– С милой девочкой Леной Егоровой! Какая трогательная забота, но вы снова опоздали, мадам. Мне безумно жаль, но это уже невозможно.
— Не к добру это! — промелькнуло у нее в голове, но раздумывать дальше было некогда.
– Почему?
Бросившись к Рыси, она подхватила хрупкое тельце младенца, который явился на свет. Белый комочек, покрытый слизью и кровью, не закричал, только весь содрогнулся.
— Ее бы искупать, а потом завернуть, чтоб не мерзла! — решила Мерона.
– Потому что Лены Егоровой больше нет. Понимаете, мадам ясновидящая, нет. И не будет уже никогда. Потому что ваша любименькая и несчастненькая Леночка Егорова последовала за своей мамочкой, и еще одной несчастненькой девочкой Аннушкой, и вашим дорогим господинчиком Буниным… Понятно тебе, вобла сушеная? Хочешь убедиться? Иди сюда, не бойся. Вот здесь в шкафчике, под своим тряпьем, твоя Леночка и лежит, а ее полоумные родственнички думают, что она так сильно переживает, что не открывает им дверь и ни с кем не разговаривает. Ничего, пусть пока думают что хотят, всем им осталось недолго. Но тебя, конечно, я пропущу вперед. Ты ведь Лоран Леви, мировая знаменитость. Это будет честь для меня, такая честь.
Ронн все еще продолжала метаться, как будто бы роды не кончились.
— Впрямь будет двойня! — подумала женщина, глядя на Рысь.
Завернув девочку в тряпку и опустив этот сверток к себе на постель, она быстро налила воду в чугунный котел на печи и подбросила дров. Очень скоро он закипел. Наливая теплую воду в таз, она удивленно отметила, что малышка не плачет. Тишину нарушали лишь стоны Ронн. Приготовив пеленки и полотенце, Мерона хотела взять девочку, и изумленно застыла на месте.
Коза и козленок, неведомо как миновав загородку, забыли, что постель человека — запретное место и нагло улеглись рядом с младенцем.
Хрупкая фигура белокурой женщины шагнула из своего укрытия и сразу же оказалась рядом с тахтой: та была почти вплотную придвинута к зеркальному шкафу. Огромные зеркала, однако, шутили с людьми коварные шутки, искажая реальные расстояния по своему усмотрению. Лариса не стала исключением: она была совершенно уверена, что от шкафа ее отделяют по меньшей мере три, а то и четыре шага. Эта ошибка могла оказаться роковой. Женщина буквально нависла над ней своим хрупким телом, однако Лариса отчетливо понимала, что сейчас оно налито силой, во много раз превышающей ее собственную. К тому же в руке у Ангела неожиданно тускло блеснуло узкое и длинное лезвие старинного кинжала, вне всякого сомнения, исполненное так искусно, что одного удара должно быть достаточно, чтобы сразить жертву наповал. Близко взглянули ей в лицо изумрудные, чистые, широко распахнутые и совершенно безумные глаза. Сопротивляться было бесполезно, вслед за малейшим движением Ларисы моментально последовал бы сильный удар кинжалом, наносимый к тому же сверху, – шансов уцелеть в этом случае практически не оставалось. Оставалось только одно, последнее средство, и Лариса громко, отчаянно закричала:
— Пошли вон! — закричала она на них, но внезапно сама рассмеялась, уж слишком комична была ситуация: маленький козлик, девочка и коза-мать, приподнявшая голову с рожками, чтобы их защитить.
— Ты решила, что это новый козленок? — спросила Мерона.
– Лена, Леночка, пожалуйста, спаси меня! Я ведь шла помочь тебе, ты не можешь бросить меня в беде, ты не такая!
Ответом ей стало тихое:
В следующую секунду занесенная над ней рука с кинжалом как-то странно дернулась и начала медленно заворачиваться назад, словно кто-то из-за спины убийцы отчаянно вцепился ей в запястье и стал выкручивать его что было сил. Пальцы Ангела разжались, и кинжал упал на тахту в нескольких сантиметрах от застывшей Ларисы.
— Ме-е-е!
Неизвестно, как долго Мероне пришлось бы объясняться с козой, но Ронн громко вскрикнула, и Мерона бросилась к ней. Принимая второго ребенка, она облегченно подумала: “Вот и все!”
Купая малютку, она ощущала прилив небывалой радости, умиляясь и носику, и пушистым золотым волосам, и блестящим глазкам. “Наверно, они будут карими, как и у меня!” — вдруг подумала женщина.
Московский рейс авиакомпании «SWISSAIR» еще не значился на электронном табло отлета в зале аэропорта города Цюрих. Впрочем, на табло можно было не заглядывать: им и так хорошо было известно, что до отлета остается более трех часов, которые следует как-то скоротать, не очень при этом надоедая друг другу. Впрочем, последние несколько дней, заполненные до краев напряженными переговорами, решением всяких вопросов с иммиграционными властями; всевозможными комиссиями, защищавшими права детей и подростков вообще, больных детей и подростков в частности, а душевнобольных детей и подростков – с особым рвением; с огромным количеством швейцарских и международных структур: страховых, банковских, адвокатских, религиозных, не только вымотали их, но и некоторым образом примирили друг с другом. Просто не хотелось ни о чем говорить. И они молчали.
