Мы с Элвисом шутливо отсалютовали друг другу — это происходило с тех пор, как мне исполнилось десять, — и улыбнулись друг другу. Но когда он поднял взгляд на дом, морщины на его лбу обозначились глубже. Кто-то возился в мусорных мешках у наших ног — коты там или нет, крысы были тут как тут.

— Ты точно не хочешь, чтобы я подвез тебя домой, Перл? — негромко пророкотал он.

— Да. Но все равно спасибо.

Мама обожает вмешиваться во все разговоры, поэтому тут же подвинулась поближе.

— Кстати, когда ты вернулась домой вчера?

— Сразу после одиннадцати.

Она лишь чуть-чуть поджала губы, показывая, что знает: я лгу; я лишь чуть-чуть закатила глаза, показывая, что мне на это плевать.

— Ну, в таком случае увидимся в одиннадцать.

Я фыркнула — главным образом в расчете на Элвиса. Мама лишь в том случае появится домой раньше полуночи, если в музее кончится шампанское или оттуда сбегут мумии.

Я представила себе мумий из старых фильмов, всех таких в клочьях своих повязок. Симпатично и нестрашно.

Потом голос мамы смягчился.

— Передай мои наилучшие пожелания Минерве.

— Хорошо. — Я помахала рукой и повернулась, вздрогнув, когда дверца захлопнулась за спиной. — Постараюсь.

Дверь мне открыла Лус де ла Суено и сделала знак рукой, чтобы я побыстрее входила, как будто беспокоилась, чтобы не залетели мухи. Или, может, она не хотела, чтобы соседи увидели, как она изукрасила дом, — теперь, когда после Хэллоуина прошло больше двух месяцев.

Ноздри сморщились от запаха кипящего чесночного варева, не говоря уж о других доносящихся из кухни ароматов, сверхмощных и неидентифицируемых. В эти дни, когда я входила в дверь Минервы, Нью-Йорк, казалось, исчезал у меня за спиной, как будто особняк одной ногой стоял в каком-то другом городе, древнем, осыпающемся, неухоженном.

— Ей гораздо лучше, — сказала Лус, ведя меня к лестнице. — Она рада твоему приезду.

— Замечательно.

То, как Лус лечила болезнь Минервы, всегда было слишком загадочно для меня, но после того, чему я была свидетелем вчера вечером, эзотерика казалась, по крайней мере, не такой уж безумной.

— Лус, можно задать вопрос? О том, что я видела?

— Ты что-то видела? Снаружи? Здесь?

Ее глаза расширились, взгляд сместился к затененному окну.

— Нет, в Манхэттене.

— Si?[19]

Напряженность ее взгляда, как всегда, вызывала ощущение тревоги.

Обычно я легко раскладываю людей по полочкам у себя в голове — как мама свой фарфор. Однако что касается Лус, тут у меня нет никаких догадок — откуда она прибыла, сколько ей лет, в бедности или богатстве она выросла. По-английски она говорила несвободно, но грамматически точно и с еле заметным акцентом. Гладкое лицо казалось молодым, но носила она старомодные платья, а иногда и шляпы с вуалью. Руки загрубелые, поразительно сильные, с крупными костяшками, и с пальцев улыбались мне три толстых кольца с черепами.

Лус была помешана на черепах, но, казалось, для нее они значили совсем не то, что для меня и моих друзей. В целом она производила впечатление верующей, не язычницы.

— Там была женщина, — заговорила я. — За углом от нас. Она сошла с ума и выбросила все свои вещи в окно.

— Si. Это та самая болезнь. Она сейчас распространяется. Ты по-прежнему осторожна?

— Да. Никаких мальчиков. — Я вскинула руки. Лус считала — часть ее религиозных представлений, — что все это из-за того, что слишком много секса. — Но, похоже, она выкидывала свои вещи. Не так, как когда Минерва порвала с Марком и возненавидела все, что он дарил ей.

— Да, но это то же самое. Эта болезнь… От нее люди не хотят быть тем, кем были прежде. И чтобы измениться, им надо избавиться от всего.

Она перекрестилась; измениться — это и было то, чему она пыталась помешать в Минерве.

— Но Мин ведь не избавляется от своих вещей?

— Не от всех. — Лус снова перекрестилась. — Она очень одухотворенная, не привязана к вещам. Только к людям и la musica.

— Ох!

В этом был смысл. Когда с Минервой случилась беда, она, прежде всего, избавилась от Марка и остальных из «Нервной системы». А потом от своих одноклассников и от всех наших друзей, одного за другим. Я продержалась с ней дольше всех, пока все не возненавидели меня за то, что я продолжаю дружить с ней, но, в конце концов, она вышвырнула и меня тоже.

Это означало, что Мос прав: та безумная женщина избавлялась от своих вещей, выкидывала в окно всю свою жизнь. Интересно, откуда он узнал?

Я подумала о зеркалах наверху: все они затянуты бархатом. Мин не хотела видеть собственное лицо, слышать звучание собственного имени — и внезапно все это обрело смысл.

Лус дотронулась до моего плеча.

— Вот почему хорошо, что ты здесь, Перл. Думаю, сейчас ты можешь сделать больше, чем я.

