— Одна из собак натаскана искать трупы, но она тоже ничего не почуяла. Ее владелец думает, это из-за пожара. Запах бензина и дыма подавляет обоняние. Вдобавок снегом все завалено. — Он посмотрел вниз — люди с собаками уже поднимались наверх по тропинке. — Если она там, мы ее до весны не найдем.

Впрочем, утром, ближе к полудню, убравшись, подметя пол и погладив белье, наши дамочки предаются разнузданным сексуальным фантазиям. Кое-как примостившись между первым цветным телевизором, которым они страшно гордятся, и черным буфетом со стеклянными дверцами, они бредят, мечтая о совокуплениях со студентами – сыновьями подруг. Получив одинокий оргазм, они срочно приводят в порядок одежду, временно переставшую выполнять свое предназначение. А потом с раскаивающимся, лицемерным видом возвращаются в мертвую повседневную жизнь. Стон, который только что прозвучал, – отступление от правил, за которое им очень стыдно. Или не очень.

— Вы прекращаете поиски? — спросила Джейн.

Любовь? Сегодня я один воспеваю любовь. Поэтому они и приходят на мои концерты. Вспомнить то, что пропало из их жизни лет двадцать тому назад, а может, любви никогда и не было. Противно иметь дело с людьми, которые не умеют жить, но которые, как только ты отнесешься к ним по-человечески, выдают список заповедей – как следует поступать и что говорить.

— А что мы еще можем сделать? Собаки ничего не нашли.

— То есть мы просто оставим ее тело там, внизу, на растерзание падальщикам?

Фейи в ответ на это лишь развел руками и устало вздохнул.

Если бы мир меня слышал, я бы нашел правильные слова, чтобы уничтожить эти пустые жизни, сорвать пробку со склянок, в которых томятся давно уснувшие нервные клетки. Все их существование держится на страхе. А самое ужасное в том, что они боятся буквально всего. Из-за завихрения мозгов они пытаются победить страх, достигнув высшей цели – прикупить себе виллу на море и шале в горах. Пока цель не достигнута, они жутко терзаются, боятся, словно им могут причинить физические страдания. Это самый дикий взгляд на жизнь. По сравнению с ними моя так называемая неупорядоченная жизнь отличается мощью, целеустремленностью и последовательностью, словно жизнь римского папы или тибетского монаха. Но разве это объяснишь недалеким ребятам, которые помнят только операции на своем текущем счете за последние шесть лет. Их счастье в том, чтобы таскать чековую книжку в кармане штанов, рядом с членом, который давно не стоит. Здесь, на почетной трибуне стадиона, таких парней в пуловерах вместо положенных по статусу пиджаков пруд пруди. Хотя их можно понять. Они плывут по жизни, судорожно ловя воздух, страшно боясь, что однажды превратятся в спящих под мостом попрошаек, а когда видят, что опасность миновала, еле заметно самодовольно улыбаются. Походить на тех, кто живет без особых проблем, – для некоторых это достойная цель. Порой их можно понять. Когда мяч вылетает за пределы поля, в их ограниченном мозгу сразу же всплывают воспоминания о том, какие крутые тачки купили их приятели. Накатывает грусть, воскресенье почти испорчено – слава богу, они вспоминают, что в понедельник можно рвануть в автосалон и сравнять счет, догнав приятелей и приобретя «фиат» новейшей модели. Аньелли[25], который сейчас тоже сидит на трибуне для почетных гостей, только тихо посмеивается. Он-то имеет право презрительно посмеиваться над тревожными мыслями, которых у него самого не возникает.

— И где же, по-вашему, нам следует раскапывать снег, мэм? Покажите место, и мы начнем. Вы же понимаете, что это поисковая операция, а не спасательная. Даже если она выжила после аварии, то на таком морозе долго не протянешь. Слишком много времени прошло.

Люди из поисковой группы вернулись на дорогу. Они выглядели подавленными, Джейн видела их растерянные, печальные лица. Даже собаки, почувствовав настроение людей, уже не виляли хвостами.

В перерыве между первым и вторым таймом – зачем я вам это рассказываю? – Дженни на время исчез, а потом потопал в туалет. Когда он объявил, что идет в сортир, мы все подумали об одном и том же. Опять двадцать пять. Мы с Титтой и Джино переглянулись, словно желая сказать, что Дженни уже достал нас этой историей с героином. Но никто и рта не раскрыл, этого в сценарии не было. История с Дженни нам неприятна, рядом с ним мы чувствуем себя ничтожными. Почти нищими. Мы его уважаем не за эту историю, а за то, что он, Дженни, ведет себя не как мы. Поэтому мы чувствуем себя одинокими и глупыми. Попавшими в положение вне игры. Нам не удается наладить с ним контакт, и от этого всем скверно. Поверьте мне, по-настоящему люди страдают, только когда им не удается наладить контакт с другими. Мы стараемся, предпринимаем огромные, нечеловеческие усилия, преодолеваем высокие горы, а в итоге все наши попытки оказываются нелепыми, смешными и обреченными: все кончается, когда ты умираешь, только тогда можно расслабиться, потому что, ставя точку в жизни, ты понимаешь, что первый раз добился настоящего понимания с другими. Вот почему, когда Дженни вернулся, мы так и не набрались смелости взглянуть ему в лицо. Он нас презирает, он поднялся на несколько ступенек выше. Он держит нас в кулаке и вертит нами как заблагорассудится, вытворяя нечто, о чем он нам не рассказывает.

Последним по тропе поднялся Сансоне, вид у него был самый мрачный.

— Слишком рано прекратили поиски, — сказал он сердито.

— Даже если бы собаки нашли ее, это ничего не изменило бы, — тихо заметил Фейи.

— Но по крайней мере мы бы знали наверняка. У нас было бы тело, которое можно предать земле, — возразил Сансоне.

Ладно, проехали.

— Я понимаю, как тяжело, когда остается неясность. Но в этих местах, сэр, подобное часто бывает. То у охотника случится сердечный приступ, то туристы заблудятся, то прогулочный самолет разобьется. Иногда мы годами не можем найти останки. Природа сама решает, когда их вернуть. — Фейи поглядел вдаль: с неба снова начал сыпать легкий снежок, сухой и мелкий, как тальк. — Она еще не готова отдать нам это тело. Сегодня — не готова.



Ему было шестнадцать лет. Он родился и вырос в Вайоминге. Его звали Джулиан Генри Перкинс. Но так его называли только взрослые — учителя, приемные родители, социальный работник, присматривавший за ним. В школе в лучшие дни одноклассники называли его Джули-Анной. А когда все было плохо, Дурковатой Анной. Он терпеть не мог свое имя, мать назвала его так, посмотрев фильм, где героя звали Джулиан. Это вполне в ее духе — сделать какую-нибудь глупость, например, дать ребенку имя, которого нет ни у кого. Или подбросить младенцев деду и сбежать с ударником из рок-группы. Или вдруг вернуться через десять лет и забрать детей, потому что истинный смысл жизни ей открыл пророк Иеремия Гуд.

Конечно, я разбираюсь в футболе, и когда я говорю, что Спеджорин[26] – лентяй, это святая правда. То, что «Наполи» ничего не достиг, ясно и трехлетнему малышу. Футбол – серьезное дело, он как математика, только этого никто не признает. Доверили команду двум психам, которые притворяются, будто хотят добиться успеха. Им бы сосредоточиться и решать уравнения, а они ломают комедию, и вот результат. В лучшем случае ничья.

Мальчик рассказал все это Мауре, пока они медленно спускались по склону в долину, а собака шла за ними по пятам, тяжело дыша. С тех пор, как они смотрели на пылающий Лучший Мир, прошел день. Только теперь мальчик решил, что опасность миновала и можно спуститься в долину. На Мауре были самодельные снегоступы. Мальчик смастерил их сам, а инструменты «позаимствовал» в домах у доверчивых жителей Сосновой долины, где двери по традиции не запирались. Маура хотела объяснить ему, что это воровство, а не заимствование, но подумала, что ему это без разницы.

— И как же тебя называть, если тебе не нравится имя Джулиан? — спросила Маура, шагая вместе с ним по снегу к Лучшему Миру.

— Мне все равно.

Серость. Серость, из-за которой хочется провалиться под землю.

— Обычно людям важно, как их зовут.

— Не понимаю, зачем вообще нужны имена.

– Ты куда? – спрашивает Титта.

— Поэтому ты упорно зовешь меня «мэм»?

— Звери друг друга никак не называют, и что же, им неплохо живется. Уж лучше, чем некоторым людям.

— Но мне неудобно все время звать тебя «эй, ты».