В эту минуту ей померещилось, что ребенок у нее на руках — ее собственный, даже сияние бледной кожи младенца не разрушило эту иллюзию. Неумело запеленав малышку, Мерона подошла к Ронн. Она знала, что той нужна помощь, однако не представляла, что делать: вся постель была залита кровью, которая не прекращала течь. Лицо роженицы стало почти голубым, было ясно, что долго она не протянет. Мерона протянула Рыси ребенка, но та его не заметила, повторяя в бреду одно имя:
— Руни!
Однако – три с половиной часа…
Когда Ронн затихла, она облегчено вздохнула, надеясь, что худшее позади и лишь позже поняла, что осталась одна с малышами. Рысь умерла.
Надо было похоронить ее. Помня желание Рыси, Мерона решила исполнить его. К счастью, снег пока что не выпал. Земля была мерзлой, но было возможно выкопать яму. Положив девочку рядом с сестренкой и козами, женщина принесла лопату.
– Я знаю поблизости от Банхофштрассе небольшой, но уютный мексиканский ресторанчик, там вкусно готовят баранину, запекают кукурузу и недурно играют «латиносы». Русские там если и бывают, то только вечерами, так что сейчас, если вы не против…
Стараясь побыстрее закончить с печальным долгом, поскольку ее ожидают живые, Мерона с какой-то неясной досадой отметила: козы не приняли Свельд, как она про себя называла вторую девочку, они ее будто бы не заметили.
Лариса была не против, она действительно очень устала, потому что львиная доля переговоров с организациями, надзирающими за соблюдением прав душевнобольных людей, выпала на ее, психолога, долю.
— Глупые! Можно подумать, что дети разные! — тихо сказала она и нежданно смутилась, припомнив завещание Ронн.
Дмитрий Рокотов общался преимущественно с адвокатами и банкирами. И разговоры эти были коротки и конкретны, как сводки погоды.
Ведь кусок ткани с вышивкой был предназначен для первой из двух дочерей. Мать ждала появления Руни на свет, а Мерона, плененная крохотной Свельд, позабыла о ней, предоставив двум домашним животным.
Солидарными усилиями они решили проблему, ради которой прибыли в Цюрих, и даже сэкономили три с половиной часа собственного времени, которое теперь совершенно некуда было девать.
— Даже не вымыла! — с чувством стыда прошептала она.
Мексиканский ресторанчик приютил их. Маленький и тесный, с окнами, выходящими на узкую улочку, столиками, буквально прилипшими друг к другу, и легкими ненавязчивыми переборами забавных струнных инструментов, перебирая струны которых смуглые люди в ярких одеждах аккуратно пробирались от столика к столику.
Засыпая землей тело Ронн, она мысленно поклялась Белой Рыси, что будет любить двух детей одинаково, не отдавая предпочтения Свельд:
— Теперь они обе — мои дочери!
Возвратившись, Мерона подошла к низкой кровати и облегченно вздохнула, поскольку младенцы не плакали. Но, попытавшись взять Руни, Мерона едва не столкнулась с рогами козы. Было ясно, что животина считает ребенка своим и не желает делить его с кем бы-то ни было.
— Отдай! Она не козленок, а Белый Рысенок! — пыталась Мерона внушить наглой козе. — И не стыдно тебе так вести себя?
Но, недоверчиво глядя на женщину темно-вишневым загадочным взглядом, коза не желала ей уступать, отвечая на все попреки свое знаменитое:
– И все-таки дикая история… – Рокотов заговорил первым, нарушая достигнутое ими еще по пути из Москвы соглашение не обсуждать случившееся, не давать оценок и не высказывать своего отношения к отдельным фактам, персоналиям и всему происходящему в целом.
— Ме-е-е!
Это было условием Ларисы, которой Рокотов в силу ряда его личностных характеристик был неприятен. Ей неприятна была его уверенная, с легким налетом хамства (хотя некоторые относят именно это к элементу светскости), манера держаться, слабо интонированная негромкая речь человека, привыкшего повелевать без мелких вспомогательных приемов; его невозмутимость и спокойная уверенность в том, что любое дело сделается быстро и в нужном ему ключе, что бы вдруг ни произошло.
— Вот возьму полотенце, да как погоню прочь из дома!
К примеру, в момент отлета в Цюрих случилась накладка, совершенно не касавшаяся Ларисы, но заставившая ее пережить, несколько более чем неприятных минут.
— Ме-е-е!
Разумеется, они вылетали через зал для VIP, то бишь для особо важных персон, как принято говорить ныне. Ранее к категории важных персон относили, судя по вывеске на дверях зала, только членов официальных делегаций. А еще раньше, как помнила Лариса, провожавшая иногда отца на международные симпозиумы и конференции, одних лишь депутатов. Потому и зал назывался «Депутатским».
— Или метлой!
Но как бы там ни было, формальности, связанные с прохождением таможенного и пограничного контроля, оформлением билетов, багажа и прочими нудными дорожными ритуалами, здесь были сведены к минимуму, а то и отсутствовали вовсе. Очень важные персоны потягивали кофе и прочие напитки в баре на втором этаже, ожидая того момента, когда улыбчивая сотрудница поведет их через предусмотрительно распахнутые пограничником врата Родины к трапу самолета, минуя очереди, дополнительные досмотры и проверки, а главное, освобождая от вязкого прозябания в черепашьем течении секунд непосредственно перед посадкой.
