прием пищи. Потом опять рубили и топили лед, чтобы напоить животных. Спали на тонком войлоке, постеленном прямо на мерзлую землю, тесно прижавшись друг к другу. Собаки тоже спали в юрте – от них теплее. Спать приходилось мало – холод и нехватка воздуха мешали заснуть. От высокогорного давления кислорода начинались горловые спазмы, голова болела, как схваченная обручем. Так дошли до верховьев Янцзы. Географических открытий было сделано много, и чрезвычайно полезных, однако продолжить путешествие не представлялось возможным: для этого не было средств. Поэтому было решено окончить путешествие, вернуться в Ургу. Пошли назад, к Куку-нору. Решено было оттуда идти прежним путем на Алашань и уж оттуда – прямо на Ургу. Домой. Далеко, однако, был этот дом.
Кейт пожала плечами:
Путешественники держались, мужественно вели себя собаки, но верблюды не выдерживали. Три верблюда погибли, остальные едва волочили ноги. Денег тоже не было. Нужно было переждать весну на Куку-норе, подправить снаряжение, а затем двинуться домой по знакомой дороге – можно теперь без проводника.
— Не знаю.
Куку-нор они нашли еще замерзшим. Исполинским ослепительно-белым зеркалом лежало озеро в темной рамке гор и степей. Береговые степи отливали желтым цветом иссохшей травы, выбитой скотом.
— А с кем? — спросил Мид.
Месяц ушел на подготовку к возвращению. Очень удачно поменяли юрту на седла для верблюдов – здесь незаменимым оказался Дондок Иринчинов, так хорошо торговался. Чтобы восполнить недостаток верблюдов, пришлось продать несколько револьверов тангутским чиновникам.
Кейт вернулась к репродукциям картин де Кунинга.
Можно было и отправляться. Но начинался май! Ярко блестела молодая зелень. Неведомые цветы распустились на прибрежных кустах, щедро рассыпались в степных зарослях. Зацвели шиповник и смородина, жимолость и барбарис, по горным склонам полыхали белый и розовый боярышник и желтая карагана. Фиалки, пионы, первоцвет, одуванчик… Глаз не мог оторваться от этой красоты. Хорошо подумав, Пржевальский продал еще пару револьверов и получил деньги, достаточные для проживания экспедиции на Куку-норе в течение месяца. За это время удалось лучше узнать Куку-нор и подготовиться к тысячеверстному переходу через срединную Гоби – таким путем было решено идти на Ургу из Алашаня. Через эту самую дикую и пустынную часть Гоби никто из ученых еще не ходил.
— Это должно быть указано здесь. — Она потянулась за лупой и еще раз внимательно изучила репродукции. — Вот посмотрите. Он сюда кое-что добавил. Точно так же, как на репродукции работы Кинхольца. Очень нечетко, но… — Кейт протянула лупу Миду. — Вот здесь. На левой картине он нарисовал маленькую бабочку и почтовую марку. Видите?
До Алашани шли без проводника. Осенью, когда путешествовали с тангутским караваном, Пржевальский украдкой записывал приметы и направление дороги. Заметки эти не всегда были надежны, но другого не оставалось. Один раз сильно заблудились. Положение усугублялось отсутствием воды. На этом ошибочном пути не оказалось колодцев! Путники, лошади, верблюды, собаки еле тащились, обессиленные жарой и обезвоживанием.
Мид кивнул.
— Что это значит?
— Не знаю, — ответила Кейт. — Помогайте, друзья.
— Насекомые? — предположила Слаттери.
— Почтальоны, — сказал Мид.
— Но какая между ними связь? — Кейт повернулась к нему. — Я знаю, Рэнди, что здесь не курят, но если я сейчас не выкурю сигарету, то обязательно взорвусь.
— Курите, — разрешил он.
Кейт прикурила, вдохнула дым. Задумалась.
— Так что же связывает бабочку и марку?
— Они обе маленькие, — сказал Мид.
Вечером пыль осела, ветер стих. Найдется ли завтра колодец – это был вопрос жизни и смерти. Спать никто не ложился: жажда все равно не дала бы уснуть. Когда рассвело, Пржевальский забрался на несколько поставленных друг на друга ящиков с коллекциями и стал осматривать окрестности в бинокль. Потом тщательно сопоставил увиденное с осенними заметками в тетради. Так выбрали путь. К счастью, он оказался верным. Долго, долго тогда стояли у колодца люди и животные… И пили, пили.
— Не все, — возразил Браун. — Мой дядя собирает бабочек. В его коллекции есть две очень большие.
Днем жара доходила до сорока пяти градусов в тени, да и ночью ниже двадцати четырех не падала. Песок, раскаленный солнцем, обжигал. Жара обдувала со всех сторон: сверху от солнца, снизу от раскаленной почвы. Знойный ветер усиливал жар с боков. Грязного цвета небо не могло предложить ни облачка. Горячий воздух был наполнен песком и солью.
— Коллекционирует… — Кейт выдохнула дым в потолок. — Люди коллекционируют марки и бабочек. Черт возьми! Конечно же! В последний раз у него была галерейщица, она занималась продажей картин. А теперь будет коллекционер! Вернее, два коллекционера. Он завершает свою композицию. Художник, музейный работник, галерейщица, теперь коллекционеры.
Выходили затемно, часа в четыре. Вставали в два: нужно было приготовить чай, навьючить верблюдов. Уже к шести солнце пекло сильно, песок жег через толстую шкуру яка, из которой была пошита самодельная обувь путешественников.
— Но кто они? — спросил Мид, шумно втягивая в себя воздух, словно это могло помочь получить ответ. — Кто?
