Журнал «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»



Сборник фантастики







2003





ТЕХНИКА МОЛОДЕЖИ 1 2003





Вячеслав Куприянов



В СЕКРЕТНОМ ЦЕНТРЕ





Я давно мечтал посетить это знаменитое на весь мир предприятие. Я не без труда получил допуск, чтобы ознакомиться с этим сугубо засекреченным Центром. Дело в том, что для этого требовалось поручительство от двух, по крайней мере, роботов, которые могут удостоверить, что я с ними хорошо знаком и, тем не менее, не распознаю их как роботов. Я обратился к некоторым знакомым, но они после этого перестали распознавать меня. Тогда мне посоветовали сочинить это краткое поручительство самому и подсунуть для подписи какому-нибудь популярному лицу якобы с просьбой дать мне автограф. Наконец, через поклонников небезызвестных талантов я за небольшую мзду получил это подтверждение, и оно было принято соответствующими службами.

Поставка роботов в народное хозяйство и, соответственно, в семейную и общественную жизнь осуществлялась очень продуманно и тонко, чтобы не задеть за живое окружающих людей, произведенных на свет пока еще естественным путем. На какое-то время этот процесс отодвинул в отдаленное будущее более сомнительную проблему клонирования плотского человека. И мне, считающему себя человеком, была интересна эта легендарная фабрика будущего.

Оказалось, что Центр находится в черте города, но население считало, что это обычное предприятие, хотя и большое, а высокий забор и суровая охрана вызывали слухи, будто делают здесь водку или портвейн.

В Центре масса лабораторий, куда меня не водили, ибо я не робот и не все увиденное мог бы выдержать физически и психически. Мне показали только самые очевидные достижения. Я отметил повсюду идеальную чистоту и хорошую акустику всех помещений. Сотрудники и сами роботы были все отлично и по моде одеты, меня даже хотели пригласить на конкурсный просмотр новых моделей для нужд рекламы, там будут в большом количестве жевать жевательную резинку, запивать ее разными сортами пива и так искусно демонстрировать нижнее белье, что никто не заметит под ним металлические детали. Я отказался, я это и так могу видеть каждый Божий день. Не пошел я и на заседание роботов-парламентариев, чтобы не расстраиваться, когда предложенные и одобренные ими хорошие законы все равно не будут выполняться безответственными людьми.

Хотелось побеседовать с каким-нибудь живым роботом. Мне сказали, что я не должен пытать его о так называемом внутреннем состоянии, о свойственной иным людям душе и тому подобных идеалистических благоглупостях. Никакой метафизики! Иначе он вывернет вам все наизнанку, и у него могут полететь дорогие микросхемы. И не спрашивать его о собственном мнении, иного робота тогда уже не остановишь. Собственных мнений у роботов много.

Ввели робота, и я сказал ему: хелло, как погодка? Какая погодка, ответил тот и уставился в потолок. Ну та погодка, которая там на улице, уточнил я. Тогда и тот уточнил на улице естественная уличная погодка, там и спрашивайте. Затем возмутился, что его отвлекли от существенных мыслей из-за пустяков, добавил, что он вовсе не расположен отвечать на извечные русские вопросы, и вышел, жутко звякнув зубами.

Я удивился находчивости этого существа. От чего зависят умственные способности робота? От величины головы, ответили мне. Величина головы человека уже ограничена его, так сказать, природным образом и подобием, здесь же мы можем достичь каких угодно величин. Но слишком большую голову не выносит шея. Делали роботов без шеи, тогда они не могли мотать головой туда-сюда, а без этого нет впечатлений, а без впечатлений нет и мыслей. Потом, большие роботы неудобны тем, что задевают за потолок и ломают помещения, поэтому мы их пока не создаем, да нет еще и таких глобальных дум, для чего бы именно они понадобились. Кроме того, нам же известно понятие коллективного сознания, поэтому уже три робота, если их заставить думать совместно, будут отнюдь не глупее робота тройной величины. Давайте лучше потолкуем о реальных вещах.

Давайте. И мне поведали о роботах-гидах. Создается поточная линия достопримечательностей, все они радиофицированы. Вы подходите к памятнику Гоголю, нажимаете кнопку и слышите: я — Гоголь, Николай Васильевич, родился в 1809 году, умер в 1852-м, являюсь выдающимся представителем классической русской словесности. Получил сюжет от самого Пушкина. Основной вклад в духовное наследие — смех сквозь слезы. И тут же комната смеха и фонтан слез. Вы туда идете, когда Гоголь выключается.