— Ме-е-е!
— Оставлю без корма!
Однако накладка произошла именно в зале VIP. Когда пассажирам цюрихского рейса голос в динамике (любезно и разборчиво) предложил пройти к выходу на посадку, именно там, в двух с половиной шагах от государственной границы, произошло нечто.
— Ме-е-е! Ме-е-е! Ме-е-е!
Пунцовый, то ли от страха, то ли от смущения, офицер-пограничник срывающимся голосом сообщил господину Рокотову о том, что его фамилия, очевидно, по какой-то глупой ошибке или чьему-то недосмотру значится в списках персон, которым запрещено по разным, но совершенно законным основаниям покидать территорию России. Пограничник еще не успел договорить свою речь, как ее продолжили, подхватив буквально на лету, два других пограничных чина, более высоких, судя по количеству звезд на погонах и степени душевного волнения, граничащего с потрясением.
Мерона могла бы поклясться, что понимает слова козы: “Ничего ты не сделаешь! Девочкам нужно мое молоко! У тебя же его нет?” Устав от бесплодного спора, она просто села рядом с животным.
– Очевидно, Дмитрий Игоревич, тот досадный инцидент с прокуратурой… – сбивчиво – объяснял старший из пограничников, стоя перед Рокотовым «во фрунт». – И, вероятно, просто не успели вынуть из компьютера. Мы уже разбираемся…
— Ей плохо! Она же грязная! А пеленка? Ведь это холодная тонкая тряпка! Руни простудится и заболеет! — вновь и вновь объясняла Мерона рогатой нахалке.
– Разбирайтесь, – негромко перебил Рокотов, не потому, что хотел обидеть, а потому, что все уже понял и, не желал тратить время на выслушивание лишних слов, неспешно опустился в одно из кресел, разворачивая на ходу попавшуюся под руку газету.
Неизвестно, дошли ли эти слова до сознания наглой козы, но животное вдруг подчинилось и, приподнявшись, посторонилось, позволив взять девочку. Погружая в таз с водой хрупкое тельце ребенка, Мерона заметила, что ее волосы много светлее, чем у сестры.
— Белые, с голубоватым отливом, будто бы только что выпавший снег! — промелькнуло у нее в голове. — Настоящий Белый Рысенок!
Он так и просидел с ней, внимательно прочитывая одни материалы и бегло просматривая другие. В этом Лариса могла поручиться – она ни на минуту не прекращала наблюдать за ним, используя одной лишь ей известные приемы. Он этого наблюдения не замечал, а она была уверена – он не притворялся – он действительно спокойно читал газету все то время, пока прибывающие с каждой минутой все новые чины в зеленых и синих мундирах, гражданском платье, неимоверно суетясь и явно мешая друг другу, наконец, едва ли не хором, доложили ему, что вопрос решен и господин Рокотов может немедленно проследовать в самолет. Вылет которого, к слову, задержали на тридцать минут, но это было, по-видимому, во власти мундиров.
Должно быть, вода слишком сильно остыла, поскольку младенец открыл глаза, и Мерона вздрогнула, потому что они были мертвыми: просто белесая пленка без тени зрачков.
— Слепенькая! — прошептала усталая женщина, но почему-то это скорее смутило, чем пробудило сочувствие. На эмоции просто не было сил, так как слишком тяжелым выдался этот день. Мысль о том, как ребенок сумеет прочесть “завещание” матери, просто не пришла ей на ум, отступив перед множеством новых забот.
Ларисе не понравилось и это. Причину своей неприязни к Рокотову она знала хорошо. Здесь не над чем было ломать голову и удивляться тому, что умное, сдержанное спокойствие и отнюдь не показная уверенность в себе одного нормального человека могут вызывать столь откровенное неприятие другого нормального человека. При условии, что никаких личных, профессиональных, имущественных, родственных и прочих проблем между ними не стояло. Здесь все было как раз просто. Лариса, совершенно непозволительным для себя образом, эмоционально, непрофессионально, негуманно (в конце концов, он ни за что ни про что отсидел в самой настоящей тюрьме!) – но считала Рокотова отчасти виновным во всем, что произошло с Леной Егоровой, да и всей ее семьей. А точнее, именно наоборот, – с семьей Лены Егоровой, а уж потом и с ней лично. И ничего не могла с собой поделать. Поэтому, уже на борту самолета, самым решительным образом она выдвинула ему свой ультиматум и вместе с недоуменным взглядом, туманно растворенным за стеклами дымчатых очков, получила столь же недоуменное, но без малейшего интереса по поводу причины и лишенное каких-либо более ярких эмоций согласие.
Далее они занимались каждый своим делом.
Вскоре выпал и первый снег, почти сразу засыпав и лес, и тропинки. В первое время Мерона почти не выходила из домика, так как боялась оставить детей. Коза и козленок всем своим видом давали понять, что слепая малышка принадлежит им, и не замечали Свельд. Эта тяга животных к маленькой Руни всерьез удивляла Мерону:
Три дня неожиданно примирили их друг с другом.
— Жалеют, или здесь что-то не так?
Рокотов заговорил. И Лариса не остановила его.