Все были истерзаны жарой, постоянной жаждой и длительностью нелегкого пути. Переход от одного колодца до другого был мучителен. Везти с собой много воды не представлялось возможным: ослабевшие, больные верблюды под тяжелой ношей и без того едва переставляли ноги. Коллекция шкур, чучел, образцов растений за время экспедиции была собрана огромная. Ящики с экспонатами и снаряжением свисали с боков верблюдов, не помещаясь между горбами. Не легче приходилось собакам. Со свалявшейся шерстью, с высунутыми пересохшими языками, тяжело дыша, они шли этот трудный путь наравне с людьми и верблюдами – до ближайшего колодца. Ох каким далеким он иногда был! Скомканная от сухости в колтуны шерсть плохо защищала собак от солнца, под колтунами образовывались раны, лапы были стерты в кровь и горели от ожогов. Воды во время переходов им давали совсем мало – самим не хватало. Люди тоже терпели лишения наравне с животными. Оборванные, грязные (забыли, когда и мылись), в залатанной звериными шкурами, пропитанной песком и потом одежде, с горящей, будто пламенем объятой от обезвоживания кожей, с высохшим, как пустыня, небом и ссохшимся горлом, они с трудом двигались впереди каравана. Преодолевали головокружение, мечтали о глотке воды, страшились в душе – точен ли путь, найдут ли и в этот раз колодец? Его отсутствие означало смерть.
В комнату вошли двое полицейских с альбомами Виллема де Кунинга.
В один из переходов, когда шли по страшной жаре уже более семи часов, а давно ожидаемого колодца не было, всегда терпеливый Фауст стал тоненько стонать и останавливаться, а потом и вовсе лег на песок и завыл. Воды не имелось ни глотка. До колодца оставалось еще пять верст.
— В центре творится черт знает что, — сообщил один.
Несчастную собаку положили на покрышку из седельного войлока, Пржевальский взял ее на руки. Собака успокоилась, но нести ее не пришлось – Фауст терял чувства с каждой минутой, наконец он громко взвыл, вздохнул последний раз – и все было кончено. Труп бедного Фауста на той же войлочной покрышке водрузили сверху вьюка одного из верблюдов и двинулись дальше. Монгольская собака Хурдан, волоча по песку длинную свалявшуюся шерсть, брела за верблюдом, который вез тело ее товарища.
Кейт схватила альбом, второй сунула Брауну.
Путешественников гибель пса, которого все любили, подкосила. До колодца добрели еще через час, к двум пополудни. Развьючили верблюдов, напились и напоили животных. Несмотря на страшное истомление, физическое и нравственное, готовить пищу не стали – никто не хотел есть. Хоронить Фауста решили утром. Всю ночь не спали, разговаривали, вспоминали три года, проведенные в путешествии вместе с Фаустом. Пржевальский и Пыльцов не стеснялись плакать.
— Ищите картины, которые он прислал.
– Он был нашим другом в полном смысле слова, – сказал Пыльцов. – Как часто он веселил нас своим живым нравом, рядом с ним мы забывали свое горе!
Они принялись быстро перелистывать страницы. Мид по мобильному отдал распоряжение дежурной бригаде подготовиться.
Пржевальский кивнул, глаза его были влажны.
— Одну нашел, — сказал Браун.
– Это так. Почти три года верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни трудности дальних хождений по тысячам верст. Его убил зной Алашаньской пустыни… И всего за два месяца до окончания экспедиции. – Суровый военный опять смахнул слезу.
— Я тоже.
– А что ж, Николай Михайлович, – заметил рассудительный Иринчинов, – что ж тут удивительного? В сравнении с Алашаньской пустыни Северного Тибета могут быть названы благодатной страной. Там часто можно встретить воду. Здесь же долина смерти в полном смысле слова.
Кейт положила раскрытый альбом рядом с тем, который просматривал Браун. Картина слева называлась «Визит», 1966 — 1967; справа: «Женщина», Саг-Харбор, 1964. Коллекция Натана и Би Сакс, Нью-Йорк. Мид повернулся к стоящему рядом полицейскому.
— Принесите телефонную книгу.
– Я, пожалуй, не пойду в следующее путешествие, – сказал неожиданно твердо Пыльцов. Он был необыкновенно мрачен, смерть Фауста сильно подействовала на молодого человека. – Женюсь, буду жить в своем имении. На охоту буду ходить. У нас в Смоленской губернии тоже зверей много. Хорошо ведь дома, в Отрадном, охотиться, Николай Михайлович?! – Лицо его, недавно умытое водой из колодца, было опять грязным от размазанных слез.
— Я их знаю! — воскликнула Кейт. — Они живут на Парк-авеню, где-то в районе Шестьдесят седьмой улицы.
Пржевальский помолчал.
Мид уже прижал к уху мобильный телефон, но она его остановила:
– А как же Лоб-нор? – сказал он наконец. – Неужели не хотите увидеть? – Вдруг он вскочил, притащил свой мешок и, порывшись в нем, достал тростниковую коробку. Желтая нефритовая лошадь была извлечена оттуда. – Смотрите, какая необыкновенная! Грива короткая, почти торчком, челки нет, хвост тонкий. А какое странное сочетание неуклюжести с изяществом! Может, это не вполне реалистичная статуэтка? Может, так художник увидел? Неужели не хотите посмотреть на нее в реальности? А может, и добыть удастся! – Лицо его выглядело по-прежнему очень грустным, воспаленным от недавних слез, но покрасневшие глаза больше не были влажными.
— Нет, подождите. У них есть квартира в Хэмптоне. Конечно же, Саг-Харбор. — Кейт посмотрела на коллег. — Он демонстрирует мне ясность своих намерений.
И они принялись за работу. Слаттери занялась группой быстрого реагирования. Мид отправил машины к квартире Саксов на Парк-авеню, просто для страховки, потом позвонил в Управление полиции округа Суффолк, сообщил, что необходимо как можно скорее отправить наряд к дому Саксов в Саг-Харборе.
– Такая, именно такая дикая лошадь и есть в реальности! Я один раз видел! – встрял тут опять Дондок Иринчинов. – Не печалься и не сумлевайся, Николай Михайлович! Сходим еще и на Лоб-нор, и лошадь дикую добудем! Когда вернемся на родину, вам все разрешат, так много вы всего полезного добыли! И денег дадут на следующую экспедицию, и до Лоб-нора дойдем!