Я ощущала в кармане музыкальный плеер, на который был записан большой рифф. Сама я ничего поделать не могу, поскольку не имею никакого отношения ко всей этой эзотерике с черепами, но, может, фотличная музыка…

Лус начала подниматься по лестнице, сделав мне знак следовать за ней.

— Еще одна вещь: по-моему, я видела ангелов.

Она остановилась, повернулась и снова перекрестилась.

— Angeles de la lucha?[20] Быстрые? На крыше?

Я кивнула.

— Типа, как ты описывала, что видела их здесь.

— И они забрали эту женщину?

— Не знаю. Я ушла оттуда.

— Хорошо. — Она протянула руку и погладила меня по лицу грубыми, пахнущими травами пальцами, — Это не для тебя — борьба, которая предстоит.

— И куда ангелы забирают людей? — прошептала я.

Лус закрыла глаза.

— Куда-то очень далеко.

— Типа, на небеса?

Она покачала головой.

— Нет. На самолет. И везут туда, где делают изменения в них прочными, чтобы те могли сражаться на их стороне. — Она взяла меня за руку. — Но это не для тебя. И не для Минервы. Пошли.

Пока мы поднимались наверх, я заметила много новых украшений. Стены лестницы были покрыты деревянными крестами, тысячи маленьких отчеканенных из металла фигурок, прибитых вплотную друг к другу. Фигурки сами по себе не были какими-то необычными — туфельки, платьица, деревья, собачки, музыкальные инструменты, — но эта смесь выглядела ужасно дико.

И конечно, тут были черепа. Их нарисованные черным глаза таращились из теней; каждый этаж был чуть темнее предыдущего. Окна здесь замазаны черной краской, зеркала задрапированы красным бархатом. Уличный шум стихал по мере нашего подъема, воздух становился все более неподвижным, как затонувший корабль.

Остановившись у комнаты Минервы, Лус подняла с пола полотенце и вздохнула с извиняющимся видом.

— Сегодня вечером я здесь одна. Родные все больше устают с каждым днем.

— Я могу как-то помочь?

Лус улыбнулась.

— Ты здесь. Это уже помощь.

Она вытащила из кармана несколько листьев и размяла их пальцами. Они пахли свежескошенной травой или мятой. Опустившись на колени, она натерла ладонями мои кеды и штанины джинсов.

Прежде я всегда закатывала глаза, когда она творила свои заклинания, но сегодня чувствовала, что нуждаюсь в защите.

— Может, ты споешь ей.

Я сглотнула. Неужели Лус каким-то образом догадалась, что у меня на уме?

— Спою? Но ты всегда говорила…

— Si. — Ее глаза искрились в темноте. — Однако ей сейчас лучше. И все же, чтобы уберечь тебя…

Она втиснула мне в руки хорошо знакомую маленькую куклу и пригладила ее рваные рыжие волосы. Кукла глядела на меня с маниакальной улыбкой, один пуговичный глаз болтался на двух черных нитках. В животе снова стало нехорошо.

Эта кукла была самым жутким из всех ритуалов защиты Лус. Но внезапно и она обрела смысл. Когда мы были маленькими, кукла всегда была любимицей Мин, единственной вещью, к которой она была по-настоящему привязана, если не считать кольца, которым она швырнула в Марка на глазах у всей «Системы». Я порадовалась, что сегодня вечером эта кукла со мной, даже если Минерва не буйствовала с тех пор, как ее родные отказались от таблеток, докторов и переключились на Лус.

Интересно, как они нашли ее? Может, специалисты в области эзотерики есть в телефонной книге? Кстати, «Эзотерика» как название группы — это круто или чересчур заумно? И большой рифф в моем кармане — это целительная магия или?…

— Не бойся. — Сильной рукой Лус открыла дверь, а другой втолкнула меня во тьму. — Иди и пой.

6

«Madness»[21]

МИНЕРВА

Перл светилась. Ее лицо мерцало, когда дверь закрылась, и движение воздуха заставило пламя свечи затрепетать.

— Ты блестишь, — пробормотала я, сощурившись.

Она сглотнула, облизнула верхнюю губу. Я чувствовала по ее соленому запаху, что она нервничает.

— Снаружи уже не жарко.

— Сейчас лето?

— Да, середина августа.

Я закрыла глаза, вспоминая апрель, май… все вплоть до окончания школы. Перл завидовала, потому что ей предстояло еще год учиться в Джульярде, когда все остальные были в «Нервной».

Эта штука внутри меня вздрогнула.

Зомби издал раздраженный звук и перекатился ко мне на живот. Его большие зеленые глаза медленно открылись, обозревая Перл.

— У меня хорошие новости, — негромко сказала она.

Когда я только заболела, то ненавидела звук ее голоса, но теперь нет. Мне стало лучше — больше я не ненавижу Перл или кого-то другого из людей. Сейчас я ненавижу лишь Мерзкую Вещь, которую она всегда приносит с собой, приходя ко мне. Она свешивалась с ее рук, один глаз болтался на ниточках, злобно глядя на меня.