Далее вам докладывают плачущим голосом: следующая достопримечательность — казенный дом, памятник зодчества конца XX века, все подходы к нему охраняются государством. чтобы не откалывали куски на память, как от Великой китайской стены. И вот по этой линии достопримечательностей мы пускаем компанию роботов, сначала как туристов. Они самообучаются таким методом: подходит один к другому и умоляет: ты же Гоголь, Николай Васильевич, родился в 1809 году, умер в 1852-м, ты же пасечник Рудый Панько, и тебе должны шинель выдать, ты же получил что-то от Пушкина? Тот уж все точно запомнит, память действительно вечная, теперь его можно уже пускать по улицам с толпой туристов. Как только увидит Гоголя, тут же говорит: Гоголь, пасечник, от Пушкина, родоначальник магического реализма. Вся задача сейчас в оглашении, то есть в извлечении звуков, особенно таких, как «л» и «р». «Л» — влажный звук, от частого его извлечения зубы робота ржавеют, он начинает плеваться, туристы обижаются, особенно из-за рубежа, ведь они не догадываются, что их обслуживают роботы. И пока наш опытный гид начинает так: я — Гого, но это, сами понимаете, не предел. Особенно ловко извлекают роботы гундосые звуки, поэтому в слове «Гого» они ударение делают на последний слог. Иностранцы это сразу понимают: русская словесность пошла от французов. Пушкин от французов, поэтому передал Гоголю шинель, ей и сейчас сносу нет. А вот у японцев нет звука «л» вообще, и именно в этой области, то есть в области гомонящих роботов, у них выдающиеся успехи. У них робот сказал — сделал, а у нас сделал, а потом уже объясняет, почему и зачем. Наш робот находчивей.

А как робот извлекает звук «р», грассирует ли, когда сознается: я — робот? Трошки, ответили мне, трошки грассирует. Особенно если дать французского гувернера. Или если робот — японец тогда он и звук «л» грассирует.

Хорошо, очень хорошо. Вы говорите, Пушкин от французов, водят ли еще и по Пушкину? Конечно, с радостью сообщили, водят, пока, правда, только по цепи и вокруг дуба, Пушкин ведь от французов очень далеко ушел, нам дальше пока нельзя.

Почему же нельзя, странно как-то, я думал, уже и дальше можно, два века прошло, дальше тоже интересно! У нас некоторые так ждут, когда нам нового Пушкина предъявят.

Нельзя, мне говорят. Пробовали после Пушкина, но нельзя дальше, дальше — Лев Толстой. Война и мир. Два века, вы говорите, так у нас опасаются, что если дальше ко Льву Толстому, то мы снова на нас французов накличем. Это нам пока не ко двору, и не то что это нам не по силам, но такой проект мы пока запускать не решаемся. Но к 2012 году и этот проект, возможно, сдвинем с места. Проект? А может ли робот-гид сказать, по чьему проекту выполнен тот или иной памятник? Это задача, ответили мне. Дело в том, что робот сам создан по чьему-то проекту, он как бы памятник своему создателю. Поэтому слово «проект» в лексиконе его памяти вызывает сложные ассоциации. Мы уже упоминали, что не следует робота беспокоить по поводу его внутреннего состояния и его собственного мнения. Слово «проект» сдвигает мысль робота именно в эту нежелательную сторону. Он начинает заводиться и поносить именно свой проект и своего создателя. Робот принципиально не религиозен, он не верит, что его кто-то создал, поэтому у него налицо комплекс поношения несуществующего создателя. Хотя создателя быть не должно, но — недовольство собой взывает к создателю, на коего можно свалить собственные неполадки. Если я несовершенен, сокрушается робот, то зачем меня создали? А если я совершенен, то зачем мне голову ломать над поставленными глупыми (несовершенными) людьми вопросами? Мы сейчас ломаем голову над снятием этого парадокса. Хотя сами роботы говорят: покажите нам хоть одного создателя, мы с ним разберемся. И мы пока не показываем. Есть еще слова, вызывающие нежелательные сдвиги в поведении. Скажем, очень волнуются при слове «пуск».

Я тут же подумал о слове «выпуск» и спросил, готовят ли к поточному выпуску роботов-писателей. Конечно, ответили мне. Уже запущены на полную мощность роботы-читатели.

Мне показали читальный зал, где над книгами склонились роботы. Они подняли головы на нас, а кто-то сказал: т-сс. Мы тихонько вышли, а за нами вышли из зала двое и стали быстро-быстро говорить друг другу, каждый свое, но я не мог разобрать, что.

Мне шепотом сообщили, что они так обмениваются знаниями. Каждый делится сутью известной ему книги с собеседником, кстати, одномоментно, тогда как человек так не может. Человек либо говорит и ничего не слышит, либо слушает и молчит.

