«Общество расколото. Этот раскол катастрофически нарастает с каждым днем. И трещина, разделяющая нас на красных и белых, своих и чужих, проходит через сердце России. Накаленность предвыборной борьбы побуждает противоборствующих политиков к тому, чтобы одним ударом разрубить узел проблем. Силы, стоящие за спиной политиков, ждут своего часа. Они выйдут на следующий день после победы любой из сторон. Это произойдет с роковой неизбежностью вопреки воле отдельных личностей. Ибо после июньского голосования фактически от лица меньшинства, каким бы оно ни было — красным или белым, — будет получен мандат на реализацию правил жизни, категорически отвергаемых огромной частью общества. В итоге победит не чья-то правда, а дух насилия и смуты. Взаимное отторжение политических сил столь велико, что утвердиться одна из них может только путем, ведущим к гражданской войне и распаду России. В этот ответственный час мы, предприниматели России, предлагаем интеллектуалам, военным, представителям исполнительной и законодательной власти, правоохранительных органов и средств массовой информации, всем тем, в чьих руках сегодня сосредоточена реальная власть и от кого зависит судьба России, объединить усилия для поиска политического компромисса, способного предотвратить острые конфликты, угрожающие основным интересам России, самой ее государственности. Российских политиков необходимо побудить к весьма серьезным взаимным уступкам, к стратегическим политическим договоренностям и их правовому закреплению. Иного выхода просто не существует. Понятна правда каждой из политических сил. Но ни одна из сил не имеет права навязывать насильственно свою правду всему обществу».
— Достаточно. Я, кажется, действительно выучила это наизусть. Ультиматум. Теперь это так называется в России. И что? Чего они хотят? Договориться заранее, чтобы потом не перестрелять друг друга? С кем? Как такое возможно, в принципе? Вот они — русские, Дон. Их сущность. Умение выполнять обязательства. Несколько дней назад эти же люди заверяли нас, что намерены посетить президента Ельцина и поставить перед ним ряд жестких условий. Теперь мы читаем эти строки. Мы читаем! Он наверняка не сподобился на такое.
— Есть мнение, что Ельцин обещал выполнить ряд экономических условий, в случае если его переизбрание пройдет гладко.
— Что это за условия? Кому обещал? Все это напоминает разговор двух торговок на рынке. Когда мне говорят о некой божественной справедливости, о вышей правде и конечном торжестве добра, я, Дон, всегда думаю о России. Пусть Господь простит меня или накажет, но я не вижу ни крупицы справедливости в том, когда одна страна владеет половиной мировых природных богатств. И я клянусь — пока бьется мое сердце — бороться за справедливость в том смысле, как я ее понимаю. Дон счел за благо промолчать, лишь слегка качнув головой. Будто размышляя. На самом деле он с некоторым облегчением даже подумал: удачно, что поблизости нет прессы. И вообще никого нет. Даже Стива, потому что он-то уж точно полез бы в полемику. Которая теперь уж — точно — ни к чему.
2003 ГОД. МОСКВА
Это действительно блаженство. Причем блаженство вдвойне. Слава богу, в салоне spa, в котором я спасаюсь от старости и хандры, нашлось «окошко» в плотной записи клиентов, и нас с Лизаветой взяли в оборот. Сейчас, покрытые с ног до готовы слоем зеленых, пахнущих тиной водорослей, замотанные, как в кокон, в тонкую пластиковую пленку, укутанные снаружи пухлыми, массивными одеялами с подогревом, мы тихо плавимся, ощущая почти натурально, на физическом уровне, как вся убийственная для организма мерзость, залегающая где-то внутри нас, потому что дышим, едим и пьем совсем не то, что следовало бы, — все эти шлаки, токсины и прочая опасная грязь медленно и неохотно выползают из тела, смешиваясь с горячим варевом целебных водорослей и масел. И мне отчего-то очень хочется верить, что — сдыхает немедленно.
— Знаешь — говорит Лиза, лица которой я не вижу — только большой серебристый кокон на соседней лежанке, — все эти сказки про сварившихся и омолодившихся царей и цариц и прочие бабьиежкины термические эксперименты с кипящим молоком и раскаленными печами — видимо, имеют вполне реальную подоснову. Предки умели ухаживать за собой — не хуже нашего. Другое дело, что это им ничего не стоило — сходил в лесок, нарвал целебной травы, развел печь, вскипятил в котле. Бултых — в котел. Вот тебе и spa.
— Это безусловно. Во времена не столь давние бабушка моя, перед тем как принять ванну, непременно наносила на тело и на лицо густую смесь из соли и сметаны. Я это помню прекрасно, потому что процедуру не жаловала — состав был колючим, царапал кожу, к тому же я не любила сметану, и хотя в этом случае есть ее от меня никто не требовал, капризничала все равно. Но с бабушкой это было зряшное дело. Она истово терла меня соленой сметаной, потом — через какое-то время — вела в душ, и только потом — в ванну. И ты понимаешь, что ни слово «пилинг», ни «скраб» было ей не известно.
— А вся процедура обходилась копеек пятьдесят, если не меньше.
— Ничего не помню про сметану, но пачка соли стоила пять копеек. Можешь себе представить?
— Нет, не могу. И самое обидное, что все эти метаморфозы исполнены нашими руками. Нашими с тобой, между прочим.
— За все воздастся. Но давай теперь о других метаморфозах. Время идет. А другого случая поговорить у нас с тобой, может, не случится долгое время, если я правильно понимаю, что ты затеяла?
— А что я затеяла?
— Хочешь приставить меня к Лемеху политконсультантом.
— Да! Очень хочу. Пойдешь? Я выбью для тебя любые деньги.
— Дело не в деньгах, хотя — понятное дело — работать я буду не бесплатно. Но пока я ничего еще толком не поняла, кроме того, что сначала ты приняла Лемеха за психа, а потом решила, что он готовит государственный переворот и хочет дать президенту взятку в 15 миллиардов долларов, а тебя убить. Согласись, что при таких исходных данных говорить о консультировании — сложно.