Ей было трудно объяснить то непонятное чувство, которое вызывала в ней девочка. Раньше Мерона, мечтая о жизни рядом с Рысью или Рысенком, гордилась непохожестью этих существ на людей, а теперь ее сильно влекло сходство Свельд и обычных детишек. Сжимая в руках этот хрупкий комочек, который встречал ее ясной улыбкой, Мерона думала, что лесная девочка — ее дочь. Руни же очень смущала ее.
– Дикая. С точки зрения нормальной жизни…
Ей казалось, что этот младенец на самом деле все видит и просто притворяется слабым и слепым. Без сомнения, в девочке было что-то особое.
– Да, разумеется, вы чаще сталкиваетесь с патологиями…
— В нашей деревне бы сразу сказали, что она — нелюдь, оборотень! — иногда приходило на ум, но Мерона старалась гнать эти мысли.
– Я не это имела в виду. С точки зрения нормальной жизни, то есть жизни, к канонам которой наша психика привыкла и к ним адаптировалась. То же, что происходит теперь, она, то есть психика наша, понять не может. Эта жизнь для нее ненормальна. И происходят дикие истории.
Симпатия вредной домашней козы очень ясно говорила, что в Руни нет зла.
– Да-да, я, кажется, понял вас. Впрочем, простите, все же не очень понял, но вы запретили по дороге сюда…
Постепенно жизнь стала проще. Привыкнув управляться с детишками и с хозяйством, Мерона уже находила свободное время, чтобы заняться не только самым насущным. Настал день, и хозяйка впервые решилась выйти в лес.
– Простите. Мне тоже надо было прийти в себя. Возможно, тон был недопустимым, но менее всего я хотела тогда изображать из себя этакую мисс Марпл, в финале потчующую всех истиной, как девонширскими сливками во время «five o\'clock».
— Нужно будет поставить капканы на зайцев! — решила она.
– Что-нибудь изменилось с тех пор? – В голосе Рокотова сквозила такая неприкрытая, почти детская надежда, что Ларисе стало стыдно за свой ученый снобизм. В конце концов, кошмар не просто задел – ударил, и пресильно, опрокинув при том самого Рокотова. Что же до вины, то сейчас она казалась Ларисе не такой уж бесспорной.
Припасов хватало, однако Мерона считала, что лучше иметь запас: неизвестно, как быстро настанет весна!
– Спрашивайте, чего уж там? – обреченно махнула она рукой, внимательно вглядываясь в лицо Рокотова. – Могу лишь просить вас об одном одолжении?
— Остаешься здесь вместо няньки! — сказала она козе, ожидая привычного: “Ме-е-е!”, но та просто тряхнула бородкой. Пробродив меньше часа, Мерона вернулась в дом, притащив заодно замороженный хворост. Вскоре лесные прогулки стали нормой. Закончив с делами и усыпив малышей, пожилая женщина уходила в чащу, все дальше и дальше удаляясь от домика.
– Что угодно.
Белый смерч, взмывший рядом с опушкой, всерьез испугал ее, ноги стали ватными. Не сводя глаз с легкого вихря, Мерона начала отступать, шаря в поисках огнива, а потом припустила к домику.
– Вы ведь не очень близоруки и вполне можете обходиться без очков. Снимите их, если, разумеется, это…
— Хоть бы я обозналась! — молила она про себя, не сомневаясь, что встреча с Духом Чащи — это начало конца.
По поверьям высокие смерчи — голодные Духи Чащи. Зимой они — белые вихри, а летом — воронки взвившейся пыли. Одного или двух из них можно спугнуть огнем или особым заклятием, но, когда Духов много, человек обречен, как и любое живое существо.
– Ах, вот вы о чем? Нет, разумеется, ничего эдакого. Просто привычка, если хотите. Имидж. Или как там у вас говорится? Психологическая защита. Извольте. – Глаза Рокотова, лишенные матовой дымчатой завесы, оказались совершенно обыкновенными, небольшими, карими, внимательными, проницательными даже, но без демонизма и… неожиданно добрыми.
Взяв свежий след, Духи Чащи преследуют жертву до конца. Ни нора, ни обычный дом не укроют от них. Они будут ломиться в окна и двери, срывая ставни и разрушая засовы, пока не отнимут дыхание жизни. Среди снежных равнин можно было бы встретить немало давно опустевших поселков, чьи жители стали их жертвами.
– Удовлетворены?
Оказавшись в хижине, Мерона сначала покрепче заперла дверь изнутри и, вынув лучины, расставила их возле ставен, надеясь, что язычки огня смогут сдержать Духа Чащи. Ей очень хотелось бы верить, что белый вихрь в лесу был один.
– Вполне. Спасибо, спрашивайте.
До вечера все оставалось спокойным. Мерона уже начинала надеяться, что злобный дух ее попросту не заметил, когда деревянные ставни дрогнули от порыва ветра. Коза и козленок вскочили с подстилки и бросились к детской постели, как будто малышки могли их защитить. Запалив все лучины и факел, Мерона встала к окну, чтобы первой встретить зловещего Духа. Ей было страшно, но она верила, что огонь сможет выручить.