Действительно, подумал я, сколько времени уходит на то, чтобы вещать, ничего не получая взамен. И как часто мы вынуждены тупо внимать, когда и тебе есть что сказать, но невежливо заглушать собеседника. Получается, что вежливость — лишь дань нашей недоделанности. И тут я полюбопытствовал: когда роботы станут достаточно начитанными, начнут ли они сочинять сами — скажем, кто читал о путешествиях, будут писать о путешествиях, кто читал детективы, будут писать детективы, роботессы будут писать женские любовные романы, а читатели классики будут писать классику.

В недалеком будущем так и будет, ответили мне. Правда, роботессы, начитавшись любовных романов, тут же начинают крутить роман с первым встречным, которым чаще всего оказывается такая же роботесса. Счастливые полов не различают. Они вообще потом ничего и никого не различают, поэтому они крутят свои романы сами уже не знают с кем и потому они потеряны для творчества. А вот читатели путешествий будут путешествовать по прочитанным местам, где будут исправлять отклонения от прочитанного текста. Это будет весомый вклад в экологию геополитики.

Это меня несколько удивило. Мало ли что писали путешественники в свою эпоху. Допустим, в изложении Ключевского находим, что, согласно Адаму Олеарию, из-за ночных разбойников ночью нельзя ходить по Москве без оружия и спутников. Что же сделает робот, начитавшийся сказаний иностранцев о Московском государстве, попав в Москву? Потребует спутников? Оружия? Будет восстанавливать число разбойников до соответствующего букве ветхих описаний?

Мои спутники засмеялись. Оказывается, разбойники роботов не пугают и являются для них чисто научными объектами. Ведь во времена Адама Олеария роботов не было, вот и расплодились разбойники. А нынешние разбойники ночью даже наткнуться на роботов боятся, что с них взять-то, с роботов, поэтому орудуют разбойники только днем, когда робота от человека можно отличить по толщине бумажника. А по ночам ходить по Москве? почему не ходить, ходите! Наши ходят. А что будут делать роботы-детективы? — напомнил я.

Читателям детективов будет дана полная свобода. Нам самим любопытно, к чему они склонятся, — станут ли состоятельными уголовниками или пополнят собой плеяду малооплачиваемых сыщиков? Многие дошли своим умом, что уголовников ловят только в художественной литературе, для чего она собственно и сочиняется, поэтому не хотят заниматься пустым делом. Но есть и романтики, которые любят искать тех, кто прячется. Они не знают, что никто не прячется. А читатели классики начнут, а иные уже начали, экранизацию классики. Но это же опасно! — воскликнул я, хотя уже почти свыкся с мыслью, что здесь всему голова — чистый разум.

Ничуть не опасно, успокоили меня. Любая экранизация окупается, ведь кино увлекает сегодня все больше людей, поэтому у них все меньше охоты читать книги. Тем более что кино уже цветное, а книги все еще черно-белые. К тому же для нас это самый простой способ догнать и перегнать Америку!

Но я имел в виду вовсе не это, я полагал опасным, что роботы станут уголовниками. Ах, это, утешили меня спутники. Если иные и станут уголовниками, то большинство из них тут же поймают. Ведь ловить их будут не только роботы-сыщики. но и сыщики-люди, а также сами уголовники — люди, возмущенные самозванцами. Вы же знаете, между нами говоря — все остается людям! Тут мне подмигнули. Я снова убедился в величии чистого разума. А как дела с экранизациями? Оказывается, снимают фильм по Тургеневу, «Отцы и дети». Конфликт между роботами двух поколений. Новый русский Базаров, демократ и либерал, пилит автогеном ископаемые танки, ищет, что у них внутри. Внутри пусто, обнаруживает он, но если он сам туда залезет, тогда он сам — внутри. Это заставляет его задуматься о своем месте в мире. Потом он умирает. заразившись от танка ржавчиной, скрипит, но умереть не может, так как надежно свинчен. Тертый калач — отзывается о нем баба с электронным мозгом. Фильм жизнерадостный, показывающий, что все поколения роботов могут сосуществовать. Еще снят фильм «Нос» по сценарию Гоголя. Ново, неожиданно. Дело в том, что обонятельная система является одной из самых сложных, поэтому есть слуховые и визуальные усилители, но нет обонятельных. И нос, отдельный от робота майора Ковалева, действительно такой же, как он, по величине и даже по виду, но интимно куда сложнее и таинственнее самого майора, а то и полковника. Затем с помощью наших ученых нос становится все портативней и портативней и, наконец, занимает свое естественное место на лице майора, но уже в качестве произведения искусства.