— Соглашусь. Вот тебе исходные данные. Все началось как-то исподволь. В середине 90-х, уже после выборов, у нас стали потихоньку появляться иностранцы. Ну, то есть — это мы приглашали их на работу. Юристы, аудиторы… Обычное дело. Тогда, по-моему, это была уже общая тенденция. И понятно, почему — как это пишут и говорят красиво, «расширялась география бизнеса». Потом — Лемех зачастил за границу сам. Ну, опять — понятное дело — бизнес. Потом и вовсе стало модно — сняли виллу на Сардинии, Лемех все присматривался к Лондону. Разумеется, появились какие-то знакомые, — американцы, англичане. Ну, и пресса, понятное дело. Тем более — себя, любимого, на экране и в газете, особливо если на первой полосе, — мы любим. Приходили в гости, куда-то приглашали нас. Потом он поехал учиться в этот самый NDI. Потом — году в 94-м Лемеха пригласили прочитать лекцию в Русский институт Колумбийского университета. Он помчался с радостью и даже возгордился. Тогда звали читать исключительно старших товарищей — Гайдара, Чубайса. И Лемеха. А у меня, знаешь, возникали какие-то странные ощущения, что-то такое подсознательное. Но Лемеха, понятное дело, ощущениями не остановишь. Приехал, однако, какой-то растерянный. Во-первых, никаких тебе университетских аудиторий, с убегающими вниз рядами кресел и солидной профессорской кафедрой темного дерева. Ну, это, впрочем, я предполагала сразу. То есть читать пришлось в обычном, едва ли не школьном классе, но и это было не все. Лекция странным образом совпала с ланчем, Лемеху, правда, вежливо объяснили, что это обычная практика университета и даже традиция — Brown Bag Lunch. Думаю, настроение у Лени было уже далеко не самым лучшим, он не то что жующих — обменявшихся парой фраз во время его речей выставлял из кабинета самым жестким образом. Дальше — не знаю. То ли Лемех был настолько зол, что уже утратил способность адекватно оценивать ситуацию, то ли все так и было на самом деле, но слушателями его истории про особенности становления российского бизнеса оказались несколько крепких ребят, больше похожих на морских пехотинцев, нежели слушателей экономического отделения. Разумеется, они ели — что-то из своих картонных коробочек и, возможно, даже чавкали, прихлебывая кофе из пластиковых стаканов. Но в тот самый момент, когда терпение Лемеха лопнуло и он собрался поделиться с аудиторией, а заодно и с организаторами всего мероприятия некоторыми оборотами русской неформальной лексики, в аудиторию буквально ворвался тот самый симпатичный парень из NDI и буквально грохнулся Лемеху в ножки. Он, как выяснилось, отвечал за эту программу лекционного или культурного обмена и все перепутал. Лемех должен был читать в другом месте и совсем другим людям, а этим крепышам — руководитель какой-то охранной структуры. Но менять что-то уже было поздно, слушателей распустили, а парень повел поить и кормить Лемеха в какой-то приличный местный ресторан, дабы замолить грехи. Лемех размяк, грехи отпустил и — как сказал — решил, что со Стивом будет дружить и дальше. Тот к тому же когда-то заканчивал славистику и если не врал — то к России относился с симпатией. И тут… Знаешь, я даже не знаю почему, зачем я спросила. Идиотский в общем-то вопрос: если человек читает лекции в NDI, а потом организует какие-то программы в Колумбийском университете, где же он работает на самом деле? Да и совсем не волновало меня на самом деле где работает этот Стив, в конце концов он мог просто поменять работу. Но я спросила:
— А он, значит, читает славистику?
— Да ничего он не читает. Он из Вашингтона, аналитик — между прочим — СНБ. Не хухры-мухры, — И при этом организует лекции русских предпринимателей для каких-то гоблинов в Колумбии?
Лемех задумался. А мое подсознательное внезапно — выдало все сполна. Когда-то, много лет назад и совершенно не помню, по какому поводу, кто-то рассказывал отцу о Русском институте при Колумбийском университете. По-моему, его тогда только что создали.
— Знаем, — с иронией отозвался папа, — наслышаны, и даже чуть больше. Обычная ЦРУ-шная игрушка. Их пока мало. Но погодите — в скором времени они бросятся нас учить с энтузиазмом Макаренко.
— Чему учить, папа? — Кто — было понятно из первой фразы.
— Да чему угодно, хоть свободной журналистике, хоть — как правильно пеленать младенцев. Главное — контакт.
Я рассказала это Лемеху. Реакция был странной. Он почти обрадовался:
— Слушай, но я же не засекреченный физик, и все государственные секреты узнаю исключительно из донесений своей службы безопасности, которая за небольшие дополнительные деньги с удовольствием будет делать для них второй экземпляр. Нет, зачем-то, выходит, я им нужен. И это хорошо. Это очень хорошо.
Спорить я не стала. Наши идеологические споры всегда заканчивались одной и той же фразой Лемеха: просто твой отец-комитетчик воспитал тебя антисемиткой.
— Папа был дипломатом. Послом Советского Союза, — тут я непременно срывалась на крик.
А Лемех спокойно парировал:
— Тем более. На такие должности назначались только люди с Лубянки. Я начинала рыдать — ты знаешь, когда заходит разговор о папе. Ну, ладно. Словом, Стив очень скоро стал лучшим американским другом Лемеха, вызвав даже некоторую ревность Мишки. Однако, узнав, что Стив госслужащий и не собирается в ближайшее время заниматься бизнесом, тем более — в компании с Лемехом, Мишка успокоился и потерял к Стиву всяческий интерес.
— И все?
— Ну, как же — все. У нас появился целый штат аналитиков, по большей части — американцев. А если наших — то непременно прошедших обучение там. Мы активно занялись политикой. И в думские выборы скупали кандидатов, независимо от политической ориентации. Мы готовим проект собственного превращения в Джорджа Сороса.
— Ну, это, кстати, не самый удачный образ для России.
— Согласна. Но это не важно. Важна — тенденция. А она прослеживается, согласись и ты?
— Соглашаюсь. Есть отчетливая тенденция — Лемех рвется в политику. Он активно участвует в формировании законодательной власти, чтобы потом лоббировать законопроект об изменении системы государственной власти. Кстати, не помню теперь, не прерогатива ли это референдума. Но не суть. В конце концов, и референдум можно организовать и запрограммировать нужным образом. Его активно подпирают американцы, потому что он их — по каким-то параметрам — устраивает. Полагаю — даны какие-то экономические, скажем — энергетика, и политические обязательства. Все. Но это нормально, Лиза. Это практика всего мира. Ненормально, когда предприниматель предлагает президенту взятку в 15 миллиардов долларов за то, чтобы тот не мешал ему переустраивать Россию. И собирается убить свою жену. Но ни про то ни про это я так ничего и не узнала.
— Я не успела. А что, у нас уже все закончилось?
— Здесь — да. Но впереди еще, к счастью, сорок минут в минеральных источниках, где вдобавок ко всему шумит вода. Видишь — паранойя заразная штука.
— Ты тоже считаешь, что у мня паранойя?
— Нет, Лиза, я так не считаю. Я знаешь что вспомнила сейчас? Когда мы жили в Ильинском и твой папа был еще жив, он сказал — на каком-то твоем дне рождении: признаюсь, дочь. Никогда не подавал виду, что жалею, что нет сыновей. А сейчас скажу. Жалею.
— Помнишь, когда это было?
— Ну, в августе же у тебя день рождения.
— 19 августа, а год был 1991-й, мы только-только поселились на этой даче. Он до конца жизни не мог смириться с тем, что Советского Союза больше нет. Он умер вскорости — не видел смысла в нашей новой жизни.
— Смысл есть всегда.
— Я знаю. Потому мы сегодня и греем свои старые кости.