– Не вижу логики. Очень многие ее поступки алогичны. Погодите смеяться: я не могу сформулировать это по-другому, но в чем-то она была потрясающе логична, предусмотрительна и вообще… являла чудеса разумной деятельности. Тем более если учитывать ее возраст и, так сказать, состояние здоровья… Но в чем-то, напротив, действовала совершенно нелогично. К примеру, зачем было убивать Бунина, если она смогла самостоятельно убить Раю? Не понимаю…
Ставни задребезжали, но устояли, как и дверной засов. После двух — трех попыток проникнуть в дом, Дух затих, словно бы примирившись с поражением. И нежданно холодный воздух наполнился резким, пронзительным свистом, который стал нарастать, становясь с каждой новой минутой все нестерпимее.
– Хорошо. Давайте по порядку. Кстати, смеяться мне совершенно не над чем: душевнобольные люди проявляют иногда чудеса изворотливости и смекалки. Здесь историю надо рассматривать в динамике. Поймите, она, обозначим ее, как уж привыкли, Ангел (надеюсь, Создатель простит нас за это), родилась отнюдь не вместе с Леной. Иными словами, недуг не был врожденным или приобретенным в младенчестве. Хотя основы были заложены. Она начала формироваться много позже из Лениных страхов.
Выронив факел, Мерона упала на колени, не в силах выдержать нечеловеческий вой. Зажимая ладонями уши, она все же слышала, как этот вой подхватили в чаще. Домик затрясся, как будто готов был раскатиться по бревнышку. Сквозь дикие звуки женщина ясно слышала, как перепуганно блеют козы и как, проснувшись, заплакала Свельд. Ей хватило еще сил кое-как доползти до кровати и обнять девочек, как входная дверь распахнулась, впуская в комнату несколько вихрей.
– Главным из которых был страх потерять отца?
На миг задержавшись, как будто столкнувшись с преградой, (Знак, вышитый Ронн, оставался у входа.) они, разбивая ее, устремились вперед… Закружились по комнате словно в каком-то неведомом танце, зависли на месте и… Резко ринулись прочь.
Тишина, наступившая после ухода Духов, была такой полной, что женщине показалось: она потеряла слух. Зимний холод привел ее в чувство, заставив вспомнить, что стужа опасна для двух малышек не меньше Духов. Уже закрывая двери, Мерона подумала:
– Отнюдь. Этот страх был как раз производным. Более всего на свете она боялась возвращения прошлого: нищеты, унижений и всего прочего, что помнила много лучше взрослых. Запомните, Дмитрий, и простите за менторский тон, дай Бог, чтобы вам это никогда не пригодилось, но ваши дети, я имею в виду детей, растущих в достатке и сверхдостатке, гораздо более уязвимы, чем их малоимущие сверстники. Им есть ЧТО терять, это ЧТО – единственное, что у них пока есть, что выгодно отличает их от прочих, потеря ЧЕГО представляется им очень реальной (плохая пресса, мрачные прогнозы, ссоры родителей) и страшной. Страх Лены увеличивайте на порядок. А то и на два. Во-первых, в силу постоянных, глубоких депрессий в детстве из-за неверной, если не сказать порочной, системы воспитания – воспоминания детства потому глубоки, ярки, неистребимы. Сверстники знают, ЧТО они могут потерять, Лена, ко всему прочему, помнит, ЧТО придет на смену. Это первая составляющая боязни потерять отца.
— Что же спугнуло их?
Но для бесплодных догадок не было сил. Кое-как разложив по местам вещи, сбитые вихрями, женщина снова подошла к детской постели и отшатнулась, не в силах поверить тому, что увидела.
Вторая – известная «милицейская» схема: плохой следователь – мать, хороший следователь – отец. Потеря второго – абсолютная власть первого.
Белая пленка, лишившая света взгляд маленькой Руни, исчезла. Глаза этой крошечной Рыси были пронзительно-синими, полными голубых искр.
— Рысь, наделенная Силой! Лесянка из древних легенд! — застучало сердце Мероны.
Третье. Возрастной, нестрашный, если приходит и уходит вовремя, почти обязательный, как корь, комплекс Электры. Все девочки переживают период, когда их внимание к отцу есть не что иное, как внимание к первому мужчине, которого она имеет возможность наблюдать и изучать рядом с собой. Здесь случается и ревность к матери, и многое другое, но, повторюсь, это проходит. У Лены не прошло. И, оказавшись не в своем возрастном этапе, начало приобретать уродливые патологические формы.
Открытие поразило, заставив понять и уход Духов Чащи, почуявших Силу, и поведение коз.
И наконец, четвертое. Когда сексуальное, так скажем, образование девочки, теоретическое разумеется, достигло такого уровня, когда отношения между матерью и отцом, а вернее их отсутствие, перестали быть для нее тайной, единственный вывод напросился сам собой: отец вскоре оставит мать (благо примеры перед глазами были, уж простите, в достатке!). А значит, и ее, Лену!
— Они знали, что Руни не просто Рысенок, — сказала она себе.
Все. Крах. Катастрофа. Смерть. Но подсознание наше, знаете ли, Дмитрий, субстанция многофункциональная – и кладовая, куда при случае можно забросить навязчивый скелет ближайшего друга, которого не выдержал Боливар, и пару увядших камелий с чахоточной груди Манон Леско, но оттуда же можно извлечь и нечто пострашнее. Там, например, терпеливо сторожат наш душевный покой и ждут только своего часа монстры покруче всех ваших модных нынче бойцовых собак. В любую минуту готовы они вырваться наружу, и, поверьте мне, тем, кто станет на их пути, пощады не будет. Чего там только нет, Дмитрий, в нашем с вами загадочном подсознании!