— Я должен позвонить Тейпелл. Она сообщит в ФБР.
– Если вернемся, – поправил печальный Пыльцов. – Надо говорить не «когда вернемся», а «если», мудрый ты наш Дидон!
Кейт задумчиво рассматривала репродукции картин де Кунинга. Как сказала Слаттери? «Похоже на кровавую бойню». Остается надеяться, что полицейские доберутся туда вовремя и предотвратят эту бойню.
– Ладно, ребята! Давайте попробуем хоть час-два поспать, ведь скоро опять идти. Надо попробовать поспать – а вдруг и заснем… И утром обязательно надо чаю попить, а то сил не будет, – прервал разговор Пржевальский.
Легли в два, но, кажется, никто так и не заснул. А к четырем часам уже встали, собрали аргал, вскипятили чай с дзамбой… Потом похоронили Фауста. Выкопали могилку, зарыли, постояли над ней вначале молча, потом заговорили…
Би Сакс была недовольна. Во-первых, тем, что ее муж, Натан, не смог пойти с ней в мастерскую этой художницы из Ист-Хэмптона, а во-вторых, ее возрастом. Художница, которая разворачивала перед ней большую абстрактную гравюру, была старовата. Не то чтобы очень, но молодой ее никак не назовешь. Так, лет сорок с чем-то. Пока еще никому не известная, и в довершение ко всему женщина. Три недостатка. Неужели она думает, что коллекционеры такого уровня, как Би и Натан Сакс, могут заинтересоваться ее работами?
– Всего за два месяца до конца путешествия помер! Все выдерживал три года – и холода страшные, и ливни, и жару, а пустыни этой не выдержал! Зиму такую ужасную с нами провел, а тут… – сокрушался Панфил Чебаев.
Би изобразила напряженную улыбку. Расправила короткую теннисную юбку и скрестила ноги, которые, по мнению многих близких друзей, были не хуже, чем у любой тридцатилетней. Совсем неплохо для женщины, утверждающей, что ей шестьдесят пять, хотя на самом деле на следующей неделе стукнет семьдесят три.
– Как можно это выдержать?! Здесь всюду безжизненность, молчание, долина смерти в полном смысле слова. Столь прославленная Сахара едва ли страшнее этих пустынь, а ведь они тянутся на многие сотни верст… Бедный Фауст – это действительно невозможно выдержать! – мрачный Пыльцов был почти в отчаянии.
– Эх, рано ты помер, Фауст, друг ты наш верный! Ведь домой идем… За два месяца дойдем, Николай Михайлович? – Иринчинов, как всегда, постарался и в тяжелой ситуации найти позитив.
Художница говорила что-то о форме и функциональности, но Би ее не слушала. Она мысленно ругала разными словами свою подругу Бэбс, организовавшую этот визит. Они с Натаном собирали художественную коллекцию уже много лет. Начали с второсортных импрессионистов, которых потом продали. Конечно, когда даже такие второсортные поднялись в цене. Продали на аукционе и получили довольное неплохие деньги. Позднее познакомились с очень смекалистым галерейщиком, который надоумил их покупать абстрактных экспрессионистов — Франца Клайна, Виллема де Кунинга, Роберта Мазеруэлла. Это было в конце шестидесятых, когда цены на такого рода живопись были сравнительно невысоки, потому что все помешались на поп-арте.
А Пржевальский ничего не сказал, так и стоял – молча.
Картины абстрактных экспрессионистов теперь висят в их доме в Саг-Харборе, вместе с работами Уорхола и Лихтенстайна. Естественно, им пришлось купить несколько работ и этих поп-идолов.
Совсем недолго задержались эти четверо возле свежей могилки: солнце уже поднималось, нужно было выходить. И пошли – по не успевающей как следует остыть горячей почве, под жаркими с утра и все накаляющимися солнечными лучами, обливаясь потом, скорбя по утраченному навсегда Фаусту – бедному, бедному другу! – тяжело ступая ногами в самодельных опорках из протершейся шкуры яка.
Да, они с Натаном были очень грамотными коллекционерами. Достаточно взглянуть на картины, которыми увешаны стены в их двухэтажной квартире на Парк-авеню. Самые моднейшие художники, появившиеся в последние пять лет, и среди них нет ни одного неизвестного имени. Это очевидно.
Би пыталась придумать, что бы такое сказать, как бы уйти, не обидев художницу. Ей хотелось поскорее вернуться к Натану, который сидел дома простуженный, но художница продолжала демонстрировать одну картину за другой.
Глава 8. Возвращение и слава. В новый поход!
— А вот эта вдохновила меня на большое количество других работ, — сказала она.
Хребет Хурху составляет северную границу наиболее дикой и пустынной части Гоби. «Вот мы и подошли к краю пустыни, – думал Пржевальский. – Узнать бы, как далеко простирается хребет… Монголы говорят, что к западу он идет до самого Тянь-Шаня… Неужели и впрямь так? Это уж будущие исследователи определят».
О Боже.
— Вы выставлялись в Нью-Йорке? — спросила Би просто из вежливости.
Пустыня сменилась лугами, которые по мере приближения к Урге делались все более сочными. Растительность здесь была разнообразной, животных тоже водилось множество. Но путешественники больше не составляли гербарии, да и охотились исключительно ради пропитания, а не для коллекции. Уже не месяцами и не неделями, а днями они считали время оставшегося пути. Нетерпение их все росло. И вот наконец последний переход – в Ургу они явились пятого сентября.
Художница отрицательно покачала головой:
Истомленные, оборванные, грязные – они не были похожи на цивилизованных людей. Так, оборванцы какие-то… В разорванных самодельных унтах из яка, в дырявых штанах, в полусгнивших рубашках, с грязным блином вместо фуражки на голове… Российский консул принял их самым радушным образом. Путешественников усаживали за столы, предлагали разнообразную еду, но в первый день они почти не ели. Они и не спали в первую ночь – так велик оказался шок от новых впечатлений.