Я попыталась улыбнуться, но линзы очков Перл, отразившие свет свечи, были яркими, как вспышка камеры, и пришлось отвернуться.

— С тобой все в порядке? — чуть громче спросила она.

— Конечно. Просто свеча сегодня немного яркая.

Иногда я задуваю свечу, но это заставляет Лус креститься. Она говорит, я должна привыкнуть к ней, если хочу когда-нибудь снова покинуть эту комнату.

Но моя комната такая приятная. Пахнет Зомби, и мной, и этой штукой внутри нас.

— Ну, я встретилась с этими парнями, — быстрым шепотом заговорила Перл. — Они уже какое-то время играют вместе. Они… свежие, не такие, как «Нервная».

Видимо, я снова вздрогнула, потому что Перл замолчала. Зомби мяукнул, тяжело шлепнулся на пол и двинулся в ее сторону, обходя мои старые игрушки, одежду и ноты — все лежащие на полу предметы, каждую ночь подкрадывающиеся ближе, пока я сплю.

— Мы были не так уж плохи, — сумела выговорить я.

— Да, но эти парни фудивительные. — Она помолчала, улыбаясь самой себе. Перл всегда нравились глупые придуманные слова. — Они, типа, новый звук, вроде «Армии Морганы», но свежее. Типа, какими были мы, когда начинали, до того, как сама-знаешь-кто заморочил тебе голову. Но без шести композиторов, пытающихся написать одну песню. Эти два парня гораздо более…

— Управляемы? — подсказала я.

Перл нахмурилась, и Мерзкая Вещь в ее руках злобно уставилась на меня.

— Вообще-то я хотела сказать «более славные».

Зомби подкрадывался к Перл, как будто собирался пройти у нее между ногами, но вместо этого припал к полу и принялся подозрительно обнюхивать ее обувь. Теперь ему не нравился ничей запах, кроме моего.

— Я тут подумала, хотя, может, это глупо. — Перл переступила с ноги на ногу. — Если с этими парнями все получится, а ты будешь и дальше чувствовать себя лучше…

— Мне уже лучше.

— Так и Лус говорит. Мы втроем пока не готовы, но, может, со временем мы… — Ее голос звучал все тише, все неуверенней. — Это было бы замечательно, если бы ты смогла петь для нас.

Ее слова заставили меня зажмуриться. Что-то огромное двигалось через мое тело, отчасти болезненное, отчасти возбуждающее. Я даже не сразу догадалась, что это, так давно оно ушло.

Изгибаться и поворачиваться… растекаться вдаль и охватывать людей, затоплять их собой — мой голос бурлит и возбуждает, наполняя воздух.

Я хотела петь снова…

И медленно вздохнула. Что, если это по-прежнему будет причинять мне боль, как все, кроме Зомби и тьмы? Нет, сначала нужно испытать себя.

— Можешь сделать для меня кое-что, Перл?

— Что угодно.

— Скажи мое имя.

— Дерьмо, это невозможно. Лус пришибет меня.

Я снова почувствовала запах страха Перл и услышала, как Зомби на мягких лапах пятится ко мне. Он вспрыгнул на постель, теплый, явно встревоженный. Я открыла глаза, стараясь не щуриться от света свечи.

Перл тоже встревожилась, прямо как Зомби — потому что Лус никогда не позволяет ему выходить отсюда.

— Она сказала, что пение — это будет хорошо. Но твое имя? Ты уверена?

— Не уверена, Перл. Поэтому ты и должна сделать это.

Она сглотнула.

— Ладно… Мин.

Я фыркнула.

— Блестящая, вонючая Перл. Ты что, даже не в состоянии произнести его целиком?

Некоторое время она пристально смотрела на меня, а потом негромко сказала:

— Минерва?

Я вздрогнула — по привычке, но болезнь не вернулась. Потом Перл снова произнесла мое имя, и я ничего не почувствовала. Ничего, кроме облегчения. Даже Лус никогда не удавалось такое.

Ощущение было странное и великолепное, греховное, словно сигарета после урока вокала. Я закрыла глаза и улыбнулась.

— Как ты? — прошептала Перл.

— Прекрасно. И я хочу петь для твоей группы, Перл. Ты ведь принесла музыку?

Они кивнула и улыбнулась.

— Да. В смысле, я не была уверена, что ты… Но мы записали по-настоящему крутой рифф. — Она достала из кармана маленькую белую полоску пластика и начала разматывать намотанные на нее наушники. — Это всего лишь после одного дня репетиции… ну, шести лет и одного дня… но пока слов нет. Можешь написать их сама.

— Да, я могу написать слова.

Слова были первым, что вернулось. Под кроватью лежали исписанные каракулями блокноты, наполненные всеми моими новыми секретами. Новыми песнями о бездне.

Держа в руке адаптер, Перл оглянулась в поисках моей стерео.

— Я разбила ее, — сказала я.

— Свою «Бэнги Олафсен»? Она же тяжелая. — Перл нахмурилась. — Скажи, ты, случайно, не выбросила ее из окна?

Я захихикала.