Великолепно! — изумился я смелости замысла и исполнения. А каковы будут «Мертвые души» в изложении роботов?! Плюшкин экономичен, но маломощен, Собакевич потребляет больше энергии, но и выдает больше полезной информации, у Коробчки плохо с оперативной памятью, Ноздрев то и дело глючит, но рвется обыграть компьютер в шашки. Главный герой, бывший программист, скупает списанные модели, чтобы сбыть их иноземцам как ископаемые ценности на запчасти. Но сбытые ценности скопом бегут назад в отчизну, обогащенные опытом и валютой, и начинают гражданскую войну с новейшими моделями за сферу влияния на еще человеческие умы, а потом…

Т-сс, — засипели мои спутники, — роботы могут нас услышать и глубоко задуматься над вашими идеями, а некоторые просто обидятся. Ведь у нас, простите, так уж по проекту задумано, что, когда мы их в свет выпускаем, у них у всех эти самые, гоголевские имена. А в свете, то есть когда они настолько отлажены, что могут справить совершеннолетие, они имеют право при смене технического паспорта на гражданский выбрать себе другое имя, но пока только гоголевское. Уже пушкинские имена им не нравятся. Так что вы не путайте наши планы и не смущайте их невинные души. Т-сс!

Я вспомнил, какая здесь замечательная акустика. На этом мое посещение закончилось. Я только должен был расписаться в огромной гостевой книге, просто отчетливо вписать свое имя рядом с уже заготовленным клише — БЫЛ ЗДЕСЬ.

Заходите к нам через сто лет, — доверительно предложил на прощанье, кажется, самый главный, — будем очень рады, вы оцените наши новые успехи на поприще инженерной подготовки человеческих душ, а мы на вас посмотрим, как там в вас душа держится!

Еще один из моих молчаливых спутников наклонил ко мне свою довольно большую голову и шепнул: вы этого Чичикова не слушайте, заходите, кстати, и не так поздно, обсудим кое-какие ваши мысли. Найдите меня, меня здесь каждый знает, я — Гоголь, Николай Васильевич, родился в 1809 году от Пушкина, являюсь и по сей день выдающимся…

Ант Скаландис,

Сергей Сидоров



ПИЯВКИ ОТ ДУРОСТИ





Когда именно в Мышуйске появился врач с подобающей фамилией Знахарев, теперь вряд ли кто вспомнит. Да и так ли уж это важно в наше сумасшедшее время, тем более в таком городе, где далеко не каждый способен внятно объяснить, каким образом, по какой причине и с какой целью в здешние края приехал, да и приезжал ли вообще, может, просто родился тут. Никому как-то не приходит в голову разделять жителей на местных и пришлых, и нет такого понятия — коренной мышуец. У нас главное совсем другое: прижился ли человек, освоился ли, стал ли полезен людям.

Зосипатор Евграфович Знахарев оказался очень полезен. То, что он действительно врач, ни у кого сомнений не вызывало, хотя ни дипломов, ни верительных грамот, ни других подтверждающих образование документов горожане у него отродясь не видели. Однако вот сказал человек, что он врач, — и все, нет вопросов. А он так и сказал: «Я — врач-пиявкотерапевт». Собственно, кому он это сказал, тоже неизвестно, давно было дело, очень давно. И рассказывают о Знахареве всякое. Могут вам и полную нелепицу поведать, например, что Зосипатор Евграфович и не человек вовсе, а пиявка, точнее пияв, а потому питается исключительно кровью. Но это все чьи-то смешные выдумки, истинную же правду о Знахареве знает, наверно, только один человек — Клементий Виссарионович, главврач психиатрической больницы имени Вольфа Мессинга, поскольку в его личном сейфе хранится собственноручно сочиненная З.Е. Знахаревым «Ода пиявкам» со скромным подзаголовком «История одного врача». Написана ода отнюдь не стихами, так ведь и Гоголь свою знаменитую поэму прозой изложил. А уж чье творение поэтичнее, судить читателям. У знахаревской рукописи читателей до сих пор совсем немного было, но теперь, когда Клементий Виссарионович любезно предоставил фрагменты уникального текста для публикации в «Мышуйской правде», широкая публика, наконец-то, получит возможность узнать истину об одном из самых выдающихся жителей города.

ОДА ПИЯВКАМ

У любого, даже очень умного человека, обязательно есть какая-нибудь своя дурь. Савелий Кузькин, например, всю жизнь собирает спичечные коробки, не этикетки, а именно коробки, и не редкие да экзотические, а все подряд, выпускаемые Жилохвостовским деревообрабатывающим комбинатом. Зиночка Разуваева, страдающая от рождения косоглазием, влюбляется в каждого встречного мужика не моложе тридцати и не старше шестидесяти. Дед Серафимыч в тихих заводях Мышуи ловит рыбу большим общепитовским половником. А я, если уж говорить обо мне, страшно люблю читать книги, но никому и никогда об этом не рассказываю.