1996 ГОД. ВАШИНГТОН
Стив вернулся минут через десять — собрать бумажки, разлетевшиеся по всему кабинету. Видимо, Мадлен, читая, в гневе отшвыривала от себя очередной листок, и он, бедолага, парил и падал где придется. А приходилось порой в очень неудобных местах. Но как бы там ни было, он собрал бумаги, и, разумеется, пробежался по каждой, и успокоился окончательно. Да, это были люди из папки, но Мадлен, сознательно или в гневе, упустила одно немаловажное обстоятельство: каждому персонажу были отведены свои, строго определенные функции. Вот под эти функции и подбирались люди. Тут Стив даже замер на месте, потому что мысль, которая вдруг пришла в голову, потрясла его до глубины души. Психи. И психи — тоже предусмотрены этими функциями, вернее — функции, которые предстояло выполнить некоторым людям, были apri-ori не вполне нормальными. Это были действия психически больных людей. И выходило — никакой не большой Тони, накачанный нефтью вместо крови, а он, маленький Стив из крови и плоти, вдобавок — в противно мокрой рубашке, потому что иногда бывает пуглив. И даже — робок. Но все это ерунда, потому что психов придумал он. И об этом следовало, разумеется, рассказать Мадлен, но прежде успокоить ее относительно некоторых персонажей папки.
— Это? — он появился на пороге большого кабинета, едва ли не улыбаясь.
— Это. Спасибо, что навел порядок, но за все остальное придется получить по полной.
— За что остальное, мэм?
— Дай сюда, — она снова властно вытянула вперед полную, слегка подрагивающую руку.
— Пожалуйста.
— Как вы называете этих людей — финансовую элиту России — «семибанкиры»?
Великолепно. «Семибанкир» первый: «Коммерческая деятельность руководителя концерна «ОЛБИ» и АКБ «Нацкредит» Олега Викторовича Бойко осуществляется с серьезными противоправными действиями с момента первоначального накопления капитала. В период учебы в Московском авиационном институте (1981–1984 гг.) Олег Бойко входил в состав группы «кидал», которые промышляли в районе валютных магазинов «Березка», подыскивая доверчивых клиентов и занимаясь «ломкой» (обманом при обмене сертификатов на валюту и рубли). Полученные на валютной «ломке» средства Бойко вложил в создание коммерческого кооператива и магазина, специализирующегося на торговле компьютерными телефонными аппаратами и бытовой электротехникой. Поставки этих товаров для магазина Бойко осуществлялись главным образом из США через друзей, эмигрировавших в Соединенные Штаты. При этом в Россию поставлялась не новая, а уже побывавшая в ремонте и восстановленная техника без гарантии, которая продавалась в Москве покупателям по ценам новой. Благодаря этому обману Бойко имел возможность реализовывать компьютерную технику с небольшой скидкой, что позволило ему успешно соперничать с конкурентами. В течение длительного времени тесные отношения поддерживаются О.Бойко с представителями Солнцевской организованной преступной группировки. Показательно, что члены этой ОПГ работают в штате службы безопасности АКБ «Нацкредит» и других структурах концерна «ОЛБИ», в частности, в АО «ОЛБИ-дипломат», базирующемся на территории НПО «Взлет» в Солнцево. Члены солнцевской ОПГ, находящиеся в штате службы безопасности ОЛБИ, используются О.Бойко для решения «деликатных» проблем — от оказания силового давления на конкурентов до широкой поголовной мобилизации участников этой ОПГ, как это было в период октябрьских событий 1993 г. в Москве. Ну, это, можно сказать, мелочи, заблуждения молодости, игры в полицейских и бандитов. Идем дальше. «Семибанкир» второй: «Достоверно известно, что к началу 80-х годов Смоленский трижды привлекался к уголовной ответственности. В последний раз, в 1981 году был осужден Сокольническим райнарсудом г. Москвы на два года лишения свободы по ст. 92 ч. 2 и 153 ч. 1 УК РСФСР (хищение государственного имущества). Отстранен от материально ответственных должностей на три года. Наказание должен был отбывать в ИТК общего режима в Калининской обл. На основании ст. 24-3 УК наказание было заменено на условное, с отработкой на стройках народного хозяйства (в г. Калинин работал мастером Калиноблстройтраста). Дело № РО 46219 уничтожено 27.09.90. по акту по истечении срока хранения. Австрийская полиция продолжает расследование в отношении банка «Столичный», а именно его причастности к нелегальной торговле оружием и наркотиками. Австрийская полиция пришла к выводу, что Смоленский сумел создать в Австрии целую сеть подпольных, т. е. нигде не зарегистрированных, а следовательно, и незаконных компаний, занимающихся сомнительной деятельностью, уклоняющихся от уплаты налогов. Проявляя особую заботу о своем личном имидже и расходуя на эти цели значительные средства, Смоленский постоянно идет на обман, когда приводит свои биографические данные: сведения о национальности, образовании. В последнее время пресс-атташе Смоленского заявляет, что банкир якобы закончил Геолого-технологический институт. По некоторым сведениям, приобрести диплом этого вуза ему удалось за взятку. Попытки утаивания ряда фактов из прошлого при оформлении Смоленским документов на получение права заниматься бизнесом в Австрии имели для банкира негативные последствия, в частности, стали достоянием СМИ этой страны и бросили тень на авторитет российских бизнесменов. Свое негативное отношение к банкиру продемонстрировал министр внутренних дел Австрии Франц Лешнак, который отказался от приглашения Смоленского присутствовать на открытии в 1994 году представительства КБ «Столичный» в Вене. Объясняя этот жест перед австрийской прессой, министр заметил, что деятельность в Австрии «новых русских» не всегда оборачивается пользой. Репутация Смоленского значительно пострадала в результате проверки австрийской полицией его связей, среди которых оказались лица, подозреваемые к принадлежности к русской мафии, действующей на территории Австрии». Персонаж третий, из «семибанкиров», разумеется: «Мошеннические действия организованной группы, руководимой Фридманом, Кузмичевым, Ханом, включали незаконные финансовые операции, неоднократное нарушение валютного, таможенного и налогового законодательства, совершение должностного подлога, изготовление поддельных документов. Для совершения преступлений под руководством Фридмана, Кузмичева, Хана организованной группой были учреждены различные юридические лица с целью использования их в качестве орудия совершения мошенничества и сокрытия совершенного преступления. При этом Фридману, Кузмичеву, Хану и действующим с ними в организованной группе лицам было достоверно известно, что используемые в качестве орудия преступления коммерческие организации не обладали фактически функциями и признаками юридического лица, их деятельность была предназначена для совершения хищения Фридманом, Кузмичевым, Ханом и другими членами организованной группы». Идем дальше. Четвертый из семи: «В конце 1991-го или начале 1992 года один из топ-менеджеров BONY Наталья Гурфинкель познакомилась с Владимиром Дудкиным, вице-президентом Инкомбанка, тогда входившего в десятку самых крупных российских банков. Дудкин объяснил Гурфинкель, что Инкомбанку очень нужен неограниченный доступ как к корреспондентским, так и к другим счетам BONY. Доступ, по его словам, нужен для того, чтобы беспрепятственно переводить деньги из России в другие финансовые учреждения на Западе. После этой встречи была придумана финансовая схема, призванная скрыть нелегальный перевод валюты из России. Разработчики, среди которых были все те же Гурфинкель и Дудкин, а также представитель президента BONY Томаса Реньи по имени Боб Клайн, даже придумали для своей схемы чисто русское название: «Прокрутки». Согласно этой схеме, под эгидой различных «коммерческих» и «инвестиционных» контрактов, заключенных Инкомбанком с российскими предприятиями, средства оседали на долларовых счетах в BONY и сопутствующих офшорных компаниях. Отметим, что все эти офшорные компании были созданы либо лично, либо под надзором заговорщиков из BONY и Инкомбанка». Понятно, что эти бумаги мы отложим для Министерства финансов, ибо ваши замечательные избранники умудрились втянуть в преступные сделки и американских банкиров.