— Нет, глупенькая. Спустила с лестницы. — Я протянула ей руку. — Иди сюда. Мы можем вместе послушать. — Она помедлила мгновение, оглянувшись на дверь. — Не волнуйся, Лус давно внизу. — Сейчас она была на кухне, готовила мою ночную ботанику. Я слышала рокот воды в трубах, ощущала запах процеженного чая из чеснока и мандрагоры, — Она достаточно доверяет тебе, чтобы не подслушивать.

— А-а… Ну, тогда ладно.

Перл сунула адаптер в карман и сделала шаг вперед. Мерзкая Вещь злобно смотрела на меня из ее руки.

— Но ты должна положить эту вещь на пол, — добавила я.

Она остановилась, и я снова почувствовала потный запах ее страха.

— Ты не доверяешь мне, блестящая Перл? — Я прищурилась, глядя на нее. — Ты же знаешь, я никогда не съем тебя.

— Ну… да… — Она сглотнула. — И на самом деле она вовсе не угрожает тебе, Минерва.

Я снова улыбнулась при звуке собственного имени, и Перл улыбнулась в ответ, окончательно поверив, насколько мне лучше. Она опустилась на колени и положила Мерзкую Вещь на пол так бережно, словно та могла взорваться.

Сделав глубокий вдох, она размеренными шагами начала пересекать комнату. Зомби отодвигался по мере того, как она приближалась, и я почувствовала на ее кедах запах кошачьей мяты. Вот почему он так нервничал. Она пахла, как его старые игрушки, которые он теперь ненавидел.

Он спрыгнул, чтобы обнюхать Мерзкую Вещь, которая внезапно превратилась просто в старую куклу. На полу она выглядела безжизненной, сломленной и почти не мерзкой, как раньше.

Новая волна облегчения прокатилась через меня. От одной мысли о пении я становилась сильнее. Даже свет свечи не так резал глаза.

Перл села рядом со мной на постель. Сейчас музыкальный плеер мерцал в ее руке. Я увидела на нем рисунок яблока[22] и снова слегка вздрогнула вспомнив, что все же вышвырнула кое-что из окна — восемьдесят гигабайт музыки, которые пахли мальчиком, подарившим ее мне.

Перл дрожащими пальцами заправила мне волосы за ухо. Я осознала, какая я грязная, пусть даже каждую субботу Лус заставляла меня принимать душ.

— Я ужасно выгляжу? — Я не видела себя… два месяца, если сейчас август.

— Нет. Ты по-прежнему прекрасна. — Она улыбнулась и вставила один наушник в свое ухо. — Может, немного похудела. Лус не кормит тебя?

Я улыбнулась, вспоминая все сырое мясо, которое съела на ланч. Бекон холодный, соленый, только что вынутые из пластика полоски еще слипаются. И потом цыпленок; я слышала, как Лус свернула ему шею на заднем дворе. Его тут же ощипали, и вся кожа была в пупырышках. Какой горячей, какой живой ощущалась в горле его кровь! Но я по-прежнему была голодна.

Когда в мерцании «Apple» Перл наклонилась вперед, я увидела пульсирующую жилку на ее горле, и зверь внутри меня заворчал.

«Нельзя есть Перл», — напомнила я себе.

Она протянула мне второй наушник, и я тоже вставила его. С разделяющего нас расстояния всего в несколько дюймов мы поглядели друг другу в глаза, связанные раздваивающимся белым шнуром. Это было странно и вызывало сильные ощущения — никто, кроме Лус, не осмеливался подходить так близко ко мне с тех пор, как я укусила этого глупого доктора.

Я чувствовала в дыхании Перл запах кофе, чистого пота летней жары и обособленный от него потный запах страха. Зрачки у нее были огромные, и только по этому признаку я вспомнила, что в комнате темно. Сейчас моя жизнь проходила во мраке.

Между ее верхней губой и носом, во впадинке размером с ноготь, что-то влажно поблескивало. Я наклонилась, испытывая желание слизнуть эту влагу, попробовать, такая ли она соленая, как бекон…

Но тут она включила плеер — и музыка хлынула в меня.

Она началась внезапно — черновой монтаж, буквально посреди такта, — но рифф был слишком дерзок, чтобы волноваться из-за таких пустяков. Одна гитара рокотала понизу, прямо как басовая часть, кто-то играл тремя не слишком умелыми пальцами. Вторая гитара играла выше, исполненная беспокойной, шумной энергии, обольстительно нервно.

Ни та, ни другая не была Перл, поняла я.

Потом она вступила на клавишах, вписалась тонко, изящно и безупречно. Стлалась низко, как никогда не играла в «Системе». Эта мысль вызвала во мне зависть — малышка Перл продолжала расти, пока я лежала здесь во мраке. Внезапно мне захотелось встать, одеться, нацепить солнцезащитные очки и выйти в мир.

«Скоро», — подумала я, продолжая слушать.

Музыка заставила меня негромко напевать, проникая в интервалы, которые Перл оставила открытыми, находя мелодические линии, которые можно изогнуть и повернуть. Она оказалась права — это было в духе нового звука, типа всех тех инди-групп,[23] которые так нравились нам этой весной. Все тело рвалось ворваться в эту музыку.