Мамка с папкой долго считали, что я вообще безграмотный, и лет до десяти читали мне вслух мою любимую книгу «Золотой ключик». У меня там и персонаж любимый был — Дуремар. Скажете, несимпатичный, вредный? Ну и что? Главное, он был настоящим врачом. Я это сразу понял. А иначе зачем бы ему таскать из пруда этих маленьких скользких лекарей — пиявок? Не для еды же. Я многим тогда про Дуремара рассказывал, про его талант, про его благородную миссию, но ребята только смеялись, и в итоге меня самого прозвали Дуремаром. А я и не обижался. Я просто пиявок очень любил и все мечтал наловить их целую трехлитровую банку. В наших краях эти загадочные твари — не редкость. Ведь поселок городского типа Нетопочи расположен в болотистой низине, так что в ближайшей округе, помимо Мышуйки, еще целая прорва речушек и маленьких озер.

Короче, лет шести, а то и раньше, я увидал свою первую в жизни пиявку. Помню, соседский парнишка, года на три меня старше, вылез из воды да как завизжит — на ноге у него сидела блестящая жирная змея. Мы же не знали, как ее правильно назвать, а было в той пиявке, думаю, сантиметров двадцать. Родители заплаканного мальчишку домой увели вместе с пиявкой, так что конкретно ее судьба мне неизвестна. Но через несколько дней еще одному шалопаю впиявилась в коленку длинная черная тварь. Он ее сдуру оторвать решил — кровищи было! — ну, и пиявка сдохла, конечно. А мне почему-то не паренька, мне пиявку стало жаль. Но после того случая родители запретили малышам заходить в воду, запугивали страшными рассказами о смертельной опасности и прочей чепухой. Однако некоторые из нас, самые упрямые, все пытались изловить пиявок сачком. Тщетно.

Таковы первые воспоминания.

Потом прошло несколько лет. В школе я учился с трудом, мне было абсолютно неинтересно все, что там рассказывали. Я продолжал тайком читать книги, но почему-то свято верил: мне безразличны знания учителей, а им — мои. В общем, педагоги считали меня полным тупарем, тянули из класса в класс так, чтобы не портить показатели. А я все готовился огорошить их своей эрудицией, но вопрос — когда? Годы шли, а внутреннего сигнала «Пора!» все не было слышно.

Думаете, я книги исключительно о пиявках читал? Ничего подобного. Я рано понял, что эти совершенно особенные кольчатые черви — своего рода вершина творения, так что для понимания их сути необходимо прочесть многие тысячи разных книг. А, слава Богу, библиотека у нас дома была отличная — лучшая, наверно, библиотека в Нетопочах, а то и во всем Мышуйском районе. И конечно, главной моей мечтой оставалась встреча с живыми пиявками. Но вот беда: перестали они в наших краях водиться. Взрослые поговаривали, что всё это из-за каких-то экспериментов на Большом Полигоне неподалеку от Мышуйска. Полигон называли еще объектом 0013 и частенько поминали командира тамошней части генерала Водоплюева. Ох, как люто я его ненавидел! А потом некий чудак рассказал мне, что в озере Бездонном развелись гигантские рогатые пиявки. Ну что за чушь! Никогда я в это не верил и не поверю. Не могут пиявки быть рогатыми. Я решил это всем доказать и стал ходить купаться именно на Бездонное. От дома подальше, да и берег — так себе, вход в воду не самый удачный, но все же и там собиралась своя компания.

Короче, полез я как-то в озеро в самом таком месте, где лазить не советовали. Глубоко зашел, но вдруг стало еще глубже. Неужели и впрямь бездна? Я оступился да и ушел под воду на добрых полтора метра. Над головой — муть, солнца не видно, вокруг будто туман клубится, где верх, где низ — не понять. Пока я барахтался, пока выныривал, чуть не захлебнулся. Потом выбрался все же на берег, отдышался и, рискуя выглядеть законченным идиотом, тщательно осмотрел себя в надежде найти хоть одну пиявку. Нет, нигде ни следа, заглянул даже в трусы — но и там не было! Расстроился ужасно: опять не везет дураку. Однако тут ребятня соседская вкруг меня собралась, и, гляжу, показывают на что-то пальцами, хохочут. Я ничего понять не могу, таращусь на них в ответ и улыбаюсь, как полный урод.

А должен заметить, летом я всегда носил прическу «полубокс», так что голова была практически лысой. И мне вдруг очень захотелось ее почесать. Тронул я затылок, а под рукой шевелится что-то. Честно скажу, даже не испугался, ощупал спокойно и понял: свершилось. Вот видите, и тут у меня не как у людей. Ведь нормальным гражданам пиявки в руки-ноги в животы-ягодицы впиваются. А у меня кровососики мои голову облюбовали.