— Она, по-моему, родилась в России, то ли — вышла замуж русского.
— Какая разница, Стив, она занимала довольно высокий пост в BONY. Впрочем, ее судьбой теперь займутся те, кому положено. Мы, джентльмены, вернемся к судьбам тех, кто интересует нас.
— С удовольствием.
— С удовольствием, Стив?
— Именно так, мэм. Потому что ваши обвинительные вердикты подошли к концу. Что там осталось? Уголовное дело, возбуждено против Потанина шестнадцать лет назад из-за дорожного происшествия и закрыто, потому что в аварии был виноват не он? Некоторые налоговые претензии к господину Алекперову. Мэм, попросите кого-нибудь из налогового ведомства рассказать вам о погрешностях Haliburton. И? Конфликт московского мэра с «Микродином»? Вполне рабочая ситуация, в которой, кстати, активно участвует Caterpillar.
— Ах, вот как, Стиви?! Вы подобрали мне гениев, но старая мегера…
— Ни в коем случае, мэм. Мы подготовили срез — «лидеров мнений». Каждой из групп российского бизнеса.
— Вы забыли еще господ Березовского и Гусинского.
— Не забыли, но оба из папки «первого резерва» перемещены в другую.
— Какую же, Стив?
— О ней, если позволите, позже. К тому же в ближайшее время она вряд ли будет востребована.
— Но и вы забыли кое-что, а вернее — кое-кого из папки основного резерва.
— Господин Лемех. Все так же безупречен и мил.
— По крайней мере, провел в Думе то самое скандальное постановление о денонсировании Беловежского соглашения, которое привело к тому самому «сталинскому», как вы выразились, совещанию у Ельцина в шесть часов утра. А вот на этом совещании произошло нечто действительно выдающееся. Силовики в России впервые не смогли убедить президента принять решение о новом витке жесткого, возможно — вооруженного противостояния. Ситуация разрешилась вполне мирно и абсолютно демократическим путем.
— Благодаря господину Лемеху.
— Ему тоже.
— Но главная заслуга…
— Я знаю, знаю… — Мадлен расслаблено махнула рукой. — Я знаю, она сумела убедить отца. Я помню, что ты говорил о единственной альтернативе Коржакову. Но один эпизод не позволяет мне говорить о состоявшейся рокировке. Это слишком опасно, Стив.
— Я и не настаиваю. Давайте организуем череду таких эпизодов. И первый из них — я предлагаю предоставить возможность нашей леди решить еще одну, достаточно сложную проблему.
— А именно?
— Сформировать не один, а два предвыборных президентских штаба с равными полномочиями, и равными, разумеется, размерами финансирования.
— Такая практика где-то существует?
— Навскидку не знаю, но могу озадачить аппарат.
— Не надо, это не так уж важно. Что это дает?
— Многое. Первое — видимость примирения и готовности работать сообща. Второе — явное преимущество результативности нашего штаба, команда Дрезнера, можно сказать, уже несколько дней сидит на чемоданах. Надо ли говорить, что даже самый плохонький их парнишка обыграет в предвыборной гонке любого прапорщика из команды Коржакова.
— На твоем месте я бы не была так самоуверенна, Стив, утверждая, что в штабе Коржакова соберутся одни прапорщики.
— Это был всего лишь образ, мэм. Символ, не более. Но не станете же вы спорить, что ребята Дрезнера — профессионалы высокого класса.
— Которые настолько уверовали в свою непогрешимость, что просто нарисовали однажды десяток калек, которые просто прикладывают к нужным выборам, — неожиданно вмешался Дон.
— Ты просто злишься, что Дэниел однажды не взял тебя в команду.
— Это потому, что я не слишком туда стремился.
— Достаточно. Проблема «кальки» — безотносительно Дрезнера — существует. Ребята заигрываются чистой технологией и совершенно перестают обращать внимание на местный рельеф. У русских на этот счет есть прекрасная пословица: «Гладко вышло на бумаге, не забыли про овраги». Ладно, будем надеяться, что Дрезнер не наступит на эти грабли. А согласие Кремля?
— Получено.
— Отца или дочери?
— Дочери.
— Повторяю тебе, Стив, не спеши. Кто еще в курсе и согласен с тем, чтобы Дрезнер работал в штабе?
— Чубайс. Он, кстати, и возглавит штаб. Я убежден — Ельцин не станет возражать. Ему сейчас очень не хочется разводить дерущихся.
— А второй?
— Сосковец.
— Боже правый. Вот уж — воистину — политтехнолог. Мне, кстати, нужны будут списки обоих штабов. Второго — даже в большей степени. Что ж, господа, можем считать, что для нас предвыборная компания в России стартовала. Запускаются, между прочим, сразу два твоих сценария, Стив. Это, конечно, почетно и приятно, но я бы потеряла сон.
— Слава богу, я сплю хорошо, мэм, когда удается поспать. Но уж если мы заговорили о сценариях, хотелось бы напомнить еще об одном.
— Лемех?
— Да.
— Полагаешь, настоять на том, чтобы после выборов Ельцин рекомендовал его премьером, тем паче Дума — как ты говоришь, ему послушна.
— Ну, от слова «послушна», я бы воздержался. Он может — через своих ставленников — инициировать и провести некоторые решения, тем более такие популистские, как денонсация Беловежья. Но — премьерство? Еврейский банкир во главе российского правительства при почти коммунистической Думе — невозможно в принципе. Потом, я не думаю, что Ельцин сразу после выборов рискнет расстаться с Черномырдиным. Он удобен.
— Тогда что же?
— Я бы пока подержал его в резерве, причем самом ближнем, оперативном резерве. Тем более — впереди у него большая и самая главная битва.
— Да. Нефть. Как ты и планировал, начало 97-го. Решится многое. Но не все.
— Все и не может решиться, пока Ельцин в Кремле.
— Ну, если юная леди, которая тебя так очаровала, действительно так деятельна и энергична, возможно, ей удастся убедить его уйти в отставку, по крайней мере, после операции.