Но когда я, наконец, открыла рот, оттуда полились лишь проклятия, стихи из самых ранних, практически нечитаемых каракуль в блокнотах под кроватью. Потом они иссякли, словно гейзер из бутылки с пивом, и я начала жужжать рваную бессловесную песню, подлаживаясь под музыку.

Несколько мгновений это было прекрасно, варварская версия прежней меня, хотя с новыми чарующими оттенками. Звук моего пения заставил зверя внутри запылать, но умная Перл сумела обмануть его: себя я слышала лишь одним ухом, другое наполнял рифф — плотная, искрящаяся защита. Правда, совсем ненадолго.

Вскоре болезнь перекрыла мне горло, и песня чуть не задушила меня. Я посмотрела на Перл, желая увидеть, не вообразила ли я это. Ее глаза, совсем рядом с моими, мерцали, словно экран музыкального плеера.

Задержав дыхание, я снова сосредоточилась на риффе. Она и тут оказалась права: они были совсем не такие, как «Система», эта пара своеобразных гитаристов. Они вытащили что-то из меня, протащили прямо мимо зверя.

— Где ты их нашла?

— На Шестой улице. Совершенно случайно.

— Ммм… Тот, кто действительно может играть, звучит…

Я сглотнула.

— Да, — сказала Перл. — Он разносторонний и свежий, типа, какой я всегда хотела, чтобы была «Нервная система». Никаких знаний или, по крайней мере, немного, и уж точно — никаких теоретических знаний. Он заполняет любое пространство, которое ему дают. Почти стихия, но, как ты выразилась, управляемая. Он Тадж-Махал шальных гитаристов.

Я улыбнулась. Все это так и было, но я думала о другом.

Для меня он звучал, типа, так… аппетитно.

Часть II

Прослушивания


Мор Юстиниана был первым случаем появления Черной смерти.
Полторы тысячи лет назад император Юстиниан только приступил к своему величайшему труду: восстановлению Римской империи. Он хотел воссоединить две ее половины и еще раз поставить мир под власть римлян.
Но едва началась его гигантская война, пришла Черная смерть. Она пронеслась по Восточному Средиземноморью, унося миллионы жизней. Тысячи мертвецов ежедневно в одной лишь византийской столице — Константинополе! Юстиниан вынужден был смотреть, как на глазах рушатся его мечты.
Странно, но историки не уверены, какого характера была эта Черная смерть. Бубонная чума? Сыпной тиф? Что-то еще? Некоторые предполагают, что это был случайный набор болезней, вызванных одним доминирующим фактором: взрывным ростом популяции крыс, стимулируемым огромными запасами зерна римской армии.
Близко, но не совсем. Что бы ни дало ей толчок, следствия Черной смерти не вызывают сомнений: Римская империя наконец ушла в историю. Математика, литература и наука древних во многом оказались утрачены. На Европу опустилась мрачная эпоха Средневековья.
Или, как мы тогда говорили: «Человечество проиграло этот раунд».
Магнитофонные записи Ночного Мэра: 142–146


7

«Stray Cats»[24]

ЗАХЛЕР

Мои собаки в тот день вели себя ненормально — нервничали, беспокоились.

Первая свора выглядела прекрасно, когда я забирал их. В отлично проветриваемом вестибюле своего причудливого дома в одном из пользующихся дурной славой кварталов они были полны энергии и рвались на прогулку. Эрнесто, портье, вручил мне четыре поводка и конверт с наличными — мой заработок за неделю. И потом — как в любой понедельник, среду и пятницу — я углубился на один квартал в верхнюю часть города, чтобы прихватить еще троих.

Идею выгуливать собак подсказал мне один мой старый трюк. Всякий раз, когда у меня портилось настроение, я шел на собачью площадку в парке Томпкинс-сквер — большое открытое пространство только для собак и их владельцев — и смотрел, как собаки прыгают друг на друга, обнюхивают задницы и гоняют мячи. Огромные и совсем крошечные псы, изящные ретриверы и туповатые пудели — все носятся вместе, все в фужасном возбуждении по поводу того, что вырвались из маленьких, одиноких нью-йоркских квартир и теперь с рычаньем гоняются друг за другом или вообще, как безумные, несутся в никуда. В каком бы скверном настроении я ни был, зрелище драчливых щенков, нагло наскакивающих на немецкую овчарку, всегда заставляло меня почувствовать себя гораздо лучше. Так почему бы не получать не только удовольствие, но и плату за него?

На одной собаке в час много не заработаешь, но если ты в состоянии справиться с шестью-семью одновременно, в итоге набегает прилично. По большей части это легкие деньги.

Но иногда нет.

Только мы оказались за дверью, жара и зловоние, казалось, «достали» их. Два брата-добермана, которые обычно поддерживали порядок, попытались укусить друг друга, а шнауцер и бультерьер вели себя как параноики, бросаясь в сторону всякий раз, когда хлопала дверца какой-нибудь машины, и слишком нервничая, даже чтобы обнюхивать груды мусора. Пока мы шли по улице, их поводки без конца запутывались, словно волосы в ветреный день.