– У меня что, своих дел нет? – бросаю я с гордым видом. Титте без меня одиноко. Это ясно, не надо и к доктору ходить. Когда меня нет рядом, когда я над ним не подтруниваю, как обычно, он теряется, ему кажется, будто жизнь выходит из-под контроля, становится ненастоящей. Титта у нас мазохист. Он живет по-другому. Чему уж тут удивляться. Да ладно! Когда я сидел в тюрьме, жена приходила ко мне поболтать, и эти полчаса были худшими из всей недели. С регулярностью, которой позавидует уходящий с работы в назначенный час ленивый чиновник, супруга интересовалась, как мне живется в тюрьме. Я не отвечал: когда ты в тюрьме, нет желания копаться в собственных мыслях, все мысли о том, как бы поскорее оказаться на воле, но я твердо знал ответ, хотя мало что твердо знаю о нашей поганой жизни. Жизнь в тюрьме – тоже жизнь, не хуже и не лучше другой, это так. В общем, не хочу заводить долгий разговор, стоя среди полного стадиона, но как есть, так есть. И всем по барабану. У нас в городе обрушивались здания, и никто не возмущался, всякий раз находился богатей, который обещал все тщательно отремонтировать, а после ремонта становилось только хуже, – так вот, если после подобного безобразия из народа не выйдет новый бунтарь вроде Мазаньелло[27], у нас все будет как раньше и даже паршивее. Это я к тому, что больше нас в тюрьме или меньше, это ничего не меняет, даже в жизни самого заключенного, даже если этот заключенный умрет. Единственное, что способно изменить жизнь людей – ну-ка, объявим хором, певцы и барды доброй половины мира, – это любовь, хотя мы в нее не очень-то верим, а если честно, в песнях вам никогда не споют о том, что любовь не здесь, не с нами, она вроде рядом, а рукой не достать, вы разве не знали? Конечно, знали. Любовь – затянутый облаками далекий горизонт. В общем, живешь себе и живи, нечего рыпаться. Можешь порыпаться – пройдет пара месяцев, и сам забудешь, что тебе было нужно. Кому охота помнить о горах мусора, которые мы старательно навалили, чтобы потом, в темноте, искать среди них выход на ощупь?

Они все шли и шли, снег поскрипывал под снегоступами. Мальчик возглавлял их маленькую процессию — нелепый, странный, да еще с косматой собакой, следующей за ним по пятам. Маура была замыкающей. Она по собственной воле следовала за этими дикими и грязными существами. Может, именно это и называется стокгольмский синдром — во всяком случае она вдруг поймала себя на мысли, что уже не хочет сбежать от них. Маура полагалась на мальчика, понимая, что он не даст ей погибнуть от голода и холода, и если не считать того, что он в самом начале стукнул ее по голове, чтобы утихомирить, больше ничего плохого он ей не сделал. Более того, с тех пор он и пальцем ее не тронул. Так что она чувствовал себя отчасти пленницей, отчасти гостьей. В этой смешанной роли она и спускалась следом за ним в долину.

Значит, спускаюсь я себе по лестнице на стадионе, хочется посмотреть классную игру, а классной игрой и не пахнет, я не болельщик, не подумайте, само слово «болельщик» меня раздражает, потому что сливает меня с толпой, которую я терпеть не могу, если угодно, по глубоко идеологическим соображениям.

— Крыс, — вдруг бросил он через плечо.

— Что?

Перешагивая через людей, сидящих на ступеньках, а не на полноценных местах, я замечаю, что дамочка, о которой я недавно рассказывал, почти шею себе свернула – следит за мной удивленным взглядом, а я сразу представляю себе ее скучную и однообразную жизнь, похожую на плоскую энцефалограмму, раз не очень известный человек вроде меня способен заставить ее вывернуть шею так, как выворачиваются цирковые гимнасты. Холодно смотрю на нее. Но о своем не забываю. Спорим, сейчас она придумает какую-нибудь отмазку перед мужем и быстренько примчится ко мне? Оргазм под крики восьмидесяти тысяч человек, которые орут «гол», – не так уж это и плохо. Необычная звуковая дорожка. Может, так и я забью гол, хоть еще разок в жизни, о другом я и не мечтаю, с тех пор как Беатриче… исчезла. О блаженные иллюзии. Фантазии, живущие, вероятно, только в моем мозгу. Слежу за движением головы и гадаю, что в сердце у ее владелицы, до чего же я докатился, я совсем забыл, что сердце просыпается неожиданно, как в тот раз в Анакапри, ведь цветы и плющ оказались там неслучайно, они были на моей стороне, они играли за меня… Так и сейчас, может, я и дурак, но я надеюсь, что болельщики на стадионе тоже будут за меня, валяющиеся на земле бумажки, жестяные банки, которые гоняет сквозняк, дешевые голубые шарфы, норковая шуба этой дурынды… Но вряд ли все это воспламенит чувства. Куда там. Словно в забытьи, я встаю за трибунами, отсюда мне видны спины болельщиков, растворившихся в своей одежде, и я думаю, что, когда болельщики сливаются в массу, одежда превращается в нечто иное, к черту все старания модельеров, главное – одеться удобно, чтобы пережить усталость во время и после матча. В ожидании дамочки я закуриваю, оттуда, где я стою, прекрасно видно туалет нашей трибуны. Пока я жду неизвестно чего, в голове рождается гадкая мысль: куда бы я ни пошел, вечно оказываюсь у туалета, словно сверхъестественная сила влечет меня туда, где сливается в канализацию наша жизнь, наша душа. Душа. Все твердят о душе, строят из себя таких чувственных, таких чувствительных. А что такое душа, никто не знает. Обычно о душе разглагольствуют в первом интервью те, кто стремительно добился успеха и кто считает, что это как-то случайно связано с душой. Вранье. Вернее, эти люди не осознают, что у них нет души, они только слышали о ней, зато поняли, что душа – это важно. Обманщики и дешевые шлюхи.

— Так меня зовет Кэрри, моя сестра.

Чтобы говорить о душе, нужно совсем другое, а главное – нужно, чтобы у тебя самого была душа. У меня она есть, у других – не думаю. Вы там поосторожнее с душой: если часто о ней говорить, вступаешь в игру с самим собой, а потом, когда гаснет свет, обнаруживаешь, что внутри уже нет того, ради чего стоит жить. Тогда совершаешь непоправимые поступки, на которые потом накидывается стая говорящих голодных шакалов – всякие психологи и социологи. Так называемая душа превращается в материал для статистики, в пухлую пачку ненужных бумажек. Похороны – последний праздник, там никто не льет настоящие слезы. Вы есть и будете мертвые, обреченные на вечную погибель, если не оставите свою душу в покое.

— Не самое приятное имя.

— Нормальное. Это из того мультика про крысу, которая готовит.

— Ты имеешь в виду «Рататуй»?

Впрочем, вернемся к географическому положению моего тела. Торчу я, значит, недалеко от туалета. Обычно с людьми ничего не происходит, потому что они любят тусоваться со всеми, но стоит отойти, встать там, где обычно никто не ходит, как непременно встретишь чудиков, устраивающих сюрпризы и неожиданности. Когда на самом стадионе не происходит ничего интересного, тогда интересное происходит в туалетах, – то же самое на светских вечеринках: на самой вечеринке скукотища, а заглянешь на кухню – жизнь бурлит, повара взмокли, официанты напуганы, все орут друг на друга, потому что каждая мелкая сошка ежеминутно доказывает, что она здесь главная, доверять никому нельзя, а еще все друг друга лапают, тянут руки, мужчины – женщин, женщины – мужчин, мужчины – мужчин, целуются и лапают друг друга среди тарелок, среди мусора, спрятавшись за бутылками дорогого вина, а еще там же работают грустные посудомойки, самые невезучие, моют посуду и думают о своем – не исключено, что мечтают кого-нибудь убить, а потом, в один прекрасный момент, посылают всех куда подальше и меняют место работы. Это тоже способ сделать карьеру – послать ближнего куда подальше.

— Ага. Дедушка водил нас на этот фильм. Мне он нравится.

— Мне тоже, — сказала Маура.

Праздник – нечто удивительное. Люди думают, что в гостиных красивых домов занимаются невесть чем. Там танцуют. Но по-настоящему танцуют на двуспальной кровати, на которую сейчас навалили кучу пальто. Секреты и биографии прячутся в карманах чужой одежды. Я непременно в них залезаю. Роюсь тайком в карманах пальто и шуб. Не чтобы что-нибудь прихватить, просто подобный способ знакомства меня возбуждает.

— В общем, она начала звать меня Крысом, потому что иногда я готовил ей завтрак. Кроме нее, меня так никто не называет. Это мое тайное имя.

— И поэтому мне, наверное, нельзя так тебя называть.

Мальчик не ответил и не замедлил шага, снегоступы шуршали по снегу. Через какое-то время он вдруг остановился и оглянулся — как будто все обдумал и наконец принял решение.

Я всю жизнь сражаюсь против омерзительной мещанской жизни, но, поверьте, эта война изначально проиграна, мещане покрепче танков. В туалете на стадионе царит пустота, никого нет, нет даже использованных презервативов, чтобы я принялся рисовать в воображении горячие, запретные сцены, еще способные кое-как раздразнить мои фантазии. Поэтому я раньше, чем планировал, составлю компанию Рите Формизано, нашей царице скуки.

— Думаю, вам тоже можно, — сказал он и пошел дальше. — Но только другим не говорите.

«Мальчик по имени Крыс и собака по кличке Волк, — мысленно поразилась Маура. — Так-так…»

Она начала привыкать к ходьбе на снегоступах, вошла в ритм — двигаться стало легче, но угнаться за мальчиком и собакой было по-прежнему нелегко.

Дамочка в шубке так и не появилась, видать, побоялась, что потеряет добытые тяжким трудом привилегии, если вместе со мной оголит задницу в туалете на стадионе. Или она побоялась, что не найдет меня, зато столкнется с бандитом, а тот попытается отнять у нее шубу, которую она выклянчила у мужа, прибегая к угрозам, плодя гастрономические шедевры и скача в постели козой. Пометавшись между отчаянным совокуплением со знаменитым певцом и любимой шубой, она выбрала шубу. Решила не идти за судьбой, чтобы не столкнуться со страшным призраком: опасностью потерять все. Она не умеет терять, она умеет только приобретать. В этом смысле я для нее неподходящее убежище. Ненадежное, неустойчивое.