— Уйти? По-моему он не знает такого слова.
— Да. Это так.
— Но как бы там ни было, полагаю, папка «Преемники» уже появилась в твоем компьютере?
— Разумеется…
Но пока в ней только одна фамилия. Последнее Стив произнес, разумеется, про себя.
19 ИЮНЯ 1996 ГОДА. МОСКВА
— Первый — десятому.
— На приеме.
— Сорок четыре.
— Ноль — ноль.
Это отнюдь не было абракадаброй. Это была система закодированных фраз, посредством которой общалась между собой его охрана. Впрочем, это отнюдь не было его изобретением, так работали все спецслужбы — наиболее часто употребляемые фразы заменялись произвольно взятыми сочетаниями цифр, чтобы ввести в заблуждение возможного противника, прослушивающего радиоволну. В принципе сегодня это не имело абсолютно никакого смысла, поскольку бывшие сотрудники бывших спецслужб, как хорошо известные согражданам надоедливые весьма домашние насекомые, по теплым и чаще — темным щелям, расползлись по всевозможным частным охранным агентствам и охраняли теперь кого ни попадя, от сомнительных банкиров до совершенно определенных бандитов. Никто из них, как правило, не брал на себя труд слегка пофантазировать, посему цифровые обозначения стандартных ситуаций употреблялись всеми практически одни и те же, привнесенные из прошлой их охранной жизни. Но это был ритуал — и ему следовали. Кроме того, это было нечто, что как бы приобщало новых хозяев к касте подлинных небожителей — номенклатурных бонз прошлого, обладавших на деле такой державной властью, какая не снилась ныне ни обитателям Кремля, ни нуворишам, с полным на то основанием вписываемым в число самых богатых людей мира. Им было приятно, а телохранителям привычно — все оставались довольны. Он подумал об этом, краем уха слушая переговоры своей охраны, и усмехнулся. В переводе на нормальный язык таинственный монолог означал всего лишь: «выезжаем — понял», но звучал гораздо внушительнее. В тот же момент старший прикрепленный (и это тоже была терминология спецслужб, привнесенная ими в новую жизнь), широко распахнув переднюю дверцу лимузина, довольно громко поинтересовался:
— Леонид Аркадьевич, а коробочку брать?
— Какую еще коробочку?
— Ну, ту, что вчера передали, с денюжкой. 538 тысяч у.е. Ровно. Я вчера пересчитал и сегодня с утра, на всякий случай.
— А она, значит, так и валялась в багажнике?
— Так ведь распоряжения не поступало…
— Понятно. Ладно, теперь уже некогда. На обратном пути забросим в штаб — они ждут. А может, и не ждут, у них там бабла — по-моему, раз в десять больше, чем нужно.
— Все, в аэропорт. Выходим из графика.
— В графике, я прозвонил по трассе — Ленинградка свободна.
Через сорок минут в VIP-зале прилета аэропорта Шереметьево-2 Леонид Лемех уже крепко — и вполне искренне — обнимал Стива Гарднера.
— Значит, все-таки отпустили?
— Да. Но чего мне это стоило. И — самое главное! — имей в виду: я обычный политконсультант. Работаю на одну контору в Нью-Йорке — вот, кстати, визитка, не потеряй.
— Хорошо, что ты по-прежнему Стив Гарднер.
— О! Остальное все без изменений. Но сам понимаешь — Стив близко склонился к уху Лемеха — сотрудник Госдепа в штабе одного из кандидатов… Это неправильно.
— Ну, может, и неправильно, хотя все про вас все знают и никого это особо не колышет.
— Про кого это, про нас?
— Про вашего парня политконсультанта. Кажется, его фамилия Дрезнер. Про то, что он работает непосредственно с Татьяной и даже пользуется ее офисом в «Президент-отеле». Там, кстати, обитают оба штаба. Для паритету и справедливости. Так вот, твоего Дрезнера, вдобавок ко всему прочему, обслуживают секретари госпожи Дьяченко.
— В каком смысле?
— Господи, что ж ты такой нервный. Ну, в каком — в секретарском. Кофе варят, бумажки печатают. Про другое мне ничего не известно. Подожди, не сбивай, пока я все не забыл. Вот. Он имеет доступ ко всей необходимой ему информации. И регулярно о проводимой работе непосредственно в Белый дом через помощника президента Клинтона и стратега его избирательной кампании Дика Морриса.
— И ты хочешь сказать, что об этом пишут?
— И снимают. Его сто раз уже показали по телевизору и разместили фото на первых полосах газет.
— И нет скандала?
— А почему должен быть скандал? Не беспокойся, по поводу тебя тоже не будет никакого скандала. У нас к таким вещам относятся проще.
— Нет. По поводу меня не будет ничего. Ни строки и не звука. Послушай, Леонид, у тебя ведь есть загородный дом.
— Разумеется.
— Я могу там пожить?
— Сколько угодно.
— Но так, чтобы об этом не знал никто.
— Ну, только если ты сам не напьешься и не пойдешь знакомиться к соседям.
— Я не шучу.
— Хорошо, тогда и я не шучу.
— Тебе необходимо встретиться с Дрезнером?
— Разумеется, я для этого и прилетел. С ним, еще с несколькими людьми из его команды, с некоторыми посольскими. Не послом. Поменьше. Боже, теперь я понимаю, какая это проблема.
— Никакой проблемы, Стив. Вернее, будем считать, что это мои проблемы. И я их решу. Эти люди буду посещать тебя в том доме, где ты будешь жить, и никто никогда об этом не то что не напишет, но даже не вспомнит.
— Но как?
— Стив — Россия очень специфическая страна. Я бы сказал, что это страна, где нет ничего невозможного. При определенных, разумеется, условиях. Все. Тему встреч считаем закрытой. Еще проблемы?
— Я должен увидиться и переговорить с госпожой Дьяченко. Желательно в неформальной обстановке и не слишком официально. В том смысле, что ей совсем не обязательно знать, кто я такой на самом деле.
— Решаемо. Полагаю, у меня дома, но тогда — в обществе моей жены.
— С огромным удовольствием познакомлюсь с твоей женой.
— Ну, вот заодно и получишь удовольствие.
— Еще?
— Ну, я хотел попить с тобой водки.
— Это уже из области культурной программы. Вне всякого сомнения. Причем уже сегодня. Главное — не пропить пятьсот тридцать восемь тысяч долларов из багажника.
— Это такая шутка?
— Это — бабло, кэш, черный нал — учи, пригодится. Словом, нигде не учтенные деньги для выборного штаба.
— Я понимаю. Свободные деньги, пожертвования на выборах, это, в общем, мировая практика. Хотя «горят» на этом постоянно. Но деваться некуда — они нужны. Но возить такие суммы в багажнике.
— Это российская практика. Деваться некуда — надо отвезти тебя на явочную квартиру.