Мерона не сомневалась, что Духи уже не вернутся, но почему-то ей вновь стало страшно. Не каждый способен воспитать синеглазку! Кто знает, что, повзрослев, она сделает с Силой? Лесянки из песен, наделенные ей, не нападали первыми, но и не жили среди людей.
И вот подсознание бросилось спасать девочку Лену.
Припоминая легенды, Мерона не вспомнила ни одной, говорившей о синеглазках из замков богатых вирдов. Они защищались, сжигая противника, помогали известным вождям Гальдорхейма, но песни молчали об их повседневной жизни, обычаях или любви.
Тогда в его темных лабиринтах, сотканная из ночных кошмаров и подслушанных разговоров, вскормленная страхами и неудовлетворенными желаниями, возникла изворотливая, хитрая и коварная копия-двойняшка Лены, кровожадный Ангел.
Заметьте: ни на минуту Лена не догадалась и не допустила даже мысли о том, что Ангел существует лишь в ее воображении. Она жила своей жизнью и свято верила в то, что так же реально живет и другая женщина.
— Что же мне теперь делать? Как быть с этой девочкой? — размышляла Мерона, уже понимая, что ничего не придумает.
Конечно, к рождению Ангела надо было готовиться. Но ведь Лена и готовилась, бессознательно, разумеется. Вспомните эту бесконечную ложь, эти подслушанные разговоры, скопированные телефонные книжки, подобранные ко всем шкафам, ящикам и сейфам в доме ключи. А драгоценности и тряпки матери, без труда извлекаемые через легко открученную заднюю стенку запертого шифоньера в гардеробной, а шифры к технике отца, а деньги из его сейфа!
И тем не менее явившаяся на свет Ангел – еще маленький младенец-монстр, оглядывающий окружающий мир и познающий его. Многое она пока совершает импульсивно, еще не понимая, зачем и для чего. Например, цепляет на крючок несчастную Анну: а вдруг пригодится? Потом появляется в элитном косметическом салоне, в который зачастила мать: глядишь – что-нибудь да выйдет. И вышло! Потом идет ко мне. Потом знакомится с моим покойным мужем. В эти дни она напоминает только что рожденного щенка, который слепо тычется мордашкой во все углы, знакомясь с окружающим миром. В эти дни она, следуя генетической предрасположенности, собирает информацию. Та, одновременно, питает ее, как молоко матери, и монстр-младенец растет. В ее действиях начинает появляться то, что вы называете логикой. Она начинает рассуждать.
Время шло, обе девочки подрастали. Мерона начала забывать свои страхи, поскольку Руни казалась обычным ребенком, разве что более шустрым и любопытным, чем Свельд. Волшебная Сила не проявлялась ни в чем, кроме цвета глаз.
Зачем ей Бунин, с его глупыми пугалками, когда она сама может просто уничтожить мать. Зачем ей вообще нужен живой Бунин? А Анна? Бедняга, ей далее не нашлось применения. Следующей, по всей видимости, была бы я.
Часто Мероне казалось, что эти две девочки — две половинки ее собственной жизни. В Руни она узнавала свою тягу к лесу и странную замкнутость, оттолкнувшую многих парней в годы юности, равнодушие к быту, так удивлявшее многих соседок, и упоение каждым новым днем. В Свельд же — кроткую примиренность и благодарность небу за жизнь, за эту радость существования, не раз помогавшую и ей самой.
– А я?
— У меня две чудесные дочки: лесная и домашняя! — часто шутила старая женщина, но ее слова были правдой.
– О, вы, Дмитрий, по ее ранжиру, существо совершенно иного толка, заслужившее гораздо более страшной кары, чем просто смерть. Дело в том, что в процессе взросления и накопления информации Ангел делает для себя очень неприятное, а возможно и страшное, открытие. Ее мифический возлюбленный, ее герой, за обладание которым она готова бороться со всем миром, на деле оказывается не так уж могуч и непобедим. Вот тут на авансцене ее больных фантазий впервые появляетесь вы. Черный рыцарь, коварно сразивший ее героя ударом копья в спину. Герой пал, он истекает кровью. Что лее чувствует Лена? Как истинно русская женщина, воспитанная к тому же несчастной матерью в лучших традициях советской литературы – а там поверженных любимых не бросали, Лена, естественно, любит его еще больше, потому что теперь еще и, традиционно, жалеет. Вас ей полагается ненавидеть и отмстить, как «неразумному хазару». Но есть еще кое-что, из области, так сказать, вполне современной. Вы ведь не просто погубили ее героя, не просто уничтожили его, разорили. Вы, Дмитрий, выражаясь языком, простите, вашего окружения, его еще и «кинули», а…
– Да помилуйте…
Для Руни с ранних лет лес стал домом, Свельд же любила слушать рассказы о людях.