— Пока не решилась. Мой астролог считает, что я не готова.
Вдруг стало ясно, что недавние стойкие путники едва могут держаться на ногах, так слабы. Как они шли через пустыню? В первый день они и до бани-то не дошли. Они уже два года не были в бане и мечтали о ней. Однако в первый день не было сил и для этого. Лишь на второй день они смогли помыться в бане. Еще через два дня путешественники пришли в себя – они начали есть с волчьим аппетитом и смотреть вокруг с неиссякаемым интересом.
Би чуть улыбнулась:
Их все поражало! И прежде всего родная речь. Они читали газеты и письма, с жадностью расспрашивали о новостях и, как дети, не знали границ своей радости.
— Но известность в Нью-Йорке могла бы помочь вам продавать картины.
Контраст между недавно пережитым и тем, что окружало сейчас, был таким резким, что прошлое стало казаться страшным сном. Цивилизованная одежда, еда из тарелок при помощи вилки и ножа… Все, все было невиданным, странным, все узнавалось как бы вновь. И чай из чашек! Без дзамбы, но с булочкой… Боже мой…
После недельного отдыха в Урге они поехали в Кяхту, оттуда в Иркутск, Москву, Петербург. Начались торжественные встречи, обеды, заседания, поздравления, посещения… И не было им конца – Пржевальский уже с трудом все это выносил. Принял министр, посыпались награды. Руководитель экспедиции получил чин полковника, большую пенсию. Ему слали грамоты и награды со всего мира. Французское географическое общество наградило его золотой медалью!
В первое время жить ему приходилось не у матушки в Отрадном, а в Петербурге. Визиты, балы, обеды быстро стали в тягость. Он не любил город. Еще более он не любил шумную столичную жизнь. Помимо прочего, поскольку он стал вхож в дома самого высокого начальства, многие начали донимать его просьбами. Он почти ежедневно получал письма с мольбами о помощи, обращались и устно. И наконец, третья напасть: он стал завидным женихом. Молодой и красивый полковник, с хорошим обеспечением, к тому же знаменитый… Укрыться от матримониальных планов окружающих он не мог ни в Петербурге, ни в Смоленске. Знакомые, а иногда и незнакомые настойчиво навязывали ему невест. За одних хлопотали отцы, за других – матери, встречались ему и девушки, которые сами пытались продвинуть свои интересы… Новоиспеченный полковник Пржевальский от внимания потенциальных невест быстро устал. Навязчивые разговоры соседей и знакомых о браке вызывали у него тоску и презрение, иногда с ноткой жалости. Он не собирался жениться. Мнение о семейной жизни он сложил еще в годы молодости, в период службы в Полесье, и с тех пор не менял его. Юный вольноопределяющийся имел возможность близко видеть ужасных полковых дам: глупых, развратных, лживых. Мужья их, впрочем, были не лучше. У молодого человека возникло стойкое отвращение к семейной жизни.
При первой же возможности, сославшись на необходимость описать путешествие по Монголии (это и впрямь было насущной необходимостью), Пржевальский прочно засел в Отрадном – за свою книгу. Дядя Павел Александрович, приучивший его в свое время к охоте, уже умер, но на родине ему были рады мать и няня – две женщины, которых он беззаветно любил с детства.
И мать, и няня мечтали, что он оставит опасные путешествия и осядет в имении. «Многое уже достигнуто, – думала мать. – Сын – полковник, содержание у него хорошее – пенсию шестьсот рублей пожаловали! Другой жил бы дома и не тужил. Ходил бы на охоту…» Сын, однако, не скрывал, что собирается в новое путешествие.
– Конечно, Коленька, – соглашалась мать. – Но ведь это уже будет последним? После нового путешествия тебе, наверно, и звание генерала присвоят. А ведь генералы не лазят по горам, не бродят по пустыням… Дай-то Бог! Тогда уж ты точно заживешь дома, в своем поместье… Не чаю, как и дождаться такого счастья!
Пыльцов между тем готовился к свадьбе. Он твердо решил жениться и выйти в отставку – хватит с него путешествий! И такое удивительное совпадение: невестой его стала сводная сестра Пржевальского, Александра Толпыго! Пржевальский пригласил Пыльцова в Отрадное – погостить, поохотиться вместе. И за несколько месяцев, что он прожил в гостеприимном доме друга, молодые люди успели не только познакомиться – между ними возникли чувства, которые привели к сватовству и свадьбе. «Ну, уж это совсем как в романе!» – вслух удивлялся Николай Михайлович. Однако следовать примеру друга не собирался. Едва закончив описание путешествия к Куку-нору, он начал подготовку к следующему – на загадочный Лоб-нор.
Конечно, ему было жаль терять опытного и умелого соратника в путешествии. Однако отговаривать Пыльцова от женитьбы он не стал – не хотел рушить счастье сводной сестры. Александра была дочерью от первого брака его отчима, Ивана Толпыго.
– Это, конечно, хорошо, что ты теперь в Отрадном будешь жить, – рассуждал Пржевальский, обращаясь к Пыльцову. – Вот через годик-другой вернусь я из путешествия – может, когда-никогда и опять на охоту вместе сходим. Хотя лучше б ты пошел в путешествие! Кого мне теперь на твое место искать?! Не так легко найти подходящего человека – чтоб и охотиться, и чучела делать, и с дунганами сражаться, и с приборами работать… И чтоб не нюня к тому же! А в этот раз и финансируют хорошо – значит, непременно дойдем до Лоб-нора и даже дальше.
Теперь полковнику Пржевальскому уже не пришлось выпрашивать разрешения на следующее путешествие. Известный во всем мире, многажды награжденный и обласканный в своей стране путешественник и ученый мог требовать как власть имущий. Географическое общество вручило ему крупную сумму, в случае необходимости экспедиций обещало еще.