— То есть твоя мама и сестра жили здесь, в долине. А отец?



— Он умер.

Рита, некогда приятная дама, встречает меня с усталым лицом и с раскрытой гладильной доской. Воскресный вечер, как две капли воды похожий на другие вечера, выжал из нее все соки, силенки остались разве что на партию в рамми – когда получается, я играю с ней и ее подружками. Как я уже сказал, у Риты изможденное лицо, слава богу, двое ее детишек спят, осоловев от домашки.

— Прости.

— Когда он умер, мне было четыре.

— А где твой дедушка?

Рита варит мне кофе и начинает изводить жалобами, которые я слышу уже три недели и которые, клянусь всем святым, больше не могу выносить. Это ее личный крестовый поход, до которого никому дела нет, она это понимает и поэтому сходит с ума, ей хочется с кем-нибудь поругаться, но она давно потеряла настоящих собеседников, поэтому ругается с призраками, это сбивает ее с толку и делает еще ранимее, хотя куда уж ранимее – муж ушел, у порога притаилась менопауза, а она замерла с утюгом в руке у четырехметровой стены, на которой нет ни единой картины, только «Календарь мудрого монаха» в правом углу, вся стена белая, я сейчас умру от тоски, поднимаешь глаза – и тебя ослепляет белая, облупленная стена, а на ней на гвоздике висит календарь с картинками из жизни мудрого монаха, которые вообще ни о чем, а на самом гвоздике – высохшая пальмовая ветвь, оставшаяся с прошлой Пасхи. Как вообще можно жить там, где ничего нет? Где царит холод? Такой же, как холод ее чувств.

— Умер в прошлом году.

В общем, у Риты серьезная проблема: три недели назад у нее гостила сестра с маленьким сыном, который уснул на диване и описался. Сестра извинилась, но Рита и слышать ничего не желала, устроила сестре строгий выговор, словно та невесть что натворила, мол, испорченный диван – это беда, мол, сестра не умеет воспитывать детей, и Рита видеть ее не желает. Сестрица тоже не лыком шита: ответила не моргнув глазом, что, раз Рита такая жадная, мелочная и противная, она ее тоже не хочет знать. Ну а потом сестра преспокойно отправилась своей дорогой, наверное, ее сынуля и дальше писал на чужие диваны, что в этом такого, а Рита все не может успокоиться, злится, изводит себя, не может простить сестру, а еще она чувствует себя виноватой, вина сжирает тело, спрятавшееся в домашнем халатике, Рита выглядит как тяжело больная. Новость о том, что мальчик написал на диван, уже перестала быть новостью, всем надоела, но Риту можно понять, ужасное происшествие вставило Рите палки в колеса, поэтому она и меня терзает вопросом:

— Прости, — повторила она автоматически.

Мальчик остановился и оглянулся.

— Необязательно это повторять.

Но мне действительно жаль, подумала она, глядя на его одинокую фигурку на бескрайнем белом фоне. Мне жаль, что умерли те, кто тебя любил. Мне жаль, что твоя мама приходила и уходила, когда захочется. Мне жаль, что единственный, на кого ты можешь рассчитывать, единственный, кто за тебя заступится, бегает на четырех лапах и машет хвостом.

Они спустились в долину и стали приближаться к поселку. В воздухе пахло гарью, и с каждым шагом все явственнее становился чудовищный урон, нанесенный вчерашним пожаром. Вместо домов вокруг были лишь обугленные развалины, поселок исчез, будто какие-то враги специально постарались стереть его с лица земли. Тишину нарушал лишь звук разгоряченного дыхания путников и поскрипывание снегоступов.

Они остановились возле развалин дома, в котором еще недавно нашли приют Маура и ее спутники. На глаза навернулись слезы, когда она увидела обгоревшие бревна и полопавшиеся стекла. Крыс и Волк пошли дальше вдоль ряда сгоревших домов, но Маура не двинулась с места. В тишине ей казалось, что здесь бродят призраки. Грейс и Элейн, Арло и Дуглас — люди, которые ей не слишком нравились, но к которым она все же успела привязаться. Они все еще были здесь, среди руин, нашептывая ей слова предостережения: «Уходи скорее. Пока не поздно». Глянув под ноги, Маура увидела следы шин. Значит, это поджог, поняла она. Снег возле дома во время пожара подтаял, и проезжавший мимо грузовик оставил две четкие колеи — теперь они обледенели и застыли.

Она услышала сдавленные рыдания и обернулась. Мальчик упал на колени возле одного из сгоревших домов. Она подошла ближе и увидела: он сжимает что-то в руках, словно четки.

— Она бы его не бросила!

– Тони, как мне быть?

— Что это, Крыс?

— Дедушка подарил его Кэрри, и она никогда его не снимала.

Мальчик медленно разжал ладони, и Маура увидела кулон в форме сердечка на порванной золотой цепочке.

Она задает его мне последние три недели, я делаю вид, что сочувствую, и все ради того, чтобы не выдать истинное намерение: когда Рита играет в карты, она непременно проигрывает, так что я регулярно, каждое воскресенье, изымаю у нее пятьдесят тысяч лир. Но так уж я устроен: раз совру, другой совру, а на третий, если меня довести, взрываюсь и говорю то, что думаю. Так и на сей раз я бросаюсь с места в карьер и выкладываю Рите все как есть:

— Кулон твоей сестры?

— Что-то не так. Все не так! — Он вскочил и начал рыться в обугленных деревяшках.

— Что ты делаешь?

– Слушай, Рита, ты меня замучила этой историей, сестра говорит, что ты мещанка, а ты хуже мещанки, ты противная-препротивная-наипротивнейшая мещанка, от тебя мещанством несет за километр. Ребенок ничего такого не сделал, а ты всех достала вконец, ну что такого драгоценного в твоем диване? У него обивка из платины? Почисти, помой – и будет как прежде и даже лучше, я, знаешь ли, детей терпеть не могу, тут я тебя понимаю, но нельзя же так доставать сестру, меня и всех встречных и поперечных из-за какой-то ерунды.

— Это был наш дом. Здесь жили мама и Кэрри.

Его варежки почернели от золы.

— Похоже, этот медальон не был в огне, Крыс, иначе бы оплавился.

Рита таращится на меня, раскрыв рот, глаза на мокром месте, она такого не ожидала, а я уже знаю, что в тупой голове, которая кое-как держится на дряблом теле, рождается еще бо́льшая глупость – что все мы сговорились против нее, хотя я ее сестру в глаза не видел, но Рите это не важно, вот почему я говорю, что сражаться с мещанами – гиблое дело, мещанство неистребимо, можно сносить дома, перекапывать землю, но мещанство прячется где-то там, в глубине, куда даже Господу Богу не дотянуться, против мещанства сработает только заказное убийство, идеальное убийство, но не могу же я убить Риту Формизано за то, что она задолбала меня историей про сестру? Вряд ли. Да и зачем: убьешь одну – рядом вырастут тысячи таких, как она. Мещане – как зомби из страшилки: прикончил троих, вздохнул с облегчением, а тут из могил вылезают еще сотни четыре красавцев. Сущий ад. Что тут говорить, сущий ад.

— Я нашел его на дороге. Как будто она его потеряла. — Мальчик вытащил обгоревшее бревно и, крякнув, отбросил в сторону, взметая тучи золы.

Под ногами у них была застывшая грязь, поскольку во время пожара снег стаял, и под ним проступила голая земля. Медальон мог пролежать тут много дней, подумала Маура. Что еще может скрывать этот снежный покров? Пока мальчик продолжал рыться на пожарище, сражаясь с обгорелыми досками и пытаясь отыскать следы пропавших матери и сестры, Маура рассматривала кулон Кэрри. Этой вещью явно дорожили — как же она оказалась на земле, под снегом? Она вспомнила, что видела в этих домах: нетронутая еда, мертвая канарейка…

Я знаю, я прекрасно понял по ее исказившейся и побледневшей физиономии, по зеленоватым жилкам на висках, которые пульсируют, как искусственное сердце, что ее первым порывом было выставить меня за дверь, для Риты мои слова – это слишком, к тому же в отличие от сестры я ей не родня, вообще-то я посторонний, а услышать такое от постороннего, который вытаскивает из шкафа спрятанный там скелет, не шутка, и так-то скелеты в шкафу – не шутка, чувствуешь себя беззащитной, ноги подкашиваются, нечем обороняться, не прикроешься извинениями и враньем, в такие мгновения тебе мерзко, хочется сбежать, и Рита легко добьется желаемого, выгнав меня, но тогда она нарушит другое неписаное правило вежливости: выгнать постороннего, которого ты считаешь другом, – значит пойти против того, что для Риты самое главное, за что она душу отдаст, а называется это воспитанность.

И кровь под лестницей. Целая лужа крови, свернувшейся и превратившейся в лед после того, как убрали тело. Эти семьи не уехали, подумала она. Их заставили покинуть дома так быстро, что еда осталась на столе, а ребенок не успел подобрать свой любимый кулон. Поэтому здесь все сожгли, решила она. Чтобы скрыть то, что случилось с жителями Лучшего Мира.

Послышался глухой рыкающий звук. Маура посмотрела на Волка — зверь прижал уши и оскалился. Он смотрел на дорогу.