Ну, я бегом домой, к зеркалу. Успел вовремя: ни одна пиявка еще не отвалилась. Долго я любовался картиной, достойной кисти лучших мастеров. Впрочем, сюжет традиционный — этакий Медуз-Горгон получился. Потом лапочки мои черненькие накушались, отпадать начали. А я баночку трехлитровую уже подготовил, колодезной чистейшей водицы набрал. Собралось их там аж тринадцать штук. Число-то какое знаковое! И это мне тоже понравилось.

Ну, а мама испугалась, конечно, поначалу, когда я ей все рассказал, но потом пригляделась повнимательнее и успокоилась: главное, жив, а в остальном — что с дебила возьмешь? Глупее вряд ли станет. Засунула меня на всякий случай в ванну, промыла голову, затем какими-то снадобьями намазала и велела ложиться спать. И вот что интересно, перед сном показалось мне, будто в голове пусто-пусто, но не как у дурака, а как у человека, пережившего страшную болезнь, измученного ею, но теперь уже не боящегося ничего, потому что всё позади, и мир вдруг делается прозрачным и ярким, как весной, когда смотришь на улицу через только что вымытое стекло… И что все это значило? Я не успел понять — усталость навалилась, уснул. А наутро.

Едва пробудившись, я ни с того ни с сего прочитал вслух огромный кусок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», и не просто так, а в лицах. Пока умывался, вспомнил всю таблицу Менделеева и тут же маминой губной помадой ее на зеркале воспроизвел. Хотел даже атомные веса у каждого элемента написать, но помада уж больно жирно пишет — цифры в клеточку не помещались. В общем, уравнение Шрёдингера я уже над ванной по кафелю рисовал. А проиллюстрировать его мне почему-то захотелось эскизами раннего Микеланджело. Потом я вышел к завтраку и на хорошем старофранцузском продекламировал фрагмент из заключительной речи Жанны д’Арк на суде. Черт, подумал я, а уж не на латыни ли произносила она все эти слова в реальной истории? На французский их кто-то позже перевел. Так знала Жанна латынь или не знала? И так меня это озадачило, что я, наконец, замолчал, впадая в некий ступор.

Родители перепугались жутко. Сын-дурачок — это простая и всем понятная беда. А тут… Виданное ли дело: за одну ночь превратился не то что в вундеркинда — в ходячую энциклопедию. На время еды я сделал паузу, и родители было успокоились.

Но потом вышел во двор и с легкостью выиграл восемь партий у собравшихся там местных шахматистов, за полминуты расщелкал сложнейший кроссворд в «Мышуйской правде» и, наконец, на спор перечислил все клубы албанского чемпионата по футболу по просьбе нашей дворовой команды во главе с конопатым Витюхой Пяткиным (он, конечно, по газете проверял), за что, собственно, чуть не был избит, но вовремя изобразив несколько кат классического карате, охладил неумеренный пыл оскорбленных в лучших чувствах футбольных знатоков.

К вечеру мой запал немного иссяк. Помню, что апофеозом стал сравнительный анализ философских воззрений Герберта Маркузе и Сёрена Кьеркегора, который я безжалостно учинил за ужином. После чего на меня вновь стала наваливаться усталость, сознание помутнело. Хорошо, что мозг перед полным забытьем дал команду организму взять пиявок и высадить их на голову. Выполнив такую процедуру (тайком от родителей), я обессиленный упал на постель, а изголодавшиеся кровососы всю ночь пиршествовали.

Родители на следующий же день предприняли экстренные меры по моему «излечению», то есть приведению в прежнее тихушное состояние. Ну, спокойнее им было со мной тупым, нежели чем с эрудитом. Меж тем участковый врач, которого они вызвали, констатировал железное здоровье ребенка и свою полную несостоятельность как медика, поскольку моя мини-лекция об основных открытиях Ильи Мечникова в свете «Канона врачебной науки» Авиценны открыла ему глаза на лечебный процесс, и несчастному доктору ничего не оставалось, кроме как переквалифицироваться в ветеринары. Мне же он предрек будущее настоящего целителя, потенциально способного излечить весь мир. Собственно, я уже и сам догадался, что, имея на руках чертову дюжину своих медсестричек-пиявок, смогу избавить человечество от величайшего зла, имя которому дурость. Ведь кто же, если не они, вытянули из моей башки все дурацкие мысли, так долго мешавшие раскрываться всем талантам. Между прочим, это еще Будда утверждал, что каждый человек на Земле обладает его мудростью, мудростью пророка Гаутамы, и только груз суетных мыслей мешает людям понять истину. «Груз суетных мыслей» — во какой изящный эвфемизм придумал наследный принц царства Шакьев! Любил он красивые фразы. А я, ребята, говорю вам по-простому: дурость, только дурость мешает. Но я, Зосипатор Знахарев, нашел средство от этой дурости, и теперь никому не надо семь недель куковать под деревом бо в позе лотоса — достаточно высадить на голову моих замечательных пиявок.