Ему уже не терпелось отправиться поскорее.
– Да, в путешествии много невзгод – ты прав, Михаил Александрович, – говорил он, соглашаясь с Пыльцовым. – И опасны они, и тяжелы, и жизнь свою можно потерять запросто. Но и радость они дают ни с чем не сравнимую. Здесь, в городе, да и в деревне тоже, – разврат и скука. А там – просторы, открытия, неожиданности – каждый день что-то новое несет. И пользу путешествия приносят большую – стране, людям. В путешествии жизнь осмысленная.
12 августа 1869 года экспедиция вышла из китайского города Кульджи. Предстояло пройти через грозную пустыню Такла-Макан, достичь загадочного озера Лоб-нор, а потом выйти к Южному Тибету. Из прежних соратников с Пржевальским оставались два казака – Дондок Иринчинов и Панфил Чебаев. Научных сотрудников пришлось искать новых.
Глава 9. Тайник
Потапов, хоть и провел весь день на воздухе, той ночью долго не мог заснуть. И не только труп, который случайно в бункере обнаружил, заставлял его волноваться. Даже больше, чем о несчастной учительнице, он думал о Коле Кондрашове. Постоянно возвращался мыслями к пропаже мальчика. Это не совсем чужой ребенок был – ведь с Еленой Семеновной у них уже давняя дружба сложилась, а ей он, считай, внук. Так что Потапов даже о лечении перестал заботиться, ради которого в санаторий приехал. Всю ночь он размышлял о Коле: очень ему не нравилось, что пропажа ребенка совпала с убийством в деревне. Как бы не попал пацан в руки убийцы.
Утром сразу после завтрака бывший милиционер отправился к воротам санатория.
– Порфирий Петрович, а на процедуры? У вас же грязь сегодня – вы что, забыли?! – окликнула хорошо знакомого пациента пробегавшая мимо медсестра, когда он уже выходил за ворота.
– Да-да, – невпопад ответил пациент, – я помню, конечно. Я скоро подойду – мигом обернусь!
И пошел к поселковому отделению полиции.
Шел уже одиннадцатый час, полицейские были на месте.
– Привет, коллеги! – поздоровался Потапов, входя.
– А, Порфирий Петрович… Что не на процедурах?
Потапова здесь знали, хотя он вышел на пенсию семь лет назад, когда еще милицию не переименовали. Молодые полицейские не застали его работающим. Но известность среди сотрудников правоохранительных органов у Потапова имелась – он всю жизнь исполнял невысокую должность участкового, однако был признан на этом посту образцовым, известен был в своей сфере. А самое главное, отец Виктора Козлова, старшего из полицейских, когда-то тоже был участковым в Пржевальском, так что Петровича (так его все друзья называли) Витя знал с детства. Петрович сюда на рыбалку приезжал, когда и санатория не было.
Когда Потапов вчера нашел труп женщины, полицейские к этому со всей серьезностью отнеслись, поехали тотчас же. Убитая оказалась учительницей, теперь уже пенсионеркой, но оба молодых сотрудника полиции успели у нее в свое время поучиться – в младших классах. Происшествием оба были очень огорчены. Считали, что тут почти на сто процентов ясно – печник виноват: местные все Наталью Ивановну знали и уважали с детства – не тронул бы ее никто.
– Уже прошел все, что назначили, вылечился. Кончились процедуры. Теперь просто так отдыхаю, – ответил бывший участковый на вопрос. И, слегка запнувшись, продолжил: – Зашел вот узнать о вчерашнем деле… Нет новых данных о печнике этом? Кто такой? Откуда? Отпечатки пальцев не проверили еще?
Виктор кивнул:
– Садитесь, Порфирий Петрович. Проверили. Только что пришел результат. Зэк это бывший. Ясно как день – он и убил. Что сам из Рудни, не соврал. Из Рудни действительно. Но обосновался там только год назад, своего жилья нет, квартиру снимает. А до того восемь лет отсидел в Вадинской колонии. Выпустили на два года раньше – и вот результат. Горбатого могила исправит.
– Да… ну, оно и видно было действительно… Эти путешествующие мастера часто неблагополучны, устроиться им нелегко: после отсидки на постоянную работу их неохотно берут. Но если руки хорошие, можно зарабатывать неплохие деньги, предлагая строительные и прочие услуги по таким вот поселкам… – покачал головой Потапов. Он говорил, а сам думал о другом. Его судьба Коли Кондрашова интересовала – побыстрей надо этого гопника найти, чтобы мальчика обезопасить. – Так он на машине своей, стало быть, уехал? По нашим-то лесам зачем ему бродить? И в Рудню вряд ли вернется – ничего его там не держит, кроме съемной квартиры. Его теперь далеко искать надо… Откуда он родом-то? До колонии где жил?
Тут Виктор еще больше опечалился.
– Машину его вчера нашли. Умный – бросил тачку. В лесу стояла. Недалеко от того бункера, где он тело заховал, кстати. Видимо, труп на машине подвез, а потом решил, что ему пешком теперь сподручней: легче затеряться, машину-то в розыске скорее найдут, чем человека.
– Да-а-а, – протянул Потапов. – Дела. Возможно, значит, он тут где-нибудь по лесу и ходит? Не дай бог, если встретил мальчонку… А как бы подробнее про него узнать? Что за человек? По какой статье осужден был? Десять лет – это серьезное преступление должно быть.
– Да уж куда серьезней?! – усмехнулся Виктор. – Убийство! Так что это второе уже сейчас. Только выпустили – а он опять за свое. Брать его, кстати, не так легко будет: силушки ему не занимать. Он раньше знаете кто был?! Скульптор! С камнем работал все время – это ж сила нужна. Его кликуха знаете какая? Жора-искусствовед!