Знаете, я вовсе не несу чепуху, когда утверждаю, что ради приличия миллионы людей умрут или позволят себя убить, самоконтроль – их стиль жизни, правила – их святые, бонтон – их бог. Они умирают от злости, изводят себя обидами и переживаниями, но посягнуть на приличия никому не позволят. Худшее оскорбление – когда их называют невежливыми. Подобную фразу и выдавливает из себя эта дура сдавленным, дрожащим от рыданий голосом, а сама до того на меня зла, что готова швырнуть мне в башку раскаленный утюг, но это было бы невоспитанно, поэтому она заявляет:

— Крыс! — позвала она мальчика.

– Тони, ты грубиян.

Но он не слушал, всецело сосредоточившись на поисках, надеясь найти еще хоть что-нибудь на пепелище дома, в котором жили его мать и сестра.

Ее фраза полностью лишает меня способности мыслить.

Пес снова зарычал, на этот раз громче, и шерсть у него на загривке встала дыбом. К ним что-то приближалось. И это что-то испугало собаку.

Превращает меня в голого троглодита с дубинкой в руке.

— Крыс!

Наконец мальчик обернулся — лицо его было перепачкано сажей. Он увидел собаку и быстро перевел взгляд на дорогу. Только теперь они услышали отдаленный гул мотора. Этот звук становился все громче.

К черту карты. Скажи мне, что я говно, так мне и надо, я вышел из говна и возвращаюсь в него каждый день, потому что говно воняет, а в жизни проходит все, кроме вони. Но если ты несешь ерунду и заявляешь, что я грубиян, то я превращусь в животное, на меня три тонны кокаина так не подействуют, да ты чего… Я совсем слетаю с тормозов, картинно вскакиваю, бросаюсь к белой стене, от которой можно сойти с ума, еле держась на ногах, приближаюсь к трясущейся от страха тетке в халате и хватаю за волосы – хватаю Риту Формизано, которой всего полтинник, но выглядит она куда старше. Я тяну ее за лохмы, тяжело дышу и слышу ее запах – запах ее плохо проветренной квартиры, запах ее страданий, родной и давно знакомый запах, хотя мы с ней не родня.

— Они возвращаются, — понял он.

С запахом дома мы скоро простимся. В ближайшие годы армия моющих средств подавит наше обоняние, обречет нас на жалкое существование в пустом, дезинфицированном мире, который поглотит всё и вся. Поскольку запахи исчезнут, мы будем искать другие различия. Вследствие прогресса обоняние будет посрамлено.

Крыс схватил Мауру за руку и потянул за собой к лесу.

Рита сдавленно, хрипло вскрикивает – она растерялась. Дети не просыпаются. Она вообще часто кричит по поводу и без повода, детишки привыкли. Я не выпускаю из руки противные, сеченые волосы и говорю, вне себя от злости, равномерно сдабривая фразы отборной руганью:

— Подожди! — она вырвала руку. — А вдруг это полиция и они меня ищут?

— Нельзя, чтобы вас здесь нашли. Бежим!

– Грубиянка ты и твоя тупая мамаша, что ты себе позволяешь, дрянь, ты меня достала просьбами дать совет, а сама – дрянь, тупая дура, раз я с тобой не согласен, обзываешь меня грубияном. Ты не понимаешь, что ты жалкая тварь, тебе хотелось посплетничать, а я не сплетничаю, у меня на это нет времени, понимаешь ты или нет? Ты скоро сдохнешь у себя в квартире с голыми стенами и тяжеленным утюгом, который у тебя не в руке, а в самом сердце, а еще требуешь от меня сочувствия. Да тебе хоть известно, кто я такой? Я тебя, Формизано, больше знать не желаю, ты просто убожество, а ну вали в коридор! – И я вышвыриваю ее в коридор. Она падает, скользя на натертом полу, как чемпион по бобслею, даю голову на отсечение, она через день натирает пол, катается по нему, что твоя фигуристка.

Мальчик бросился прочь. Она и не знала, что на снегоступах можно бегать так быстро. Приближающаяся машина отрезала им самый легкий путь к отступлению, а бежать в гору по голому склону было опасно — там их сразу заметят. Мальчик кинулся в единственном направлении, которое им оставалось, — к лесу.

Некоторое время Маура стояла в нерешительности, медлила и собака. Волк поглядел на убегающего хозяина, потом на Мауру, словно хотел сказать: а ты чего ждешь? Странно будет, подумала Маура, если я убегу от своих спасителей. Неужели меня так оболванили, что я добровольно останусь с похитителем?

Я уже собрался опять наброситься на нее, как в голове ненадолго прояснилось – совсем ненадолго, я вдруг представил заявление в полицию с жалобой о побоях. Помятый машинописный лист, который держит в руке тупой и противный полицейский начальник – такой же, как Рита, и он ни за что меня не оправдает, потому что думает только о том, что я применил к Рите насилие, хотя я был тысячу раз прав. Поэтому я ограничиваюсь тем, что бью Риту по дряблой ноге и шустро выскакиваю за дверь. Когда у тебя всего пять минут, не грех пнуть того, кто валяется на полу.

«А если мальчик прав? — пронеслось у нее в голове. — Если по дороге ко мне приближается сама Смерть?»

Волк вдруг сорвался с места и побежал догонять хозяина, что и заставило Мауру наконец сделать выбор. Если даже собака чувствует, что надо уносить ноги, следует бежать за ней.

Маура поспешила следом, снегоступы клацали по обледенелой земле. За последним сгоревшим домом грязь кончилась и начался снег. Мальчик был далеко впереди и уже входил в лес. Она из последних сил пыталась нагнать его, делая отчаянные прыжки и взметая снежную пыль. Добежав наконец до деревьев, она услышала собачий лай. Но лаял не Волк. Маура бросилась на землю за сосной и оглянулась посмотреть, что происходит там, где был Лучший Мир.

Черный внедорожник остановился среди развалин, и из него выпрыгнула крупная собака. Затем вышли двое мужчин с ружьями и принялись осматривать пепелище: с такого расстояния она не могла видеть их лица, но мужчины явно что-то искали.

Вдруг ее спины коснулась собачья лапа. Охнув от неожиданности, Маура обернулась и увидела прямо над собой морду Волка. Он часто дышал, высунув розовый язык.

Не успеваю я выскочить на улицу, как меня начинает трясти: ну я и дурак, потерял самообладание, а все из-за чего? Из-за того, что сын сестры Риты Формизано обоссал уродливый диван, на котором я никогда не сидел, да и сама Рита для меня никто, приятельница, с которой мы играем в карты. Но на самом деле я знаю, почему это произошло. Потому что я много лет нюхаю кокаин. Когда его действие ослабевает, становишься нервным. Яйцеголовые называют это «абстинентным синдромом». Становишься не то чтобы раздражительным – совершенно неуправляемым, запросто поколотишь бедную дурочку. Нюхаешь чудесный порошок – старайся держать себя в руках, но ведь не всегда получается. Часто порошок ведет тебя куда ему заблагорассудится, а ты – как полное ничтожество, которым ты стал благодаря кокаину или сам по себе. Или был им всегда. Люди нюхают кокаин, чтобы стать другими, но он лишь превращает тебя в то, что ты есть на самом деле. Ладно, это мои личные трудности. Мне кокаин все равно нравится. Так сказать, он мне люб. Но вернемся к Рите. Как можно быть таким идиотом? В такие минуты я готов сам себя убить, ну почему я такой дебил, что теперь делать? Хочется позвонить в домофон и попросить прощения. Но в мозгу еще не полная темнота, я еще не забыл, как устроена жизнь, поэтому отказываюсь от намерения: ясно, что у Риты такой шок, какого не бывает и после мощного землетрясения, сейчас она меня ненавидит больше, чем ненавидит саму себя, может, уже схватила телефон и звонит в полицию. Тело наполняет густая паника, словно мне поставили капельницу, жидкость в которой никак не кончается. Я расхаживаю туда-сюда по тротуару и прямо здесь, на ходу, отвернувшись от испуганных прохожих, нюхаю. Кокаин только усиливает страх, я сразу жалею о том, что заправился, а в таких случаях, чтобы загладить вину, я всегда нюхаю еще пару раз. Дикость, согласен, но так я устроен. Такой уж я непутевый. В общем, страх никак не проходит, боюсь, что полиция замучает меня из-за того, что я побил Формизано, а, учитывая мое прошлое, раз сглупишь, два сглупишь – и прощай турне по Южной Америке, дело серьезное – на кону шестьдесят миллионов в конверте для меня одного плюс все прихотливые, безудержные наслаждения, которые подарит мне Южная Америка, и ради чего такие жертвы? Господи, как вспомню, плакать хочется. Поэтому я продолжаю метаться как полоумный. Тем временем кокаин действует так, как должен, я резко останавливаюсь, черт возьми, в мою дурью башку сама собой заскочила гениальная мысль. Заключается она в следующем: сейчас я поеду к кузену, к моему любимому кузену, по совместительству моему адвокату, специалисту по уголовным делам, крутому парню, который все умеет и который меня очень любит.

— Теперь вы мне верите? — спросил Крыс. Он подобрался к ней и тоже замер, припав к земле.

— Возможно, это охотники.



— Я в собаках разбираюсь. У них ищейка.

Один из мужчин заглянул в машину и вытащил сумку. Открыл ее и дал собаке понюхать вещи, которые лежали в сумке.