Стало еще хуже, когда я подобрал вторую партию. До портье дошло, что хозяйка безумно крупного мастиффа забыла оставить для меня деньги, и он принялся названивать ей об этом. Пока я ждал, обе своры перепутались, кусаясь и наскакивая друг на друга; их лай громким эхом отдавался от мраморных стен и пола фойе.

Я попытался распутать их и восстановить порядок, одним глазом косясь на лифт. Моим клиентам вряд ли понравилось бы, что их собаки ссорятся вместо того, чтобы активно разминаться. Поэтому, когда никто не ответил на звонок портье, я не стал застревать там и жаловаться, а просто увел собак оттуда, прямо в жару.

Приходилось торопиться, чтобы показать Мосу нашу возможную барабанщицу, и я уже пожалел об этом. На Таймс-сквер всегда черт знает что творится, и это была совсем не та обстановка, в которой сейчас нуждалась моя непокорная свора.

Вот что я узнал о собаках.

Они очень похожи на хорошеньких девушек. Если рядом с тобой одна или две, все очень мило и забавно, но когда их собирается достаточно много, это непременно оборачивается стычкой. Стоит добавить или убрать одну, и ситуация резко меняется. Собака, которая верховодит, может стать номером два или даже скатиться до самого низа. Наблюдая, как братья-доберманы свирепым взглядом пытаются смутить мастиффа, я невольно задавался вопросом, не происходит ли в музыкальной группе то же самое — скорее канал «Дикая природа», чем Эм-ти-ви.[25]

И если да, то вся эта суета — пустая трата времени, потому что Перл, совершенно очевидно, как раз тот человек, который должен все организовывать.

Не поймите меня неправильно, Москит мой самый старый, самый лучший друг. Я только ради него и взял в руки гитару, и он — самый фудивительный музыкант, с которым я когда-либо встречался. Но из Моса никогда не получится вожак, говоря «собачьим» языком. О чем бы ни шла речь. Он не может удержаться даже на самой паршивой работенке, потому что любой вид организованной деятельности — ждать в очереди, заполнять формы, приходить вовремя — сводит его с ума. Это просто совершенно немыслимо — чтобы он удерживал на поводках пять-шесть непокорных музыкантов и заставлял их двигаться в одном направлении.

На мой взгляд, маленькие собачки занимают обычно правильную позицию. Шнауцера на самом деле не волновало, кто будет вожаком — мастифф или доберманы, — он просто хотел обнюхать чью-нибудь задницу и отправиться на прогулку. Он просто хотел, чтобы борьба закончилась.

Сегодня, однако, никто не был вожаком — и определенно не я. С семью поводками в руке на корточках не посидишь. Каждый раз, когда мы добирались до перекрестка, я пытался свернуть в сторону Таймс-сквер, но собаки приходили в возбуждение от запаха каждого бродячего животного и рвались в разные стороны. Я отпускал их немного пошляться, чтобы успокоить нервы, а потом тянул в ту сторону, куда требовалось мне. Никаких рекордов скорости мы ставить не собирались, поскольку до встречи с Мосом оставалось еще достаточно времени, тем более, как я уже упоминал, он наверняка опоздает.

Странно было то, как сильно псов пугали свободные пространства. Даже мастифф торопливо шмыгал мимо них, хотя обычно рвался прямо туда, чтобы вволю побегать.

Насколько это было странно? Судите сами. Пес размером с хорошего коня, весь день сидящий взаперти в манхэттенской квартире, — и вдруг не хочет ничего, кроме как жаться ко мне, дрожа, словно угодивший под дождь пудель.

Учитывая такое настроение собак, сутолока Таймс-сквер могла заставить их впасть в буйство. Да, надо было нам с Мосом встретиться с моей барабанщицей в какой-нибудь другой день.

Потом мы вошли в темный, узкий проулок, и события приняли по-настоящему сверхъестественный оборот.

Втащил нас туда бультерьер, всегда считавший своим долгом поднять лапу у любого предмета и воспользовавшийся всеобщей сумятицей. Он бросился к стене со множеством «меток», но на полпути внезапно замер, таращась в полутьму. Тявканье остальных псов смолкло, словно на семь собачьих морд одновременно надели намордники.

Проулок был полон глаз.

Из теней на нас уставились сотни маленьких мордочек. Позади меня проносились грузовики, я чувствовал спиной тепло солнечного света — успокаивающие приметы реального мира. Но в проулке все замерло и даже время как будто остановилось. Похожие на луковицы тела крыс были неподвижны, они жались друг к другу около мешков с мусором, зубы оскалены, головы торчат из дыр и прорезов. Двигались только блестящие усики — это тысячи ноздрей принюхивались к воздуху.

В самом дальнем углу на верхушке подтекающей груды мусора расположился одинокий кот. Он тоже глядел на меня, никак не реагируя на мою маленькую собачью армию, но явно раздраженный тем, что я забрел в этот проулок. Под его высокомерным взглядом я сам себе показался карликом — типа уличного парнишки, случайно наткнувшегося на пятизвездочный ресторан в поисках места, где бы отлить.

Кот мигнул красными глазами и зевнул, показав закручивающийся красный язык.

«Совсем не глупо», — подумал я.