Последнее замечание художницу, кажется, встревожило. Би все надоело настолько, что она была готова закричать. Неужели эта пожилая дама, никому не известная художница, не понимает намеков? Каждый раз, когда Би собиралась встать, та вытаскивала на свет очередную скучную абстракцию. Абстракцию? Полноте. А где острота? Где уровень? Где то, что может привлечь внимание гостей на званых ужинах, которые Би устраивала раз в неделю?
– Опаньки! – вдруг воскликнул Потапов. Он ужасно заволновался. Выразилось это, впрочем, лишь в том, что он нахмурился еще больше и глаза-буравчики на собеседников уставил, как двумя шпагами проколол насквозь. И спросил быстро: – Там опечатано, в доме убитой? А нельзя съездить туда?
Полицейские переглянулись.
Художница начала заваривать чай. Какое-то ужасное пойло из оптового магазина. Би вздохнула, понимая, что скоро ей отсюда выбраться не удастся. А дома бедный Натан ждет, когда она привезет ему найкуил
[47] и капли в нос, которые обещала купить на обратном пути.
– Съездить-то можно, – сказал наконец Виктор, – но зачем, Порфирий Петрович? Уж ведь составили протокол.
39
– Понимаешь, Витя… – пояснил Потапов. – Тебя не смущает, что он деньги не взял? Двадцать тысяч – не такие и маленькие деньги. А они в комоде остались нетронутые!
– Так не нашел же… – вместо Виктора ответил Толик. – Раз не взял, значит, не нашел! А то взял бы.
Черт побери! Кто ожидал, что этот маленький высохший человечек окажется таким тяжелым? Он берет старика под мышки и водит по стене вперед-назад, вверх-вниз. Хорошо, что догадался надеть удобный комбинезон, иначе бы вообще могло ничего не выйти. Натан Сакс стонет. Видимо, возвращается сознание.
– А он что, искал разве? Где ты видел, чтоб искал? – настаивал Потапов.
— Помолчи, мальчик Нати. Ты сейчас помогаешь мне войти в историю. Представляешь, в историю!
Виктор смущенно молчал. Ему тоже было понятно, что ситуация сомнительная: в комнате все вещи аккуратно сложены, преступник нигде не рылся… Фикус, правда, валяется, вывернутый из кадки. И в кухне, конечно, разорение – но там ремонт. Не совсем обычная картина для убийства из корыстных побуждений, конечно.
Белая стена вся забрызгана и исполосована кровью. Закругления, завихрения, среди которых угадывается едва различимый контур, человеческая фигура.
– Ну, фикус же вывернут… Скорее всего, в кадке с фикусом было спрятано… – пробормотал он. – Гопник этот нашел деньги в кадке, обрадовался и не стал искать больше.
Потапов вздохнул.
— Вот видишь, Нати, у нас уже получается. Так что держись. — Он тяжело дышит, с трудом удерживая старика. — Еще немного. Вот здесь, пожалуй, надо добавить.
– Может, и так. А давай все ж съездим в Боровики – посмотрим… В тот раз плохо посмотрели, невнимательно.
Он напрягается, поднимает Натана Сакса выше, чтобы с его помощью прокрасить оставшуюся на стене белую область.
– Что там смотреть? – спросил недовольный Толик. Обращался он к Виктору. Тот вздохнул.
— Вот так. А теперь еще там. Сейчас, Нати, нам нужно сосредоточиться, чтобы все было совершенно ясно.
– Подробнее эту кадку с фикусом и впрямь можно осмотреть, Петрович прав. Может, узнаем, что забрал он там, и мотив прояснится. – Виктор опять вздохнул.
Кровь, которая минуту назад била струей из обрубков на месте запястий старика, теперь едва течет. Он водит стариком вперед-назад, вперед-назад. На полу образовалась лужа крови. Парусиновые туфли Натана на толстой каучуковой подошве волокутся по ней, намокают, образуют пузыри кровавой пены.
– Ну, пошли, что ли?
— Неплохо, неплохо, — произносит он и, споткнувшись об одну из ампутированных кистей Натана, пинком отбрасывает ее в сторону. — Настоящая живопись телом. Телом!
До Боровиков доехали быстро, на полицейской машине. Дед Дондуков в палисаднике возился, розу от окна отводил, подвязывал. Большой куст с красными цветами слишком разросся, в стекло упираться начал. Дондуков руками в перчатках (чтоб не уколоться) осторожно собирал ветки, в зубах (наготове!) держал бечеву. К машине, остановившейся у ворот убитой соседки, старик подходить не стал: сами явятся, если захотят спросить. Дунай, напротив, тотчас подбежал, облаял остановившуюся машину, но быстро узнал приехавших, завилял хвостом.
Он отходит полюбоваться работой, не выпуская Натана Сакса из рук. Затем роняет его в малиновую лужу. Старик принимает позу эмбриона, крепко прижав к телу окровавленные обрубки, конвульсивно передергивается и замирает.
Сняв печать, полицейские с Потаповым зашли внутрь. Разваленная печь, штабель кирпича в углу, бадейка с цементом. Сначала, не останавливаясь, прошли в комнату. Тут Потапов сразу кинулся фикус осматривать.
– Аккуратный какой печник, – сказал он в раздумье. – Вишь ты, газетку в четыре слоя постелил. А где у учительницы хранятся газеты? В другом углу. Они вон сложены. Далековато. И не поленился, прошел через всю комнату за газетой, потом вернулся… И вынул цветок аккуратно, корешок не повредив. Не всякая хозяйка сумеет… А вон и лопатка маленькая, какой подкапывали корешок… – Потапов кивнул – за бадьей и тоже на газетке лежала маленькая детская лопатка… – А откуда у нее детская лопатка? – повернулся Потапов к полицейским.
Где же она? Он смотрит на часы. Время поджимает. Нужно работать быстро. Он смотрит на противоположную стену. Она еще белая. Он снял картину, на месте которой с помощью Би Сакс создаст гораздо лучшую. Шедевр.
– Внуки у нее в Смоленске. Не привезли их в этом году, потому что она печку перекладывала. Да и на пожарище, думаю, не большая радость им смотреть, – ответил Виктор. – Ее сын с семьей в этом году в Калининград отдыхать укатили. Мы сообщили им вчера, должны не сегодня завтра вернуться.