Признаюсь честно, в последующие годы еще не раз и не два пытался я ловить волшебных кровососов в Бездонном озере, но все было втуне, видно, популяция прекратила свое существование. И размножаться в неволе красавицы мои отказывались. Но я уже понял почему. Эти животные следовали совету Артура Шопенгауэра, они решили не производить на свет потомство за потомством, а предпочли сами жить вечно. Пиявки оказались бессмертными. Подпитываясь человеческой дурью, эти животные полностью восстанавливали утраченные жизненные силы. Вот какой получался симбиоз. Но, конечно, одной моей крови им было недостаточно. Тогда я и начал приобщать к экспериментам друзей и знакомых, с любовью отбирая таких, которые шевелили собственными мозгами исключительно во время их сотрясения. Однако об этом чуть позже. Все вокруг на удивление быстро привыкли, что Зосик Знахарев теперь не полудурок, а наоборот, очень умный парень. Школу я закончил с золотой медалью и рекомендациями в любой университет мира. Но до того ли мне было? Я уже выбрал свой путь. Что может быть благороднее целительства? И на этом пути мне требовались не знания, которых и так уже было выше крыши, а исключительно практика, клиническая практика. Поэтому я сразу и отправился в народ. А тем более, скажу по секрету, первые опыты провел еще в школе. Об этом мало кто знал, ведь конфиденциальность лечения — мой золотой принцип. Дурость — вещь очень интимная. Не всякий о ней распространяться захочет. Поведаю вам о двух случаях.

Гошка Долбанов из соседнего подъезда был заядлым курильщиком, начал еще в пятом классе, чтобы взрослым казаться. А к девятому вредная привычка стала его тяготить, спортом мешала заниматься, однако бросить парень уже не мог. Я сразу понял, что это типичная дурь, и предложил пиявок. Гошка в успех не верил, да и боялся, конечно, но потом рискнул — и все как рукой сняло, до сих пор не то что дыма не переносит, ему на сигареты смотреть противно.

Вторая история была еще интереснее. Уже в десятом классе Маруся Уточкина страдала от неразделенной любви к хулигану, и двоечнику Фалолею Козлоухину, в то время как за ней изо всех сил ухлестывал отличник, умник, спортсмен и сын партсекретаря Онисим Ряшкин. Разум Марусин, конечно, отдавал предпочтение Ряшкину, она и дружбу водила с ним, но сердце девушки оставалось с отвратительным Фалолеем, от которого, кроме гадостей, ничего нельзя было дождаться. Оторвыш Фал просто издевался над Марусей. как только мог. Она уж и к бабкам ходила за отворотным зельем, и даже снотворные таблетки вознамерилась глотать в товарных количествах. Тут-то и появился я. Слепая любовь к человеку типа Козлоухина — это, вне всяких сомнений, дурость, так что пиявки мои высосали ее с радостью за один сеанс. Угадайте с трех раз, чем это кончилось. Уже угадали? Правильно. Избранником Маруси Уточкиной стал вовсе не Онисим Ряшкин, а я. Но… ненадолго. Долго меня ни одна женщина не выдерживала. Так и живу до сих пор холостой, но это уже совсем другая история. А я вам о пиявках рассказываю и о своей благородной миссии.

В Нетопочах, понятное дело, могучему таланту целительскому очень скоро сделалось тесно, и направил я стопы свои в райцентр, то есть в Мышуйск. К тому времени, когда я в городе частный кабинет открыл, зарегистрировавшись официально как врач-пиявкотерапевт, уже вся округа шумела о потрясающем чудодее Евграфыче, и от клиентов у меня отбоя не было. Разумеется, и денежки потекли. Однако брал я скромно, не корысти ради работал, а во имя высокой цели, малоимущим и вовсе бесплатно помогал. И так продолжалось много лет, пока амбиции мои не вышли за пределы разумного, по мнению местной администрации. Но это я опять вперед забегаю. А ведь следует рассказать еще вот о чем.

С первого раза пиявочки мои далеко не всех вылечивают. В зависимости от глубины и обширности конкретной человеческой дури определяю я норму прикладываний. Да и эффект в итоге у всех разный получается.