О том, как в воскресенье после обеда я внезапно отправился к кузену, я уже, наверное, рассказывал каждому встречному и поперечному по полторы тысячи раз, своим музыкантам я наверняка рассказал об этом раз тридцать, и они каждый раз ржали, однажды я рассказал об этом шведской стюардессе, она ничего не поняла, потому что я говорил по-итальянски, как настоящий патриот, верный родному языку, и – о чудо! – она тоже засмеялась, это я к тому, что я сейчас вам об этом опять расскажу, не надейтесь, уж не премину.

— Он хочет, чтобы она взяла след, — сказал Крыс.

— За кем они охотятся?

Псина рыскала по обгорелым развалинам, опустив морду к земле. Но, кажется, ей мешал запах пожарища, и она остановились возле почерневших бревен, там, где незадолго до этого стояли Маура и Джулиан. Сначала мужчины просто ждали, а собака носилась кругами, пытаясь уловить нужный запах. Потом они разделились и направились в противоположные стороны, внимательно оглядывая местность.

Должен предупредить: мой кузен росточком метр девяносто шесть, а весит он ровно двести сорок килограммов – обойдемся без ненужных преувеличений. Его вес я хорошо помню, потому что уже лет двадцать кузен мучается сам и мучает всю родню рассказами о том, что, изводит ли он себя голодными диетами или съедает зараз четыре бифштекса по-флорентински полкило каждый, его вес остается ровно двести сорок килограммов, не больше и не меньше, и это какое-то проклятие, кузен не понимает причины уникального физиологического явления. На что моя тетя повторяет, как песню, одни и те же слова: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Услышав их, мой кузен, которому уже пятьдесят пять лет, превращается в разъяренного зверя, с ревом набрасывается на мать, крича, что у него не нарушен обмен веществ, что он четыреста раз ходил к врачам, и они его заверили, что нарушения нет, он орет, что нарушение обмена веществ – это болезнь, а он в жизни никогда не болел. Но тетя, как заевшая пластинка, не обращает внимания на его вопли и знай твердит свое: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Она говорит это, чтобы в корне решить проблему. Со смирением, которое помогает продолжать ежедневную войну. Вот вам еще один способ выжить. Обычно подобные сцены происходят в воскресенье, во время обеда, и, когда тетя пропевает свой припев в третий раз, кузен, несмотря на внушительную массу, резко и по-спортивному вскакивает из-за стола, забыв про тарелку с едой и стоящие перед ним угощения, и убегает из дома. По-моему, тете, если честно, нравится его доводить, она кричит ему вслед и всякий раз напоминает: «Ты чего? Больше не станешь есть? Ты сел на диету? Зачем? У тебя нарушение обмена веществ, малыш».

— Эй! — крикнул один из них, указывая на землю. — Здесь следы снегоступов!

— Они заметили следы, — сказал Крыс. — Теперь они нас и без собаки найдут. — Мальчик поднялся на ноги. — Пошли.

Впрочем, к этому времени кузен уже стоит на улице рядом с газетным киоском и разглядывает порножурналы, которые он вообще-то уже видел, потому что разглядывал их до того, как подняться к маме.

— Куда?

Другая идея фикс моего кузена, помимо того, что его вес замер на месте, словно он не человек, а статуя, – то, что мы называем между собой помешательством на дне рождения.

Но Крыс уже бежал без оглядки, с шумом проламываясь через подлесок. Ищейка на пепелище залаяла, повернувшись в их сторону.

Маура поспешила за мальчиком. Он скакал как олень, взрывая снег на своем пути. Она слышала, как переговариваются на бегу их преследователи, слышала яростный лай ищейки. Но, даже продираясь сквозь кусты, она все еще сомневалась: «А вдруг я убегаю от собственных спасителей?»

Когда я болтаю об этом с сестрами, мы умираем со смеху: никто на свете не обожает свой день рождения так, как наш кузен. Навязчивая идея развилась после того, как ему стукнуло восемнадцать. С какого перепугу – непонятно. С тех пор, если мы, его родня, забывали в этот знаменательный день, пятнадцатого марта, поздравить его – вы же понимаете, со всяким бывает, – он, словно кукушка в швейцарских часах, терпеливо ждал до полуночи. В одну минуту первого он начинал обзванивать всех родных, которые его не поздравили, чтобы оскорбить, заставить почувствовать себя полным ничтожеством. Признаваться, что ты забыл, что у тебя были дела или ты на что-то отвлекся, не имело смысла – он и слушать ничего не желал, только сыпал и сыпал ругательствами. Объяснял нам, какие мы гады, мерзавцы, дебилы, дураки, гомики и прочие невероятные твари, потому что мы его не поздравили. Поскольку среди двоюродных братьев он старший по возрасту, самый тяжелый и самый высокий, мы, младшие и мелкие, всю жизнь уважали его и боялись. Он постоянно напоминал нам о существовании вечной иерархии. В итоге многие годы мы с сестрами начинаем перезваниваться аж с десятого февраля, чтобы напомнить друг другу: приближается пятнадцатое марта, надо не забыть поздравить Винченцо, иначе нам несдобровать. В общем, начиная с февраля мы с сестрами, покатываясь со смеху, проявляем неизменную солидарность и уже многие годы день в день звоним поздравить кузена. А он, весь из себя довольный, каждый год заводит одну и ту же пластинку: растроганно благодарит со слезами на глазах за то, что мы такие милые и не забыли про день его рождения.

Ответом на ее вопрос стал ружейный выстрел. Щепка отскочила от ствола прямо над ее головой, лай собаки стал ближе. Острое чувство опасности придало ей сил. Теперь ноги сами несли ее вперед, кровь гудела в венах.

Второй выстрел. Еще один кусочек коры отлетел от дерева. Затем Маура услышала ругань, и очередной выстрел ушел в пустоту.

Однако в прошлом году, после того как мы пятнадцать лет подряд дисциплинированно его поздравляли, случилось непредвиденное: сын одной моей сестры свалился с велосипеда и здорово разбил коленку, сестра помчалась в отделение скорой помощи – испуг, слезы, страх, гора носовых платков, в общем, все, что сопровождает неожиданное происшествие. В результате сестра забыла поздравить Винченцо.

— Чертов снег! — воскликнул один из преследователей. Без снегоступов их ноги проваливались в сугробы.

— Спусти собаку. Она ее возьмет.

— Давай, малыш, лови ее. Взять!

Сначала мальчишка неожиданно падает с велосипеда, а потом громы небесные…

Новая волна ужаса заставила Мауру рвануться вперед, но она чувствовала, что собака вот-вот ее догонит. От людей она еще могла убежать, а от собаки — нет. В отчаянии Маура стала озираться по сторонам, искать глазами мальчика. Неужели он бросил ее? Она осталась одна, а ищейка все приближается. Маура была неповоротливой в снегоступах, да еще к их декам, мешая бежать, цеплялись сухие ветки подлеска.

Внезапно между деревьями показался просвет, и Маура из последних сил кинулась туда. На поляне высились каркасы трех недостроенных домов. На дальнем конце поляны стоял экскаватор, наполовину засыпанный снегом. Возле него остановился Крыс, бешено махавший рукой.

Две минуты первого кузен Винченцо уже стоял у подъезда моей сестры, несмотря на дождь, ливший как из ведра, и на то, что, рассвирепев и обидевшись, он выскочил на улицу без зонта. Кузен принялся колотить в дверь квартиры. Наверное, в эту минуту, промокнув до нитки, он весил больше двухсот сорока килограммов, кто знает. Сестра увидела его и сразу догадалась, что в двухсотсорокакилограммовой громаде спрятаны налившиеся кровью глазки, каких она у кузена в жизни не видела.

Маура устремилась к мальчику, но уже на полпути поняла, что собака ее вот-вот настигнет. Она слышала, как ищейка приближается к ней, пробираясь сквозь кусты. Зверь прыгнул ей на плечи, сбив Мауру с ног. Она упала, выставив вперед руки, и они по локоть погрузились в снег. Послышался странный металлический звук, и что-то скользнуло ей в ладонь, под перчатку. Лицо запорошила снежная пыль. Маура попыталась встать, но наст проломился под ее весом, и она только сильнее увязла в снегу, словно в зыбучем песке.

Ищейка, вертевшаяся вокруг нее, снова прыгнула. Маура едва успела прикрыть шею, ожидая, что пес вцепится в нее зубами.

Вдруг метнулась серая тень — это Волк в воздухе сцепился с ищейкой. Оглушительный вой был похож на истошный человеческий вопль. Два зверя покатились по снегу, вцепившись друг в друга клыками и когтями и так завывая, что Маура вжалась в землю от ужаса. Алая кровь окропила снег, нестерпимо яркая на белом фоне. Ищейка попыталась отбежать в сторону, но Волк не дал ей уйти и снова прыгнул на противницу. Они сцепились в клубок и покатились по снегу, оставляя за собой глубокий кровавый след.

Сестру охватил ужас, она поняла, что история с коленкой ей не поможет, что кузену на все наплевать, что он способен завалиться к мальчишке и заорать ему в лицо: «Никто не смеет получать травмы пятнадцатого марта, в день моего рождения!» В общем, сестра глядела на него, онемев. Кузен задал единственный вопрос:

— Фу, Волк! — крикнул мальчик.

– Ты что, вконец сбрендила, дура набитая?

Крыс вышел на поляну с веткой в руках, готовый в любую минуту пустить ее в ход. Но ищейка получила свое, и как только Волк отпустил собаку, она метнулась в заросли, торопясь назад, к автомобилю.

— У вас кровь, — заметил мальчик.