Черт бы ее побрал. Неужели эта женщина испортит такой превосходный план? Ведь задуман дуэт. Он подбирает с пола кисть Натана Сакса, погружает указательный палец в кровь и в правом нижнем углу стены печатными буквами выводит свои инициалы: Ж. С. Смотрит. Задумывается. Ему не нравится. Тыльной стороной кисти он стирает буквы, затем снова погружает палец Натана в свежую кровь и пишет: дК.
– Тем более… – Потапов все стоял, рассматривая лопатку. – Вряд ли учительница детскую игрушку в комнате держала, если ребенок с прошлого лета здесь не был… За ней надо было в сарай или в кладовку идти, принести ее только хозяйка могла. Я думаю, что это не печник фикус из кадки вынул. А сама хозяйка цветок пересаживать взялась, да бросила, не закончила… Что там такое в кадке оказалось… – он задумался. – А убил он ее, между прочим, в кухне: там мы вчера кровь нашли, следы убийства. Значит, скорее всего, не в кадке с фикусом дело. Может, услышала она что из кухни или, напротив, сказать важное хотела: бросила фикус и пошла на кухню. А мотив тогда совсем неясен. Надо кухню хорошо осмотреть.
Да, вот так. Рассматривает отрезанную конечность Натана. Интересно. Вроде как пролонгация его собственной руки. В стиле абстрактного экспрессионизма. Надо бы додуматься до этого раньше, а не таскать тело старика туда-сюда. Но он хотел выразить себя по возможности яснее. Буквально. А тут тело есть тело, никакого обмана. На этот раз Кейт разочарована не будет. Он чувствует ее, словно она здесь, в этой комнате, наблюдает за его работой. Что бы она сказала?
«Слишком много красного»? Возможно.
Вышли в кухню. Там, в отличие от комнаты, полная разруха была: ремонт. Вчера они главным образом на кровавые пятна внимание обратили – вон они, мелом обведенные… Сейчас Потапов стал всю эту ремонтную разруху более внимательно оглядывать. Кирпичи, цемент, мусор… Сама печь была разобрана до основания, уходящего в подпол, а тот тоже был наружу – разобран пол рядом с печкой. Там, внизу, виднелся фундамент старой печи, вокруг него обломки кирпичей, бадейка с песком… Потапов спрыгнул вниз.
Он осматривает комнату в поисках чего-нибудь полезного и находит это в камине. Несколько кусков обгоревшего дерева — импровизированные угольные карандаши. Делает несколько мазков кровью, а после намечает контуры женской фигуры, не конкретизируя. Рисует две круглых груди. Твердый угольный карандаш плохо пишет по еще не просохшей крови.
– Куда вы, Порфирий Петрович? – Полицейские переглянулись: вот неугомонный старик. Они стояли, склонившись над ямой, и смотрели, как Потапов обходит печной фундамент, внимательно его оглядывает.
Он отходит на несколько шагов. Смотрит. Подносит кисть Натана Сакса к носу и чешет. Надо же, картина получилась даже лучше, чем он ожидал. На нее произведет впечатление. Решив взять кисть старика с собой, сует ее в карман комбинезона.
– Дайте фонарик! – повернулся он к полицейским. Толик неохотно подал фонарик. Теперь старик разглядывал кирпичи печного фундамента, светя в них мощным фонариком.
Смотрит на часы. Решает, стоит ли ждать жену Натана еще пару минут. Нет, пожалуй, не стоит. Если Кейт по картинкам все вычислила правильно, то они здесь скоро появятся.
– Нашел! – вдруг почти закричал он. – Здесь, похоже, был тайник!
Портативную электрическую пилу, которая валяется рядом с телом Сакса, он оставляет. Она ему не нужна. Тем более что никаких отпечатков там нет. За дверью он снимает с обуви полиэтиленовые пакеты, сбрасывает комбинезон, складывает все в легкий спортивный рюкзачок, который оставил на задней веранде дома Саксов.
Глава 10. Медные, медные трубы трубят…
Через минуту он пробегает мимо плавательного бассейна, взбирается на забор и исчезает за деревьями. Вдалеке воют сирены, но он уже садится в машину.
«Поднимая бокал за здоровье нашего дорогого гостя Николая Михайловича Пржевальского, я не считаю себя вправе, как то принято в подобных случаях, говорить о его трудах и заслугах. Они слишком всем известны и столь серьезны и обширны, что уже оценены по достоинству всем ученым миром и не умрут на страницах истории. Мы, смоляне, не можем не гордиться уроженцем нашей губернии. Позвольте же мне, Николай Михайлович…»
Би Сакс дрожала мелкой дрожью. Кейт укутала ее худые плечи свитером. Мид стоял рядом, разговаривал с шефом полицейского управления Саг-Харбора и тремя местными детективами. Они прибыли к дому в тот момент, когда Би Сакс вставляла ключ в замок.
Смоленский городской голова Александр Платонович Энгельгардт, еще не старый (ему не было сорока), но опытный устроитель всякого рода собраний и обедов, говорил с приличным случаю воодушевлением. На подготовку этого грандиозного обеда он затратил много сил, уже не говоря о средствах: событие было важное и требовало тщательной и разносторонней подготовки. Обед в честь всемирно известного путешественника городской голова давал в своем доме на Большой Дворянской. Приглашенные перешли сюда после торжественного собрания в Думе. Гостей было много: городская администрация, наиболее почетные жители губернии, друзья Пржевальского по гимназии…
Кейт, Браун, Слаттери и Мид добирались сюда по скоростному шоссе Лонг-Айленда больше двух часов. Мид ехал со скоростью девяносто миль в час, не выключая сирену, отчего у Кейт жутко разболелась голова.