– Успокойтесь, меня подробности ваших финансовых взаимоотношений не касаются ни в коей мере, это уж точно. Сейчас я излагаю вам ход мыслей Лены, а вернее, ее двойника – Ангела. Впрочем, обе они в этих вопросах девушки, надо отметить, вполне современные и, что полагается в вышеозначенном случае, знают не хуже вас. Тогда на сцену и выплывает злосчастный «Глок»…
— Я очень хочу жить в деревне! — однажды сказала она.
– Да, «Глок». Идиотская вышла история. Чей-то был день рождения. Все были пьяны, Сашка, как всегда, – в стельку. О чем-то спорили, я полез в бутылку и проспорил. А потом выяснилось: на кону был тот самый «Глок». И все, собственно. Но то, что такой пистолет есть у меня, знало пол-Москвы, а о том, что был спор, человека три-четыре, и те не из числа особо разговорчивых.
Лесной домик был дорог ей. Свельд часами могла убираться и шить, чем безмерно удивляла Мерону. И Руни, готовую целыми днями бродить в лесу.
– А девочка Лена, видимо, в силу давней своей привычки подслушивать и подглядывать, историю эту знала хорошо, и, следовательно, для Ангела она не составляла секрета. Остальное, включая ваши привязанности, было уже делом техники.
Впервые за все время беседы Рокотов прикрыл глаза, сцепив два пальца на переносице, как делают обычно люди, уставшие от очков в тяжелой оправе. Причина теперь, очевидно, была совершенно иная, и Лариса не без некоторой доли злорадства отметила про себя: не такой уж ты железно-электронный, Митя Рокотов! Вслух же продолжала:
Как-то ранней весной, вместе с детьми проверяя силки, Мерона наткнулась на тощего волка. Завидев людей, он скачками ринулся к ним. Мерона схватила девочек за руки и побежала прочь, понимая, что настигнуть их просто: достаточно зверю сделать еще два прыжка, и он будет уже рядом. Вдруг Свельд, запнувшись, упала. Мерона еще не успела понять, что случилось, как Руни вырвала руку и бросилась к ней.
– Вас, таким образом, она устранила самым виртуозным способом, одновременно наказывая при этом.
Волк, почти настигнув девочек, замер на месте, и в эту минуту женщина вдруг поняла, что сейчас повторится сцена с Духами Чащи. Огромный волк сжался, припал к земле и заскулил.
— Как собака перед хозяином! Вот что дает Сила Рысей! — мелькнуло у нее в голове, когда Руни, не обращая внимания на поведение дикого зверя, помогла Свельд подняться, и сестры пошли прочь.
– Да, – Рокотов убрал руку от лица и снова прямо посмотрел в глаза собеседницы, – вынужден признать. В тюрьме я, разумеется, не задержался, но резонанс… сами понимаете. Да и еще кое-что, но с этим я, если можно, обращусь к вам несколько позже?
Они были очень дружны, эти девочки, даже Мерона не знала их тайн. Ей оставалось лишь удивляться, куда вдруг пропал свежий хлеб, испеченный с вечера, и откуда у Руни вдруг взялся талисман с белым камнем, который потом посинел, превратившись в “третий глаз”.
Свельд могла это знать, но молчала, не собираясь выдавать сестру, а Мерона и не старалась выяснить. Когда Руни исчезала на несколько дней, Свельд не волновалась и это помогало Мероне не беспокоиться. Ей временами казалось, что между сестрами существует какая-то странная связь, недоступная ей.
Лариса ответила мягким кивком головы. Этого сейчас было достаточно. Она понимала, о чем будет говорить он с ней, а он знал, что она уже теперь правильно его поняла.
— Что случится с лесянкой в лесу, если даже жестокие Духи к ней благосклонны? — твердила Мерона, пытаясь утешить себя, когда Руни вдруг исчезала.
И только однажды старая женщина по-настоящему сорвалась.
Эпилог
Здание клиники было построено в классическом альпийском стиле и мало чем отличалось от множества маленьких домашних отелей, разбросанных по склонам Швейцарских Альп. Правда, расположено оно было в некотором отдалении от серпантина автомобильных дорог и горнолыжных трасс и несколько выше большинства крохотных, в одну улицу, городов и поселков. Окружающее клинику пространство было окрашено всего тремя цветами, но каждый из них был ослепительно ярким и насыщенным цветом. Белые снега, алмазной россыпью усыпавшие вершины гор, отделяли прозрачную синь небес от изумрудного великолепия лугов, и все вместе они бережно окутывали здание, словно пытаясь скрыть его от любопытства посторонних глаз. Это было вполне обоснованное стремление, потому что маленькая клиника была частной психиатрической лечебницей.
Это вышло случайно, без злого умысла с чьей-либо стороны. Как-то Руни во время прогулки вышла к Топи. (Ей было нетрудно понять, где она оказалась, Мерона предупреждала о страшном месте.) Крылатый мышонок, покрытый фиолетовым пухом, с плоской мордочкой и небольшими круглыми ушками полз прямо по толстому стеблю старого мшанна, как будто оживший валик. Большие присоски, заменявшие лапки, отлично держали его на стебле.