Если мои доберманы заметят этого кота, то кинутся к нему, затащив меня и всю остальную свору глубоко в проулок. Нетрудно представить себе, как я возвращаю портье семь покусанных крысами, почти впавших в бешенство животных — и навсегда лишаюсь возможности заработать хотя бы цент на выгуливании собак.

— Пошли, ребята, — пробормотал я и потянул назад зажатые в горсти поводки. — Тут не на что смотреть.

Но они были парализованы, пригвождены к месту этой галактикой глаз.

Кот снова открыл рот, издал долгое, сердитое «мур-р-р-роу…»

И доберманы сбежали, словно испуганные кошки.

Оба подпрыгнули, развернулись в воздухе и мимо меня рванули к солнечному свету. Остальные толпой бросились за ними, опутывая поводками мои ноги и буквально волоча на улицу.

Все, что я мог делать, — это стараться устоять на ногах, когда мастифф вырвался вперед и помчался на полной скорости. Он утянул остальных на проезжую часть, и прямо перед нашими носами с воем и желтой мигалкой пронеслось такси. Приземистый фургон для доставки заказов на дом объехал нас, визгливо сигналя, напугав мастиффа и заставив его резко свернуть влево.

Сейчас мы двигались посередине улицы. Впереди прогрохотал мусоровоз, следом за нами ехал тот самый фургон для доставки заказов. Мы попали внутрь трафика, как если бы я решил совершить небольшую прогулку на запряженной собаками колеснице.

К несчастью, я забыл прихватить с собой колесницу, поэтому спотыкался, едва удерживаясь на ногах, поскольку поводки все еще обматывали их. И если бы я упал, мастифф, без сомнения, даже не подумал бы остановиться, так и мчался бы, обдирая мне лицо об асфальт. И даже если бы свора остановилась, заметив, что с меня заживо сдирают кожу, нас переехал бы следовавший позади фургон.

Он все еще громко сигналил, очевидно, стремясь таким образом помочь, и два парня в задней части мусоровоза смеялись, тыча в меня затянутыми в перчатки пальцами. Пара посыльных на велосипедах, все из себя в перфорированной лайкре, промчались мимо; мои псы выглядели просто как еще одна компания простофиль на родео.

Вся процессия свернула, объезжая дорожных рабочих впереди, и внезапно мои ноги заскользили по большому пространству рассыпанного песка. Я заметил брошенную коробку из-под пиццы, встал на нее и, махая для равновесия свободной рукой, поехал на коробке, словно на доске по побережью.

Это стало почти забавно, но тут мусоровоз начал замедляться и остановился перед большим жилым зданием со сваленными снаружи длинными, похожими на какашки мусорными мешками. Он заполнил собой всю улицу, не оставив нам прохода.

Наша инерция пошла на убыль, и энергия тесно сбившейся своры перешла в укусы и лай. Однако к этому времени мелкие собачки уже едва стояли, буквально повиснув в мешанине поводков и ног. Даже мастифф устал, вывалив длинный, изогнутый язык.

Один из парней на мусоровозе заработал большим рычагом, и прямо перед нами с металлическим скрежетом раскрылась огромная «глотка» машины. Второй спрыгнул на землю и закричал, обращаясь ко мне сквозь грохот:

— Эй, босс! Ты не водил этих дворняг вон в тот проулок?

— Да, и что?

Он покачал головой.

— Плохая идея. Даже мы туда больше не заглядываем. Не стоит этого делать.

Я стоял, все еще пытаясь восстановить дыхание.

— Что вы имеете в виду?

— Ты что, не слышал о кризисе? Учитывая, что творится, приходится проявлять уважение и отдать крысам часть этого города, сечешь? — Он засмеялся, похлопывая по грохочущему металлу затянутой в перчатку рукой. — В особенности если не имеешь большого грузовика, где можно укрыться. В наше время свора дворняг тебя не защитит.

Он повернулся к груде мешков за спиной и яростно пнул ее ногой. Выждал немного, чтобы убедиться, что крошечные твари разбежались оттуда, взвалил мешок на плечо и начал «скармливать» его огромной стальной «глотке».

Я медленно выдохнул, опустился на колени и принялся распутывать собак, спрашивая себя, что эти парни и отдел здравоохранения знали такого, чего я не знал. Мос рассказывал о чем-то паранормальном в связи с женщиной, бросившей ему свою гитару, — что вроде бы она была частью чего-то большего, — а я читал о нынешней волне преступлений, ужасной жаре и мусоре.

Но разве так не всегда бывает посреди очень долгого лета — что мозги начинают плавиться от фужасной температуры?

Конечно, день назад мы с Мосом видели черную воду, бьющую из пожарного гидранта, как будто под городом зашевелилось что-то древнее, гнилое. Несмотря на жар, отражающийся от асфальта, я содрогнулся, вспомнив, что видел в том проулке. Кот командовал крысами, это для меня было ясно, достаточно один раз взглянуть на него. Эти мерцающие в полутьме глаза принадлежали одной стае, вроде моих собак, но заправлял там кот. И они не наскакивали друг на друга и не обнюхивали задницы, типа, были одной семьей. И это, конечно, выглядело очень неестественно.