Маура сорвала намокшую перчатку и увидела, что ее ладонь расцарапана. Рана была глубокой, с ровными краями, как будто по ладони провели чем-то очень острым. Из-под притоптанного снега торчали куски металла, рядом валялись тускло-серые жестяные банки. Собаки разворотили эту кучу, когда, сцепившись, катались по поляне. Маура огляделась — ее окружали ледяные холмики, и она поняла, что сидит на куче строительного мусора. Она поглядела на окровавленную руку. «Только столбняка мне не хватало», — пронеслось у нее в голове.

Сестра была настолько напугана, что инстинктивно попыталась совершить огромную ошибку – захлопнуть перед ним дверь. Кузен, который, несмотря на все килограммы, шустрее и резвее угрей в дельте По, мгновенно выставил ногу, чтобы ей помешать.

Услышав выстрел, Маура вздрогнула. Преследователи еще не отказались от погони.

Крыс помог ей встать, и они кинулись назад, под защиту леса. Конечно, их легко было найти по следам, но мужчины не догонят их по такому глубокому снегу. Впереди бежал Волк с окровавленной шерстью, и это алое пятно, точно флажок, мелькая за деревьями, указывало им путь. Они все дальше и дальше углублялись в лес. Рана на руке Мауры кровоточила. Она прижимала к ней мокрую насквозь перчатку, с ужасом думая о бактериях и гангрене.

— Как только оторвемся от погони, — сказал Крыс, — нужно возвращаться на гребень горы.

Моя сестра Эмилия поняла, что дело плохо, и, охваченная паникой, рванула по коридору – ни дать ни взять Кэрри в знаменитом ужастике, а потом спряталась в спальне в объятиях спящего супруга. Дверь спальни она заперла на два оборота и затаилась, словно говоря: «Ну что, не поймал?» И тут произошло нечто такое, что всякий скажет: «Ну, приятель, ты заливаешь», а на самом деле это святая, истинная правда.

— По нашим следам они дойдут до твоей хижины.

— Мы там не задержимся. Возьмем еды, сколько сможем унести, и двинемся дальше.

— Кто эти люди?

— Не знаю.

Грузный, дряблый, наделенный тяжелым характером кузен, оказавшись в коридоре в полном одиночестве, стал раздеваться. Воцарилось молчание – такое, будто пробил час оборотней. С мрачным видом, словно готовясь к смерти, брат снял трехметровый ремень и начал расстегивать штаны – неспешно, как красотка Роза Фуметто в кабаре «Дикая лошадь». Потом он приспустил трусы, напоминавшие римскую тогу, присел, выставив чугунные коленки, и не смигнув наложил кучу на красивый ковер. Клянусь Берлингуэром[28]! Так все и было. Потом он не глядя открыл комод – он хорошо знал квартиру сестры, – схватил тонкую льняную скатерть, которой сестра до того дорожила, что ни разу не стелила ее на стол, даже на Рождество, и краем, украшенным ручной вышивкой мастерицы из Лукки, вытер огромную задницу – бледную и бескрайнюю, словно полная луна летней ночью много лет назад. Это я опять вспомнил Беатриче.

— Они из Собрания?

После чего он успокоился.

— Не знаю.

Неправда, что мстить не нужно. Кузену мгновенно полегчало. Вот только он спутал месть с унижением. Постыдная, странная правда всегда выходит наружу, потом уже ничего не изменишь. Сначала грабят, потом испражняются. Обычно так ведут себя квартирные воры. Кстати, непонятно зачем: то ли они спешат, то ли боятся, то ли выражают политический протест. С довольством, которое я читал на лицах дорогих проституток после того, как они наконец-то выходили за миллиардеров, кузен удалился, улыбаясь в знак примирения с родней и со всем светом.

— Черт возьми, Крыс, что ты вообще знаешь?

На самом деле он вывалил накопившиеся горы непонимания с моей сестрой, объявил ей войну, на которой врага атакуют молчанием и кислой рожей.

Мальчик взглянул на нее.

— Как остаться в живых.

Вы только что познакомились с моим кузеном, а теперь познакомьтесь с моим зятем, который спал сном невинного младенца. Мой зять не строит кислые рожи, он человек действия. Сейчас вы станете свидетелями мгновенного, удивительного превращения младенца в дикого зверя. Всего за пару секунд. Если всю жизнь собираешься схватиться за пистолет, долго не размышляешь. Хватаешь мяч на лету. Сейчас или никогда. Ты всю жизнь мечтал кого-нибудь покалечить, а теперь случай представился сам, пока ты спал ангельским сном. Это я про мужа моей сестры. Метр пятьдесят шесть невыносимых страданий. Страданий, которые ему причиняют другие, а не наоборот. Семьдесят килограммов. Тридцать пять – тело и ноги, остальные тридцать пять – гигантская голова, как у слоновых черепах. Тело как банка с протертыми томатами, голова огромная, как телевизор «Телефункен», – это мой зять. Кстати, куда пропал «Телефункен»? Вроде был неплохой телевизор. Не знаю. В мире промышленности и финансов все непросто, все покрыто мраком. Не нашего ума это дело. В общем, к моему зятю понятие «пропорции» настолько же неприменимо, как понятие «бедный» к жителям острова Кавалло. Или «неотесанный» к придворным королевы Елизаветы. Такая вот неувязочка. Поэтому зятя всегда доводили. Люди не прощают физических недостатков. Не важно, что ты весь из себя прогрессивный. Не важно, что ты коммунист. Внутренний голос инстинкта не заглушить, а он, инстинкт, никогда не врет, ему нет дела до демократии. Он идет вперед, как зашоренный мул, и не слушает доводов, потому что доводы не признает. Он признает одно – дорогу. На которой моего зятя осыпают насмешками. А он, между прочим, с детства не знает слово «поражение». Он всю жизнь бьется, стараясь побольнее пнуть в задницу толпящихся в баре дебилов, которые отпускают шуточки в его адрес и которые, не обладая головой размером с «Телефункен», не способны соревноваться с ним в рассудительности, а она даже в нашей больной Италии сулит блестящую карьеру. Корпя над книгами и стараясь не транжирить деньги, этот неумело собранный из разномастных деталей человек стал прокурором, неумолимым защитником закона, у него нет свободного времени, тем паче нет времени на всякие глупости, он, этот человечек, похожий на трудолюбивого упрямого робота, не знает слова «поражение», не знает слова «довольствоваться». Согласен, его тело – проблема. Но не позволим внешности нас обмануть. Его проблема не в том, что он непропорционально сложен, а в том, что он росточком не вышел. Метр пятьдесят шесть – это и правда мало. От горшка два вершка. Поэтому у него все время болит шея. Приходится смотреть вверх на чужие уродливые тела да ловить косые высокомерные взгляды. Коротышка смотрит вверх, на бесконечное, бескрайнее море голов, которые на порядок уступают его голове, но которым в силу геометрии достается воздух, возможность совершать ошибки, возможность знать больше его. Это я к тому, что в нашей прекрасной жизни мало в чем можно быть уверенным, но есть то, в чем можно не сомневаться, в чем скрыта железобетонная логика, – называется это «синдром коротышки». Глубокая, пусть и банальная истина. Муж моей сестры тоже его не избежал, более того, он – один из ярчайших примеров, научное подтверждение, доказательство существования подобного комплекса. Утром, днем и вечером он умирает от зависти. И не дай бог вам его задеть – его уникальный ум давно придумал множество способов заставить вас заплатить за обиду.

Теперь они поднимались в гору, размеренно двигаясь вверх по склону, и каждый шаг давался Мауре с трудом. Она только дивилась проворству мальчика.

— Мне нужен телефон, — сказала она. — Чтобы позвонить в полицию.

В его руках статьи, параграфы, пункты, подзаконные акты – весь диковинный репертуар, который дарит нам юриспруденция. Но только не в этом случае. Сейчас нет. Потому что сейчас, находясь в ясном уме и твердой памяти, он теряет голову. Ночь. Хочется спать. Он проработал шестнадцать часов. Он переживал за сына, который разбил коленку. А этот идиот, мой кузен, взял и разбудил его, не имея на это срочных, веских и вообще каких-либо разумных причин, кроме желания нагадить на ковер и подтереться лучшей скатертью в доме. Это что еще такое? Разве можно так поступать с мужем моей сестры, который ростом метр пятьдесят шесть и которому не терпится поквитаться со всеми, кто выше его? То бишь с четырьмя пятыми земного шара. Даже не пытайтесь. Вы что, сошли с ума? Ну, кузен-то мой, конечно, сошел. Как и я, впрочем. Мы все сошли с ума. Но, слава богу, не по-настоящему.

— Это его люди. Они сделают все, что он скажет.

Несколько лет назад мой зять, участвуя в ответственных и опасных расследованиях террористической деятельности, получил доступ к тому, что порадовало его сердце, к тому, что налило адреналином его руки вплоть до кончиков пальцев: ему выдали разрешение носить оружие. Поэтому у него есть пистолет. Разве можно давать пистолет человеку ниже метра восьмидесяти? А моему зятю выдали.

Он всю жизнь мечтал пустить его в ход. Что может быть лучше, чем применить пистолет против жирной свиньи, нагадившей у него в доме? Ничего. Сейчас или никогда. Точно-точно.

— Ты говоришь про Иеремию?

А теперь голые факты. Толком не проснувшись, зять слышит отчаянные рыдания супруги. Он мигом вскакивает, как дежурящий в ночную смену пожарный. Босиком, неслышно выскальзывает в коридор.