Ласковое, прохладное альпийское солнце здесь тоже казалось белым, и его нежные прикосновения доставляли совсем еще юной девушке, сидящей в шезлонге на открытой террасе клиники, огромное наслаждение. Впрочем, безмерно радовало ее в этом мире все: и прозрачный ароматный воздух, дышать которым было уже само по себе удовольствие; и теплый пушистый плед, которым ее заботливо укрыли; и горячий шоколад, который принесли ей после завтрака прямо на веранду. Опустошив чашку, девушка аккуратно поставила ее на поднос и ласково улыбнулась. Очень вероятно, что на всей необъятной планете не было в эти минуты более счастливого человека.
Вытянув руку, Руни хотела снять его, чтобы как следует рассмотреть. Ей уже попадались летучие мыши, но этот зверек был совсем непохож на них.
— Хорошо бы показать его Свельд! — вдруг подумала девочка.
Когда-то, в другой, холодной и неприветливой стране, ее звали Леной Егоровой. Там настигла ее страшная душевная болезнь, разломившая пополам хрупкую душу, и рядом с милой, но не очень счастливой девочкой появилось злобное, кровожадное существо, хитрое, коварное и неуловимое, как ночной кошмар.
Но мышонок отпрянул, зашипел и оскалил бледно-розовые клыки. В первый раз Руни столкнулась с подобной реакцией, но она не испугала ее. Взяв смешного мышонка, Руни поспешила вернуться домой.
Но девушка на веранде ничего этого не знала, она совершенно уверена была в том, что в мире существуют только снежные вершины, альпийские луга, сияющие небеса над ними и состояние вечного беспричинного и оттого еще более светлого счастья.
Мероны не было дома, а Свельд убирала посуду, когда Руни с порога протянула сестренке находку, сказав:
— Посмотри!
— Какой маленький! — восхищенно воскликнула Свельд, принимая зверька из рук Руни, но тут же закричала от боли.
Мышонок, оскалив клыки, очень сильно ее укусил. Кровь закапала на пол.
Июнь-сентябрь 1999 года
— Вот гадкий! Пошел вон! В окно! — закричала на «мышь» Руни.
Пос. Никелина Гора – Крым, пос. Кореиз – пос. Николина Гора
Зверек не заставил просить себя дважды и тут же, расправив мохнатые крылья, убрался из дома. Полоска из чистой ткани остановила кровотечение, но очень скоро Свельд начала дрожать.
— Что с тобой?
PS. Этот роман полностью является абсолютным плодом авторской фантазии. Совпадения имен, названий и некоторых жизненных ситуаций с именами реально существующих лиц и ситуациями, имевшими место в их жизни, а также с названиями реально существующих мест могут быть только случайными.
— Я не знаю, мне холодно! Очень холодно!
Был разгар лета, солнце пекло, но дрожь Свельд становилась все сильнее. Рука посинела, как будто была обморожена, постепенно озноб сменил сильный жар, перешедший в бред.
PPS. За творческое участие в создании романа автор от всей души благодарит Илью Борисовича Егорова и князя Микаэля Колотова, чьи советы были чрезвычайно полезны и необходимы.
Руни не знала, что делать и была рада возвращенью Мероны. Услышав о произошедшем, женщина потеряла контроль над собой, потому что “крылатый мышонок” был ядовит. Мало кто из людей был способен выдержать этот укус.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — закричала Мерона, не в силах сдержаться.
Рыдая от страха и горя, Руни твердила только одно:
— Я не хотела! Я вправду не знала, кто этот мышонок!
— Но ты это сделала! Сделала! Ты убила ее! — повторяла Мерона, не слыша ее оправданий.
В эту минуту она ненавидела Руни, лесянку, виновную в смерти ее дочери Свельд.
— Будь ты проклята, ведьма! Оборотень!
Позже, когда стало ясно, что Свельд поборола действие яда, Мерона жалела об этих словах. Руни не затаила обиды, но в душу приемной матери Рысей опять проник страх. Если раньше, размышляя о будущем девочек, она боялась за Свельд, не способную жить среди леса, считая, что Руни сама за себя постоит, то теперь она вдруг поняла: синеглазка более беззащитна.
Мерона была слишком честной, чтобы хитрить с собой. Она знала, что, принеси в дом “мышонка” Свельд, и укуси он тогда Руни, она ни в чем бы не стала обвинять девочку.
— Потому что Свельд самый обычный ребенок, а Руни… Она не такая, как мы! Если я, знавшая Руни с рождения, смела так обойтись с ней, то что же тогда говорить о других? Если Руни придется жить между людей… — размышляла Мерона, и эти мысли пугали.
Она понимала, что синеглазый Рысенок в глазах посторонних станет обычною нежитью. Не обладая ни кротостью Свельд, ни ее тягой к людям, вне леса Руни была обречена.
Когда девочкам было пятнадцать лет, старая женщина простудилась. Желая хоть как-то помочь ей, Свельд обратилась к знахарке из ближней деревни. В последние годы, меняя орехи и ягоды на зерно и домотканые ткани, Мерона брала Свельд с собой.
— Наш маленький Белый Рысенок! — любовно называли крестьяне девочку.
Знахарка сразу согласилась помочь. Она прописала больной кое-какие отвары из трав и хотела уйти, когда женщина попросила:
— Я знаю, ты умеешь гадать. Расскажи мне, что ждет моих девочек!
Та пожала плечами:
— Судьба Белых Рысей известна каждому: выберут господина, поселятся в каменном замке. Не участь — мечта!