Водитель фургона для доставки товаров на дом еще раз просигналил мне — типа, это я мешал ему проехать, а не мусоровоз, — и я показал ему палец. Его лицо за стеклом расплылось в улыбке, как будто этого он и ожидал — маленького жеста неуважения.

Не успел мусоровоз загрузиться, как я распутал собак и свернул на боковую улицу. Мы двинулись через город к нижнему концу Таймс-сквер, где должны были встретиться с Мосом.

Может, мы, в конце концов, и увидим мою барабанщицу. Этот пробег длиной в сто ярдов измотал моих псов окончательно, и мастифф трусил впереди с поднятым хвостом, став вожаком благодаря таинствам демократии собачьей своры. Возможно, им казалось, будто он приведет их в безопасное место, или это происходило из-за того, что доберманы первыми сбежали из проулка с крысами.

Какая разница? По крайней мере, сейчас все было решено, и кто-то другой, не мы, «командовал парадом.

8

«Cash Money Crew»[26]

MOC

Таймс-сквер гудел.

Даже при ясном дневном свете огни и рекламные щиты приводили в замешательство, разжижая мозги. Над головой на домах тянулись огромные видеоэкраны, посверкивая, словно вода в дождь. По ним скользили объявления, рекламирующие компьютеры и косметику. Бегущей строкой шли новостные выпуски, перемежающиеся биржевыми сводками.

Я чувствовал себя как насекомое в гигантском каньоне ТВ, сбитое с толку, явно не на своем месте.

И без гроша в кармане.

Никогда прежде я не чувствовал себя бедняком, ни разу. Всегда думал, что это идиотизм — глазеть на рекламу машин и в окна магазинов. Однако сейчас, когда я нуждался в деньгах, они виделись мне везде — в серебристых инициалах на тысячедолларовых дамских сумочках, вплетенными, словно золотые пряди, в костюмы и шелковые шарфы, в мерцающих изображениях над головой. Подземка здесь выходит наружу, и я жаждал долларов, незримо присутствующих на магнитных карточках метро, и даже мелочи, дребезжащей в бумажных чашках нищих.

Деньги, деньги повсюду.

Не мог я вернуться к своей дерьмовой гитаре после «Стратокастера». Это гладкое действие, эти мурлыкающие глубины и хрустальные высоты должны принадлежать мне. Конечно, может, это не обязательно должна быть гитара выпуска семьдесят пятого года с золотыми звукоснимателями. В музыкальных магазинах на Сорок восьмой улице я мог бы найти недорогие гитары, с которыми сумел бы жить, но мне нужно наскрести около двух тысяч баксов, прежде чем та безумная женщина вернется.

Проблема в том, что я не представлял себе как.

Я не ленив, но деньги и я несовместимы. Стоит мне найти какую-нибудь работу, и непременно что-нибудь случается. Босс велит мне улыбаться, делая вид, будто я люблю эту работу, в то время как я хочу быть где угодно, только не здесь. Или заставляет меня звонить каждую неделю и справляться, когда я должен явиться, что превращается в дополнительную работу выяснения, когда предположительно я должен быть на работе. И всякий раз, когда я пытаюсь объяснить эти проблемы, мне задают ужасный вопрос: «Если ты так сильно ненавидишь эту работу, почему бы тебе просто не уволиться?» И я говорю:

— В этом есть смысл.

И увольняюсь.

Две тысячи долларов никогда не казались так недостижимы, как здесь, в этом сверкающем рекламном каньоне.

Захлер ждал на углу, где мы договорились встретиться, с семью собаками на буксире.

Он вспотел и тяжело дышал, но его «свита» выглядела довольной — глазела на вывески, обнюхивала проходящих мимо туристов. Для них это были лишь мерцающие огни.

Ни работы, ни денег. Везет же собакам.

— Сколько ты получаешь за это, Захлер?

— Недостаточно, — все еще задыхаясь, ответил он. — Едва не погиб на пути сюда!

— Ну да, конечно. — Один малыш попытался куснуть меня, я опустился на колени и погладил его. — Этот парень выглядит смертельно опасным.

— Дело не в том, Мос. Там был проулок… и в нем кот.

— Уличный кот? А с тобой всего семь псов.

Один из которых был настоящий гигант, вроде коня с длинными гладкими волосами. Я погладил и его, рассмеявшись Захлеру в лицо.

По-прежнему задыхаясь, он свободной рукой указал на одного мелкого пса.

— Это он виноват… со своим писаньем.

— Чего-чего?

— Это было просто… не важно. — Он нахмурился. — Слышишь барабаны? Это она. Пошли.

Я взял у Захлера поводок его монстра, потом еще двоих и потянул всю троицу от тележки с кренделями, испускающими пахнущие солью и свежим хлебом волны жара.

— Думаешь, Перл одобрит эту барабанщицу?

— Уверен. Перл разбирается в талантах, а эта девушка фотличная.

— Но она ведь играет на улице, Захлер? Может, бездомная или что-то в этом роде.

Он фыркнул.

— По сравнению с Перл мы с тобой практически сами бездомные. Ты видел ее жилище?

— Да, я видел ее жилище.

И до сих пор ощущал исходящий из каждого угла запах денег.