— Пророка все слушаются. Никто не сопротивляется, даже моя мама. Даже когда они… — Мальчик замолчал и, казалось, бросил все свои силы на то, чтобы преодолеть крутой подъем.

Он голый и даже без трусов. «Телефункен» анализирует проблему.

Маура остановилась, запыхавшись.

Дерьмо лежит на ковре, как трофей, как уродливый, гадкий предмет интерьера. Мгновение – и мой зять залезает в ящик с трусами. Но достает оттуда отнюдь не трусы.

— Что они сделали с твоей мамой?

Но мальчик продолжал карабкаться вверх — гнев придавал ему сил.

Откопав «Смит и Вессон» не знаю какого калибра, он несется по коридору, как ураган. Как прыгун в длину Карл Льюис, он пролетает над прислонившейся к стене рыдающей женой и над дерьмом. Мягко приземляется у бронированной входной двери, прямо на мягкий джутовый коврик, пумой скачет по лестнице – сжавшиеся от волнения гениталии подпрыгивают в ритм прыжкам. Он беззвучно преодолевает по три ступеньки зараз. Он возбужден, как в день, когда у него родилась дочка. И тут он застигает моего кузена – с мрачным видом, ничего не замечая, тот выходит на улицу, с трудом волоча давящее на простату громадное пузо. Перед зятем в одно мгновение проносятся семьсот шестнадцать вестернов, которые он посмотрел, – единственное развлечение в жизни, состоящей из подвигов и нечеловеческих жертв, – поэтому он не может промазать. Он целится, как Клинт Иствуд. Впрочем, попасть в голень шириной с прогулочный катер нетрудно. Выстрел раздается прямо в лестничной шахте, где такая акустика – я как певец в этих делах разбираюсь, – что звук многократно усиливается, жители всех двенадцати квартир испуганно подпрыгивают на продавленных матрасах. Те, у кого под матрасом сетка, еще некоторое время покачиваются. Кузен медленно опускается на мостовую перед дверью подъезда, как корабли, которые неспешно заваливаются набок посреди глубоких, далеких, неизведанных морей.

Льет дождь. Но кузен его словно не замечает.

— Крыс! — окликнула она, пытаясь догнать мальчика. — Послушай меня. У меня есть друзья, люди, которым я доверяю. Просто приведи меня туда, где есть телефон.

Ни стона, ни слова, ни оскорбления, мой кузен сумасшедший, но он прекрасно осознает последствия сумасшедших поступков. Он понимает: после того, что он натворил, пуля – справедливый ответ. Он медленно ложится на мостовую, прямо на булыжники, как усталый кит, житель ночи, как свидетельство экологической катастрофы. Он молчит, единственная слезинка боли мелькает в правом глазу – зажмуренном, превратившемся в щелку. Он начинает плакать, хотя на самом деле плачет уже давно.

Он замер, дыхание облаком клубилось у его губ, как дым из трубы паровоза.

Мой зять наблюдает за сценой. Наслаждается зрелищем.

— Кому вы собираетесь звонить?

Остальные жильцы, подстегиваемые любопытством, тем временем выползли из квартир и уселись на коврики у дверей, чтобы следить за происходящим. Надо сказать, что они столкнулись с нелегким выбором. То ли глазеть на простреленного толстяка, то ли на негармоничное тело прокурора, у которого из одежды один пистолет. Они выбирают прокурора. Ненасытные, неумные соглядатаи, они не способны смириться с тем, что не на все на свете можно смотреть, хватаются за картинку, как тонущие за обломок корабля.

Мой зять их не разочаровывает. Собранный, сохраняющий трезвость ума и неспешность движений, он поднимается по лестнице, объясняя всем, кого смущает уродство:

«Даниэлу», — подумала она. Но потом вспомнила, как часто не могла ему дозвониться, какие неловкие беседы они вели, когда кто-то мог их услышать, и как часто Даниэл шифровался. Теперь, когда Мауре так нужна была его помощь, она не была уверена, что на него можно положиться.

«Может, на него и вовсе не следовало полагаться», — подумалось ей.

– Если бы я оделся, я мог в него не попасть.

— Кто этот друг? — настаивал мальчик.

Он невозмутим. Логика всегда была его сильной стороной. Нелогичное тело и развило в нем эту скучную, но чрезвычайно полезную умственную способность. В полицию на него не заявят: мой кузен, адвокат по профессии, прекрасно знает, чем кончаются подобные дела. Они окажутся в мутном, липком и сомнительном царстве, поскольку уголовное законодательство еще не определилось в отношении испражняющихся в чужом жилище. Бессмысленное преступление. Редкое и вонючее.

— Ее зовут Джейн Риццоли.



25

Я знаю, я ушел в сторону, я просто увлекся. Так вот, не лучшим воскресным вечером я отправился к своему кузену, специалисту по уголовным делам. Можно бесконечно разглагольствовать о том, что воскресного вечера больше не существует. Каждую неделю репетируют конец света. В воскресенье вечером время расширяется, превращается в непобедимого воина, течет не с обычной скоростью. Все погружается в печальное оцепенение. Во всем таится пропасть. Квартиры заполняет невидимая вата. Уши перестают слышать мир. Наркоманы начинают чудить. Кое-кто всерьез задумывается о самоубийстве. Прелестные селения напоминают маленькие Нагасаки в момент наибольшей известности этого японского города. Поездки и морское купанье положение не облегчают, депрессия проникает повсюду: постоянно помнишь, что скоро садиться в машину и катить домой. На автостраде единственный, кто похож на тебя и кто тебя понимает, – человек, взимающий плату за проезд. Твое зеркальное отражение. Впрочем, это не помогает, лишь искажает перспективу. Дома, когда ты возвращаешься вечером и обнаруживаешь неубранные постели, можно по-настоящему испугаться. Вокруг незаметно собираются сны. Отсутствие надежды способно нарушить покой самого воцерковленного католика. Убирать постель лень, все равно скоро ложиться спать. Но если постель не убрать, мысль о том, что ты чего-то не сделал, загоняет в клетку страданий. Смотришь по ящику скучный матч и ожидаешь, что из-за телевизора вот-вот выскочит священник, чтобы исповедовать тебя напоследок. А когда он появится, могу поклясться: он первым делом укажет на неубранную постель. Вина – огромный камень, который не засунешь в катапульту и не отправишь неизвестно куда, ночь проходит тревожно. Возишься под одеялом, которое превращается в тряпку. Вернее, уже превратилось в нее прошлой ночью. В ночной тьме, лежа в постели, думаешь, что понедельник – заговор, который весь мир готовит против тебя. А потом в понедельник текут потоки радости, хотя не все забывается, то и дело возникают тени печальных мыслей. Мыслей о том, что через шесть дней снова придет воскресенье.

Похоже, шериф Фейи не слишком обрадовался появлению Джейн. Она еще не успела войти, но сквозь стеклянную перегородку уже видела испуганное выражение его лица. Будто бы он заранее знал, что она начнет выдвигать новые требования. Шериф поднялся из-за стола и покорно ждал ее в дверях своего кабинета, пока Джейн шла к нему мимо его подчиненных, которые уже успели привыкнуть к трем гостям из Бостона. Упреждая вопросы, он шагнул ей навстречу и произнес фразу, с которой Джейн свыклась за последние два дня.

Вот так.

— Ничего нового.

— Я и не ждала, — ответила Джейн.



— Поверьте, я позвоню, если появятся какие-нибудь зацепки. Вам, ребята, нет никакой необходимости проверять. — Шериф посмотрел на вход, не идет ли за ней кто-нибудь. — А где сегодня ваши двое джентльменов?

Кузен открывает дверь и сразу лукаво предупреждает:

— В гостинице, собирают вещи. А я решила, прежде чем мы поедем в аэропорт, зайти попрощаться и сказать спасибо.

— Уезжаете?

– Сиди в приемной и не шевелись. Придется тебе, приятель, чуток подождать.

— Да, сегодня вечером летим в Бостон.

Я не отвечаю. Кузен весь взмок. Хотя совсем не жарко. Значит, не зря он так возбужден. С адвокатами по уголовному праву шутки плохи. Воскресный вечер, здесь, дома, он занимается тем, чем на неделе нельзя заниматься в конторе. Я пробираюсь сквозь пыльную завесу, повисшую здесь еще в девятнадцатом столетии, но, войдя в приемную, изуродованную шкафом со старинными книгами – так принято у дорогих адвокатов по уголовным делам, – обнаруживаю, что я не один. Здесь еще четыре животных, каждое килограммов под девяносто. Ноги у меня подрагивают. Детины вылупились на меня и словно пытаются что-то сказать. Выразить жгучими взглядами, что мне дозволено находиться где угодно, но только не здесь. Вот что плохо у нас в Неаполе: даже если ты ничего не натворил, вечно приходится оправдываться.

— А я слышал про какой-то частный самолет. Наверное, это удобно.

Тебя произвели на свет, чтобы ты гулял под открытым небом, а тебя вынуждают прятаться. Потому что они тупые и злобные, а кокаин действует на них совсем скверно. Они его употребляют с единственной целью. И в этом противоречие, из-за которого они вступают в конфликт со вселенной. Сегодня вечером их вселенная – я. Это ясно, как джин-тоник.

— Это не мой самолет.

— Его, да? Парня в черном. Странный такой.

– Я – кузен Винченцо, – бормочу я еле слышно, слюна закипает между нёбом и языком. Надеюсь, этими словами я снял все проблемы, связанные с недоверием. Куда там. Они решили принести меня в жертву на алтаре пустых разговоров, как понимают их преступники, то есть унизить ближнего. Сегодня вечером ближний – я.