Явочной квартирой стал один из домов Лемеха, в густом сосновом лесу, на Новой Риге — построенный пару лет назад про запас и на тот случай, когда по Рублевке просто невозможно станет ездить. Дом был совсем новый, необжитой, в нем не поработали еще декораторы, и только кое-где стояла не распакованная мебель, которую Лиза заказывала по каталогам по рекомендации тех же декораторов. И готовая полностью обустроенная кухня, на которой они и расположились с той самой водкой, о которой Стив подумывал еще в Вашингтоне.
Было уже поздно, но долгий перелет как-то выбил Стива из потока времени, и тот никак не мог проникнуть обратно — ему не хотелось ни спать, ни работать, ни гулять в сосновом лесу, хотя Лемех полагал, что это будет полезно, он не был сильно пьян и просто сидел за столом и редко, медленно, небольшими глотками отпивал водку из большой тяжелой стопки гладкого хрусталя. И еще ему хотелось говорить с Лемехом.
— У русских, я много читал, очень большое значение придают слову «предательство». Ты тоже?
Лемех был умеренно пьян и готов был коротать еще не одну ночь, но вести философские беседы явно был не настроен.
— Я лучше расскажу тебе историю. И ты решишь сам — как я понимаю предательство. Так вот. Однажды ко мне пришел человек. И даже не ко мне, к моей маме, чтобы там наверняка меня встретить. Не друг, приятель, одноклассник, неплохой парень. Пришел со своей бедой — больной ребенок, неработающая жена, институт, в котором не платят зарплату, неудачные попытки заняться бизнесом, долги, кредиторы, отъем квартиры. все это со слезой — а в конце на надломе, но с пафосом:
— Пойми, старик, я не денег просить пришел — я денег твоих не возьму, ты меня знаешь…
— А я и не дам, ты-то как раз меня не знаешь, — подумал я, но продолжал сочувственно (зачем расстраивать мать?) слушать.
— Я об одном тебя прошу: дай мне возможность работать — во мне академического гонора нет, я уже давно забыл про свои дипломы и диссертации, и амбиций у меня не осталось ни здоровых, ни больных Я согласен на любую работу — как тот безработный из советской агитки, помнишь? Только дай мне эту работу.
— Отлично, — я уже знал, что могу ему предложить, и вышел за телефоном в прихожую.
Вернулся. Продиктовал ему номер.
— Звони завтра, прямо с утра. Работа у тебя будет, даю слово.
— Сказать, что от тебя? — глаза у него подозрительно заблестели.
— От меня? Да-а, можешь сказать, если хочешь.
Мать смотрела, умилялась и, кажется, тоже собиралась прослезиться. Я понял, что мне пора. И правда — было пора. Теперь слушай самое главное: телефон, который я продиктовал ему, был телефоном популярной молодежной газеты, которая в каждом выпуске призывала «энергичных и предприимчивых» к распространению. И платили они, между прочим. Так вот, я и сейчас считаю, что поступил абсолютно честно и просто указал парню на то, что заработать сегодня можно везде. Такая история. Вот теперь скажи — я его предал?
— Но разве нельзя было прямо так и сказать все, что ты сейчас сказал, про то, что заработать можно везде.
— Но он же пришел ко мне! Понимаешь — ко мне. А это значит — не за любой работой. Он же рассчитывал, что старый школьный приятель пристроит на какое-нибудь удобное, теплое местечко.
— Но что в этом плохого, если ты бы действительно мог?
— Плохого в этом то, что он врал. Про любую работу. Про отсутствие амбиций. Не терплю, когда мне врут.
— Тогда я, пожалуй, пойду спать.
— Потому что собираешься мне врать?
— Нет, просто действительно захотел.
Они довольно быстро и ловко распаковали две большие кровати, предназначенные, вероятно, для Елизаветиной и его, Лемеха, спальни. И улеглись в постель не раздеваясь, потому что постельного белья в доме не было. Но было тепло. Лемех — несмотря на обычную бессонницу — заснул быстро, но ненадолго. Проснулся он от того, что Стив тряс его за руку, стоя босиком на голом полу.
— Что случилось?
— Деньги?
— Какие, к черту, деньги?
— Те самые.
— В машине.
— Одни?
— Почему, там водитель и охранник и еще одна машина охраны.
— И они всю ночь будут в машинах?
— Это их работа.
— Да, я понимаю. Но скажи…
— Если ты спросишь — накормлены ли они, я скажу, что не знаю, но кроме зарплаты они получают пайковые — на еду, в таких случаях.
— Нет, я хотел рассказать тебе другое. Просто сначала я подумал про твоих охранников, а потом про охранника Ельцина. Про Коржакова.
— Они были бы польщены.
— Я много читал про него последнее время. Он очень подозрительный человек. И не очень умный, хотя считает наоборот.
— Так обычно и бывает. А насчет подозрительности — да. Это его профессия, между прочим.
— Вот скажи теперь, если он узнает, что ты возишь в багажнике такие огромные незаконные деньги?
— Лучше бы ему про это не знать.
— Но если узнает?
— Даст команду принять меня немедленно.
— Арестовать?
— Задержать. Ничего страшного, конечно, не произойдет, но моим адвокатам придется денек-другой побегать, чтобы получить деньги обратно.
— А это скандал? Если узнают, что деньги для Ельцина?
— Скандал, разумеется. Коммуняки поднимут такой вой. Да и яблочники не смолчат. Скандал.
— Значит, можно будет сказать, что из-за генерала Коржакова произошел скандал и выборы в России могут быть признаны нелегитимными.
— Кому сказать?
— Президенту Ельцину, конечно. Не международным же наблюдателям.
— Вон ты о чем. И что, полагаешь, после этого он отодвинет Коржакова от дел?
— Но если сказать, что он специально хотел сорвать выборы и совершить государственный переворот? И весь мир станет кричать, что Ельцин отступает от демократии.
— И если все это — спросонок, ночью, со слезами…
— Да, конечно, Татьяна должна плакать и говорить, что все пропало.
— Хм… Кто бы мог подумать, что жалость к моим голодным охранникам. Да отнеси ты им поесть, мать Тереза, там, на кухне, полно еды… Я пока сделаю пару звонков.
Когда довольный Стив вернулся в дом, Лемех сказал, как о деле решенном:
— Только с коробочкой пойду не я.
— Правильно. Я только что думал об этом. Мы должны думать о твоем имидже и сейчас, и на будущее. Это очень правильно.
— Ну, если правильно — поехали, великий комбинатор, в город, народ уже вовсю готовит операцию «коробка из-под ксерокса».
— У тебя здесь есть интернет, Леня?
— Нет. И еще долго не будет, Стив. И вообще — старайся в России не щеголять этим словечком.
— Почему?
— Могут неправильно понять и начистить рожу.
— Побить?
— Да, побить. Что и кому ты собрался сообщать в интернете? Обрадовать Мадлен?
— Нет, я хотел стереть одну папку в своем компьютере, но подумал, что это будет преждевременно.
— Все произойдет завтра ночью, в Вашингтоне будет вечер — она увидит все в прямом эфире.