Би Сакс опрашивали пять или шесть раз. Она поведала трясущимися губами, что примерно в полдень пошла в теннисный клуб. Сразу после игры позвонила Натану узнать, как он себя чувствует. Муж сказал, что собирается вздремнуть, поскольку ему стало немного хуже, и просил ее сходить в мастерскую одной. Би пообещала на обратном пути купить лекарства. Потом она поехала в Ист-Хэмптон в мастерскую художницы. А по дороге домой заехала в аптеку в Саг-Харборе.
Виновник торжества более года назад вернулся из очередного путешествия по Средней Азии. В Смоленск выбрался не сразу: его очень долго приветствовал Петербург. Едва успел вздохнуть свободно у себя в имении, сходил пару раз с верным другом и давно уже родственником, мужем сводной сестры, Пыльцовым на охоту – и вот опять речи, приветствия, теперь в Смоленске. Отказаться было нельзя.
Детективы округа Суффолк задавали свои обычные вопросы: имелись ли у них враги, были ли у кого-нибудь мотивы для мести и так далее, но группа Мида знала, что это напрасный труд, Живописец смерти выбрал эту супружескую пару исключительно ради удобства. Они для его замысла подходили по всем параметрам. К тому же и дом их стоял на отшибе.
— По крайней мере нам удалось спасти жену, — заметил Мид после того, как Би Сакс дали успокоительное и отправили в больницу. Затем неожиданно похвалил Кейт: — Хорошая работа.
Пржевальский вздохнул, поднял глаза, взглянул через стол на Пыльцова – тоже не слушает… Переглянувшись, они поняли друг друга: на охоту бы!
Она в ответ едва кивнула.
Николай Михайлович уже привык принимать приветствия с приличным видом, слегка улыбаясь в усы, иногда скромно кивая… Давно уже он научился расслабляться во время длительных приемов, отвлекаясь от речей, думая о своем и сохраняя при этом вид внимательно слушающего. Чаще всего во время приветствий в свой адрес он вспоминал экспедиции. Прошел год, как они вернулись из путешествия в верховья Желтой реки, а он все вспоминал – и не только это, последнее, но и более ранние странствия переживал заново… Вот, например, путешествие к Лоб-нору… Какое было разочарование! Но это с точки зрения эстетики, для науки, наоборот, очень интересно…
— Сигнализация по-прежнему включена, — сказал один из детективов округа Суффолк. — Натан Сакс сам впустил преступника в дом.
— Значит, он его знал, — произнес Браун. — Или этот тип не вызвал у него подозрений.
Озеро Лоб-нор оказалось болотом! Они дошли тогда до реки Кончедарьи – данника Лоб-нора. Вышли на город Карашар. В него Пржевальского не пустили. Двадцать лет назад здесь отрубили голову немецкому ученому, тоже исследователю Азии, пробравшемуся сюда тайно. Что ж, город отряду Пржевальского не очень и нужен – обойдут. Однако правитель этого края Якуб-бек назойливо предлагал (и прислал, несмотря на вежливые возражения!) охрану. Вскоре стало очевидным, что за экспедицией под видом охраны установлен надзор. Присланные Якуб-беком проводники повели кружным и наиболее тяжелым путем. Несмотря на препятствия, вышли к реке Тарим, впадающей в Лоб-нор. Когда прошли вдоль всей реки – узкой, мутной, извилистой, с почти не заселенными скудной растительностью берегами, выяснилось, что Тарим не впадает в Лоб-нор, а образует его! Обессиленный неравной борьбой с песками и жарой, Тарим здесь разливался по песку ручейками, образуя то ли озеро, то ли болото… Фантастика – это вязкое болото и был долгожданный Лоб-нор!
Один из технических экспертов несколько раз крупным планом сфотографировал надпись на стене, в правом нижнем углу.
— На этот раз он подписался как-то странно, — сказал Браун.
Полковник опять прислушался к оратору. Говорил уже Александр Федорович Бартоломей, управляющий Смоленско-Витебским управлением государственных имуществ. Значит, он пропустил момент, когда можно было (между речами) перехватить еды. Есть, однако, хотелось. Он позволил себе глоток французского белого вина из стоящего перед ним бокала. Рядом находилась тарелка с холодной котлетой из севрюжины, соус с трюфелями… Но закусывать теперь было рано – пусть Бартоломей договорит. Еще ответить потом надо будет… Да много ли выступающих? Пржевальский прислушался:
— Он, видимо, решил подписаться за художника, чью работу имитировал, — пояснила Кейт, — «дК» означает «де Кунинг». Он решил быть ясным до конца.
«…связь между ним и его соотечественниками никогда не прерывалась, потому что была основана на одних чувствах: любви и привязанности к родному краю. Здесь, в Смоленском уезде, в сельце Отрадном Николай Михайлович впервые начал любить и познавать природу; с детства под руководством покойной матери и старушки няни известный теперь всему ученому миру натуралист впервые…»
Она тряхнула головой. Черт возьми, какой толк от всего этого, если я опять опоздала? Коп рядом положил в пакет отрезанную кисть Натана.
— Ты нашел вторую? — крикнул он напарнику, который осматривал другой сектор.
Матушки уже нет… Она не дождалась его из путешествия к Лоб-нору. Как предчувствовала! Все говорила тогда перед отъездом, как хорошо было б жить в своем имении – неужели ему нравится в грязи, в поту, в отрепьях идти и в жару, и в холод, спать на земле, пить и есть из жестяной кружки эту ужасную дзамбу с бараньим жиром… «Вон, Пыльцов остается, и молодец!» – вздыхала матушка… Видно, предчувствовала она тогда, что больше сына не увидит! Пыльцов, женившийся на сводной сестре Пржевальского Шурочке, уже шесть лет живет в Отрадном. Кажется, впрочем, он не слишком счастлив… Пржевальский усмехнулся: из всех женщин только его покойная матушка да няня, пока, слава богу, находящаяся при нем, достойны настоящей, глубокой любви! А Шурочку, сестру, жаль… Как и Пыльцова, впрочем!