— Сансоне — хороший человек.

— Иногда это не сразу понимаешь. К нам много таких приезжает, с полными карманами денег. Из Голливуда или государственные шишки. Купят себе несколько сотен гектаров земли, назовут это «ранчо» и считают, что имеют право указывать, как нам работать.

– Тебя не спрашивали, закрой рот и сиди тихо, – резво и вполне вежливо отвечает за всех один из амбалов. Голос у него нежный, как у всякого, кто выкуривает по сто семьдесят сигарет за день. У глаза вертикальный шрам, тянущийся вниз по щеке. По форме шрам напоминает зонтик. У него на роже зонтик, вышитый хирургической ниткой. Всякие я видал рожи, но такую не сразу забудешь. Застрянет в мозгу как воплощение ужаса. Как-то так. Нелегко таскать на лице зонтик, наверняка это порядком раздражает. Каждый день думаешь о своей физиономии. Но ведь это игра, надо проявлять понимание, даже если тебя решили сжить со свету. Поэтому я начинаю строить догадки, которые потом подтвердятся. Небось передо мной охранники какого-нибудь важного члена каморры, который беседует с моим кузеном. Воскресный вечер, кузен принимает его не в конторе, а дома – знаете, почему? Потому что тот не в ладах с законом. Вот такие у меня роятся в голове грязные мысли, пока я усаживаюсь на табурет и закуриваю. Затягиваюсь и выпускаю густое облачко дыма на манускрипт какого-то аббата-францисканца, и вдруг ни с того ни с сего с типичной для южанина злобой один из амбалов приказывает:

Хотя шериф говорил о чужаках вообще, его обвинительная речь явно была направлена против нее, против пришлых людей из Бостона, которые вторглись в его округ и требуют внимания.

– А ну гаси сигарету!

Я поднимаю глаза и вижу, что он тоже курит.

— Она была нашим другом, — пояснила Джейн. — Вы должны понимать, почему мы хотели сделать все возможное, чтобы ее найти.

Бьющее через край, словно «Швепс», нахальство – несъедобная штука, если нахал не ты.

— Нормальных друзей она подобрала: копы, священник, богач. Должно быть, интересная дамочка была.

М-да, надо подумать.

— Верно. — Джейн взглянула на экран звонившего мобильного телефона. Незнакомый номер с кодом штата Вайоминг. — Прошу прощения, — сказала она шерифу. — Детектив Риццоли.

Я их боюсь так, что словами не описать. Под мышками у них топорщатся револьверы, но это не важно, со мной револьвер ни к чему. Достаточно одному из этих придурков ударить меня по щеке, покрытой однодневной седой щетиной, и я растянусь на полу, как крокодил в болоте. В общем, от них исходит угроза, мне тревожно, но только сегодня – то ли из-за того, что я так и не могу отделаться от мысли о пустой тумбочке, то ли из-за загубленного воскресного вечера, то ли из-за того, что Рита Формизано потрепала мне нервы, то ли из-за того, что жена решила идти в ногу со временем, – в общем, сегодня я не стану прятаться от сидящих передо мной придурков. И не погашу сигарету. Вместо этого я сиплю с отвагой приговоренного к смерти:

— Джейн? — не сказали, а прорыдали в трубку. — Слава богу, ты ответила!

– Да с какого перепугу! Вот покурю и засуну окурок тебе в задницу. А ты даже и не почувствуешь, ты привык к другому калибру.

Несколько секунд Джейн не могла произнести ни звука. Она стояла как вкопанная, прижав телефон к уху, и биение ее собственного сердца заглушало гул голосов в офисе шерифа. «Я говорю с призраком», — ужаснулась Джейн.

Сейчас я, наверное, умру от инфаркта, испугавшись собственных слов. Любопытный клинический случай. Будьте уверены, меня будут изучать поступившие на медицинский папенькины сынки и крестьянские дети. Взгляды четверых амбалов сосредотачиваются на новом для них явлении. Новое явление – я. Вернее, мой ответ. Неожиданный, как ночное землетрясение.

— Я думала, ты умерла! — вырвалось у нее.

Они не привыкли, что в ответ их тоже могут обидеть, да еще как. Они чувствовали себя как припаркованный в ночи одинокий автомобиль, а оказалось, что вокруг уйма машин. Ясно, что эти парни считают: светофор не для них. Самый старший расплывается в улыбке, поудобнее усаживается на стуле, чтобы насладиться продолжением спектакля, а спектакль, не сомневайтесь, обязательно будет. Ему любопытно увидеть, чем закончится поединок. Спорт доставляет нам подлинное наслаждение. К тому же бесплатно.

— Я жива. Со мной все в порядке.

Тем временем вокруг старинных книг повисает тишина, обещающая, что сейчас начнется такое… Точно начнется. В подобных случаях предсказуемость неаполитанца может поспорить только с его непредсказуемостью. Поэтому я до сих пор здесь: решил подарить шанс четверым приятелям. В Варезе такого бы никогда не случилось.

— Господи, Маура, мы же похоронную службу заказывали! — Вдруг из глаз Джейн брызнули слезы, она быстро смахнула их рукавом. — Где ты, черт возьми? Ты хоть представляешь, что…

— Послушай. Послушай меня.

Джейн постаралась взять себя в руки:

Оскорбленный амбал размышляет. Спокойно, стараясь придумать достойный ответ, чтобы не разочаровать сотоварищей. Глазки-то уже налились кровью, как у графа Уголино. Он пару раз затягивается, поправляет брюки и словно в замедленной сцене дуэли направляется ко мне – голодный, как Фарината дельи Уберти[29]. Сегодня у меня день Данте. Любопытно почему. Наверное, потому, что ад совсем рядом. Слышны только тяжелые шаги по старинному паркету, которым так дорожит мой кузен. Настоящему паркету, не каким-то там деревяшкам. Боров подходит совсем близко. Его гениталии на уровне моей страдающей физиономии. Беатриче, я, наверное, скоро к тебе присоединюсь. Ну да. Я уже иду, Беатриче. Чувствую вонь тухлых яиц. Ясное дело: амбал экономит воду, как англичанин, и редко пользуется биде. Но об этом я ему не скажу. Вбейте себе в голову раз и навсегда: когда кого-нибудь обижаешь, надо держаться в рамках. Иначе сразу окажешься плохим, шоу станет вялым и скучным, игра – бесцветной и утомительной. Когда обмениваешься оскорблениями, дозволено все, но нужно быть точным. Хочешь вести игру – не теряй чувства меры. Зачем восемнадцать раз пырять ножом, когда достаточно одного?

— Слушаю.

— Приезжай в Вайоминг. Пожалуйста, приезжай и забери меня отсюда.

— Мы уже здесь.

Убийство – это убийство. Есть дилетанты, а есть профессионалы. Что касается обид, я – даю руку на отсечение – принадлежу ко вторым. Однако сегодня преимущество на стороне непредсказуемости. Я жду, что амбал вот-вот нассыт мне на голову, намочив от макушки до пяток, а он вместо этого вежливо отвечает, как выдрессированный слуга-филиппинец. Пытается договориться – для такого, как он, это трудно. А кому легко быть демохристианином в Освенциме?

— Что?

— Мы тут с полицией искали твое тело.

– Пагода, гаси сигарету. Для певца с вокальными данными, как у тебя, от курения один вред, – говорит он голосом, в котором слышен милый ребенок – такой же, как все остальные дети.

— С какой полицией?

Ладно, попробуем разложить все по полочкам:

— С шерифом округа Саблетт. Я сейчас как раз у него в офисе.

Джейн обернулась и увидела рядом с собой шерифа, который вопросительно смотрел на нее.

А) Он меня знает.

— Просто скажи нам, где ты, и мы тебя заберем.

Б) Он грамотно выражается на итальянском.

Ответа не было.

В) Он милосерден, как святой Антоний. Он не только меня не убил, он хочет вернуть меня к радостной жизни.

— Маура? Маура!

Г) Он передал мне мяч.

Связь оборвалась. Джейн посмотрела на номер, с которого звонили.

Зато я вовсе не собираюсь помогать ему голевой передачей. Если нужно забить, центральный нападающий – я. И точка. И вот что еще вам скажу: в футболе центральные нападающие всегда забивают, потому что у них есть одно качество – упрямство. Они видят только ворота, а об остальном забывают. В общем, сейчас и я проявлю упрямство. Я хочу забить гол. Поэтому, отказавшись от примирения, я твердо заявляю:

— Мне нужен адрес! — крикнула она, зачитывая номер. — Тут код штата Вайоминг.

– Проси прощения за то, что повел себя грубо. Даже если просто понтовался, все равно проси прощения, на коленях, иначе, я тебя предупреждал, я докурю, а потом засуну тебе окурок в задницу.

— Это была она? — поразился Фейи.

Так-то! Если вы решили вести себя непредсказуемо, вы нашли подходящего собеседника. Я не позволю вам выиграть матч, который мы разыгрываем у кузена в приемной. Еще чего. Мяч опять у противника, что он намерен делать? Ему надо подумать. Вариантов немного. А будешь долго раздумывать – арбитр удалит с поля. Я вижу, как он пытается думать, получается плохо. Он ведь пытается сейчас, на ходу, собрать вместе знания, которых у него не было и в помине.

— Она жива! — Джейн радостно рассмеялась, набирая номер.

Приятели наслаждаются зрелищем, завывая: «Ооооооо!»