20 июня 1996 года Указом Президента РФ Б.Н. Ельцина освобождены от занимаемых должностей: первый заместитель председателя правительства РФ О.Н. Сосковец; директор ФСБ РФ М.И. Барсуков и руководитель СБ Президента РФ, 1-й помощник Президента РФ А.В. Коржаков.
2007 ГОД. ГАВАНА
По дороге из Вараедро в Гавану я вдруг замечаю маленькую нефтяную качалку. Работающую. Это фантастическое зрелище, потому что вокруг едва ли не девственная природа, мы только что миновали каньон, над которым кружили огромные птицы, похожие на орлов, и океан — вот он — в десяти метрах от дороги, лениво колышется бледной сонной — с утра — поверхностью. И узкое шоссе, совершенно пустое. И женщины, бредущие вдоль обочины, в ярких юбках с оборками, и как-то хитро нарядно завязанными на черных кудрях косынками. И нефтяная качалка, маленькая, с небольшой амплитудой, загребающая, однако, откуда-то из раскаленных карибских недр черное золото здешней нефти.
— Нефть! — разумеется, я не сдержалась.
— Ничего удивительного, — спокойно парирует мой спутник.
— Разве на Кубе есть нефть?
— Есть. Но немного. И обнаружили ее не так давно, иначе, думаю, совсем не факт, что в 1959-м Фиделю так легко дались бы казармы Монкадо. Американцы были бы куда более активны и вряд ли потерпели бы, чтобы горстка нахальных мачо оккупировала у них под носом нефтеносную землю.
— Ну, тогда бы и вмешались, безусловно.
— Безусловно. И случилась бы третья мировая война. Но история — что?
— Не терпит сослагательного наклонения.
— Верно. А про то, что ничего удивительного нет в том, что вы увидели качалку, хотя до этого мирно дремали, я сказал совсем по другой причине.
— По какой же?
— Вам ведь уже снится нефть, признайтесь? Мы так долго говорим о том, что все происходящее в мире сегодня так или иначе обусловлено ею, нефтью, и вообще — углеводородами. Неужели в вашей милой головке не крутится мысль о том, когда? Когда пробил в России тот час и природное богатство страны стало богатством одних людей? Заметьте, я не иду дальше и не предполагаю следующий ваш вопрос?
— Какой же?
— Как случилось, что я, находясь в непосредственной близости к власти, упустила этот момент и не обзавелась парой нефтяных вышек.
— А зачем?
Настает сладкое мое время — он удивлен.
И даже не находит слов, и точеные черные брови, тронутые сединой, высоко взлетают на смуглый лоб.
— Я действительно довольно долго была рядом и потому уяснила — вышек может быть дюжина — и цена им полушка в базарный день. Иное дело — труба.
И — кстати — эта самая труба, но уже образно — такая же непреходящая ценность в отрасли, страшно далекой от нефтяной. Угадаете? И — снова — только взметнувшиеся брови. Я радуюсь. Второй раз удивлен и обескуражен тот, кто обычно удивляет и обескураживает меня. Я о телевидении.
Ужинали недавно с человеком, из тех, кого принято называть теперь «телевизионными магнатами». Им это — кстати — приятно, и вовсе не потому, что, говоря о «магнатах», думают прежде всего о деньгах. Здесь дело в другом. Аналогия с «нефтяным магнатом» всплывает в сознании немедленно. А уж в искушенном сознании — так и вовсе сливается в нечто целое. Нефть в России сегодня субстанция особая. Не физическая и даже не материальная, геополитическая — хотя так и напрашивается именно это определение. Нефть — сегодня штука сакральная, и тот, кто, так или иначе. словом, не просто богат и властен, почти небожитель, носитель тайного и сакрального, магистр, и великий мастер, и почти мессир. Потому легко розовеют холеные щеки телевизионных боссов, отмеченные той подчеркнуто высокохудожественной щетиной, напоминающей, впрочем, одновременно и плохо побритый женский лобок, — но это уже вопросы вкуса, а вернее, вкусовщины — так вот, розовеют холеные лица при упоминании собственного, пусть и телевизионного всего лишь — но «магнатства». И совершенно, кстати, напрасно. Настоящие нефтяные магнаты знают об этом слишком хорошо — сама по себе нефть, сколько ни накачай ее, пусть даже и в полную, безраздельную свою собственность, никакого магнатства, не говоря уж о сакральном, не обеспечит, ибо суть нефтяного владычества — труба, посредством которой и доставляется нужное нужным. И только так. И вот уже, сидя на трубе — хотя понятно, что с любой трубы в любое время можно свернуться, со страшным грохотом или тихо сползти, перед лицом опасности куда более страшной, нежели громогласное падение, — однако ж, сидя на трубе — пусть и временно, — но вполне ощутимо рефлексируешь себя небожителем. Нефтяники, как дети, именно что на рефлексивном уровне осознают это с рождения — рождения профессионального, разумеется, с того момента, когда в сосудах вместо крови, начинает струиться маслянистая черная жидкость. Телевизионные люди — не так остро чувствуют проблему. Слава притупляет чувство собственной безопасности, иногда убивает его напрочь. Формула «узнаваем — значит, защищен» становится одинаково опасной и на мокрой ночной трассе, и в тихом, уютном властном коридоре. Одержимые ею, очень долго ценность эфира уравнивают с ценой нефти, и только лишившись трубы — понимают, что сами по себе углеводороды плохо усваиваются, даже вприкуску с отменно прожаренной Foie gras, а тихое, ласковое: «Ступайте, NN, снимайте свой «Заслон-5», 6, 7 и — почему бы — не 8, есть выверенная до иезуитской формула приговора, ибо новый властелин трубы захочет снимать что-то иное, и оно, иное, тихо журча или грохоча подобно Ниагаре, польется в трубу, а оттуда — голубым мерцанием проникнет в миллионы милых, уютных домов. И милых голов, уютно прикорнувших у мерцающих экранов. Впрочем, все это всего лишь отступление имени трубы. И мне на самом деле интересно, когда именно подкормленные некоторыми другими составляющими национального достояния «золотые мальчики» наконец получили то, ради чего, собственно, все вышеописанное и происходило.
— С телевидением у вас, матушка, вышло очень неплохо, главное, образно и справедливо, а вот по части «ради чего» — грубая ошибка.
— Да, я просто не закончила фразу, получат — и, отщипнув положенный профит — передадут на вечное пользовании тем.
— Кто знает, каким должен быть мировой порядок и как жить человечеству дальше. Да. Так вот. Настало время раскрыть вам страшную тайну. На самом деле приватизация нефтяной отрасли России началась со страшной государственной нищеты, в которую теперь трудно, почти невозможно поверить. Злонамеренные сложные планы экономического захвата наших природных богатств, грабительские принципы залоговых аукционов — вызрели позже. И, слава Богу! Иначе вся — вся, без остатка нефть России — могла быть продана промозглым, дождливым 19 сентября 1991 года на закрытом совещании в гостинице «Россия», которое проводил сам Ельцин.
После августовских событий бюджет страны был пуст. Пустыми были полки магазинов и карманы тех, кого принято называть бюджетниками — врачей, учителей, библиотекарей, пенсионеров. И это понятно — платить было попросту нечем. Тогда-то перед Ельциным и положили указ о приватизации нефтяной отрасли России. Знаете, я не питаю теплых чувств к Ельцину, но когда мне рассказали эту историю, я испытал к нему чувство жалости.
Я почему-то хорошо представил себе этот момент, может, потому, что нечто подобное случилось с моей семьей в моем детстве, но забылось — оставив только бессознательное: что-то тяжелое, горькое. Когда совсем уже худо и нет даже картофельных очисток и горстки крупы, застрявшей на дне жестяной банки на кухне и стыдно просить у соседей.
Тогда кто-то старший в семье принимает решение — продать Вещь. Именно так, с большой буквы, независимо то того, что это за вещь. Семья дорожила ею и берегла до последнего. Такая ассоциация.
Говорят, он практически не сопротивлялся.
Когда перед ним положили проект указа, только почесал — по привычке — у виска ручкой и совсем несвойственно для него и даже необычно спросил у Филатова, бывшего тогда руководителем его администрации. — Сергей Александрович, думаете, это нам поможет? И, не дожидаясь ответа, поставил подпись.
Так, собственно говоря, радикально изменилась расстановка сил в нефтяной отрасли. Вчерашние руководители «нефтянки», как по мановению волшебной палочки, превратились в собственников 15 % своих предприятий. Еще 15 % отошли местной власти. Понятное дело, что ни те, ни другие недолго были собственниками и нефтяными магнатами. И нефть — теперь уже как свободно конвертируемый товар — не раз переходила из рук в руки, и было на тех руках много и крови, и пороху, и чернил. Но как бы там ни было, сегодня в России сложились девять крупных нефтяных компаний, в большинстве своем — как акционерные общества, то есть частные предприятия, с некоторой — кое-где — долей государства. Прежде всего это «ЛУКойл», созданный в 1991 году в форме концерна на базе трех крупнейших нефтегазодобывающих предприятий Западной Сибири.
Далее следует «ЮКОС» — вертикально-интегрированная нефтяная компания, ответственная за снабжение нефтью и нефтепродуктами Центральной России и Среднего Поволжья. Акционерное общество открытого типа «Нефтяная компания «ЮКОС» было учреждено постановлением Совмина РФ в соответствии с указом Президента РФ от 17 ноября 1992 года.
ОАО «Тюменская нефтяная компания» (ТНК) было образовано согласно постановлению правительства РФ в 1995 году, на ОАО «Нижневартовскнефтегаз» и ОАО «Тюменнефтегаз».
ОАО «СИДАНКО» создано в 1994 году в соответствии с постановлением правительства РФ с целью решения проблем обеспечения потребностей в нефти и нефтепродуктах районов и областей Дальнего Востока, Крайнего Севера, Восточной Сибири и юга России.
«Сургутнефтегаз» как государственное предприятие был создан в 1965 году. В 1977 году получил статус многопрофильного производственного объединения, а в 1991 году был преобразован в государственное производственное объединение. В акционерное общество открытого типа ПО «Сургутнефтегаз» было преобразовано в соответствии с Указом Президента РФ в 1992 году.
Производственное объединение «Татнефть» было создано в 1950 году. До 1993 года компания являлась государственным производственным объединением. В акционерное общество открытого типа ГПО «Татнефть» было преобразовано в соответствии с указом президента Республики Татарстан.
Нефтяная компания «Роснефть» основана постановлением правительства Российской Федерации в 1993 году. Компания образована как государственное предприятие на базе государственной корпорации «Роснефтегаз» (корпорация «Роснефтегаз» создана в октябре 1991 года на базе упраздненного Министерства нефтяной и газовой промышленности СССР. АО «Сибирская нефтяная компания» («Сибнефть») была образована в октябре 1995 года в соответствии с Указом Президента РФ «Об учреждении открытого акционерного общества «Сибирская нефтяная компания» в 1995 году, а также с постановлением правительства РФ. ОАО «Славнефть» создано в 1994 году в соответствии с решениями правительств России и Белоруссии.
И бесчисленное множество «дочек», «внучек» и прочих организационно-финансовых родственников в России и за ее пределами. Но это уже не важно. Важно то, что восемь собственников («Роснефть» принадлежит государству) в разное время, за разные деньги приобрели в сущности всю нефть России. Справедливо ли это? Честно? Не подлежит пересмотру? Не знаю. Хотя представьте ситуацию, которую я изобразил в начале. Гипотетическую. Голодная семья. Реликвия, которую несут на рынок и продают. Вероятно, намного дешевле, чем стоит Вещь на самом деле. Но можно ли представить сегодня кого-то из наследников той семьи, предъявляющих претензии потомкам покупателя. Нет, вряд ли. Абсурдная выходит сцена. А рассудить сможет только время. Я так полагаю. А вы? А я не знала. Правда не знала. Потому что неправильно было и то, и это. Покупать за копейки дорогую вещь, понимая, что люди продают ее от безысходности. И отнимать эту вещь потом, когда она уже куплена — то есть, отдана добровольно и за деньги. Но выход, как мне кажется, все же можно найти.
О РЕЗУЛЬТАТАХ ВЫБОРОВ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ
ЦЕНТРАЛЬНАЯ ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ РФ 9 июля 1996 г. N 110/837-II (РГ 96-128)
3 июля 1996 года состоялось повторное голосование по выборам Президента Российской Федерации по двум кандидатам — Б.Н. Ельцину и ГА. Зюганову, получившим на выборах 16 июня 1996 года наибольшее число голосов избирателей.
На основании 89 протоколов избирательных комиссий субъектов Российской Федерации и 397 протоколов участковых избирательных комиссий избирательных участков, образованных за пределами территории Российской Федерации, путем суммирования содержащихся в них данных Центральная избирательная комиссия Российской Федерации определила, что голоса избирателей, принявших участие в повторном голосовании, распределились следующим образом:
за
Ельцина Бориса Николаевича подано 40 миллионов 208 тысяч 384 голоса избирателей;
за
Зюганова Геннадия Андреевича подано 30 миллионов 113 тысяч 306 голосов избирателей;
против всех кандидатов подано 3 миллиона 604 тысячи 550 голосов избирателей.
На основании протокола Центральной избирательной комиссии Российской Федерации от 9 июля 1996 года о результатах выборов Президента Российской Федерации по итогам повторного голосования и в соответствии со статьями 55 и 56 Федерального закона «О выборах Президента Российской Федерации» Центральная избирательная комиссия Российской Федерации постановляет:
1. Признать выборы Президента Российской Федерации 3 июля 1996 года действительными.
2. Считать избранным на должность Президента Российской Федерации на второй срок Ельцина Бориса Николаевича.