Был, например, почти анекдотический случай. Наведался ко мне пожарный прапорщик — адъютант начальника горпожнадзора и передал просьбу своего шефа — главного мышуйского «огнетушителя» полковника Заливайки — избавить того от мучившей постоянно мигрени. До сих пор ни один эскулап с задачей этой не справился. Ну, взял я своих милашек, да и прибыл к Заливайке. Оценил поле деятельности для пиявок, то бишь площадь плешины пожарного, и высадил семь штук, опыт подсказывал, что должно хватить. Обычно сеанс завершался часа за полтора-два, а тут что-то не так пошло. Во-первых, пиявушки мои почти сразу словно окаменели, во-вторых, даже через четыре часа ни одна из них еще не отвалилась, в-третьих, сам Заливайко никак на их присутствие не реагировал.

Короче, пришлось мне еще в течение двух часов разными ухищрениями — уговорами да приманками — снимать своих помощниц с полковничьей лысины. Уж как я переволновался, одному Парацельсу известно, но — ничего, в итоге всех семерых уберег. Вот только сильно отравились они на голове Заливайки, долго потом в себя приходили, некоторое время я даже боялся к другим головам их прикладывать. А полковник… ну, что полковник, продолжает руководить пожаротушением, правда, с меньшим энтузиазмом, даже, говорят, с некоторой ленцой. Однако мне грамоту выписал — за оказание экстренной медицинской помощи доблестной пожарной службе. На мигрень-то Заливайко больше не жалуется. Правда, подчиненные на него жалуются, потому что полковник исключительно стихами стал разговаривать, а простых солдат и офицеров это несколько утомляет. Что ж, ничего не поделаешь, моя методика вызывает некоторые побочные эффекты. А с другой стороны, все объяснимо: видать, заразная для многих мальчишек мечта стать героем-пожарным подавила в свое время в юном Заливайке поэтический дар, и была это форменная дурь.

В общем, помимо благодарных сограждан, накапливались у меня потихонечку и враги, например, те, которые о своей утраченной дурости с огромной тоскою вспоминают. Или другие, бестолковые, к кому дурь обратно возвращалась, а они больше лечиться не хотели, вместо этого распространяли слухи, мол, Евграфыч-то наш — шарлатан. А ведь у любого человека мозг имеет обыкновение периодически зашлаковываться, в том числе и у меня самого. Да, да, время от времени я выпускал пиявушек и на свою, теперь уже естественную, лысину. Без этого работать не мог.

И еще проблемка возникла. Тринадцать особей — команда неплохая, но, конечно, на весь Мышуйск маловато будет. После больших нагрузок им иногда и отдыхать требовалось по несколько дней. Отсюда тоже обиды всякие у народа пошли. А как увеличить поголовье бесценных тварей, придумать не удавалось. Надо было, конечно, изучить феномен всерьез, объединить усилия с ведущими биологами, психологами, нейрохирургами. Но где ж их взять в нашем маленьком городке?

Вот и надумал я отправиться в Москву. Гэродские власти этого шага не одобрили, в мэрии, в департаменте здравоохранения командировку выписать отказались и даже мягко так, но настойчиво посоветовали никуда не ехать. Но я уже закусил удила. Обойдусь без всякой поддержки! Зря я, что ли, деньги зарабатывал?

А поезда из нашей глуши ходили на запад нерегулярно, с самолетами в тот момент и вовсе сложности были: то ли размыло полосу в Бусыгино-1, то ли опять керосину не завезли. Короче, отправился я пешком — не привыкать. Мне бы хоть до какого города дойти, а оттуда на перекладных, на попутках — доберусь до столицы. Но получилось странно: по какой бы дороге я не выходил из Мышуйска, даже если и вовсе без дороги шагал лесом или лугами, попадал в итоге на широкое новое шоссе, построенное солдатами спецчасти Водоплюева и ведущее аккурат в тот район, где расположена у нас хорошо известная всем психбольница имени Вольфа Мессинга. Очень странно. Восемь попыток я совершил, прежде чем догадался: это — знак.

А тут еще добрый человек в белом халате, куривший на ступенях центрального входа и мигом узнавший во мне знаменитого лекаря, высказал любопытную мысль. Мол, именно здесь, у Вольфика, — небывалый простор откроется и для моих кровососущих друзей, и для научных исследований, ведь самые светлые головы Мышуйска как раз под этой крышей и собрались. В тот момент я как-то не задумался, о каких конкретно головах судачил встреченный мною врач и был ли он вообще врачом. Я загорелся новой идеей и двинулся прямиком к главному на прием, ну, то есть на переговоры.

А Клементий Виссарионович, естественно, не мог не знать о моих успехах. И он, мерзавец, вмиг сообразил, чем обернется вторжение моих пиявок в его серьезный научно-лечебный процесс. Элементарно: через год-другой некого будет наблюдать и таблетками пичкать, потому как содержать за высоким забором толпу потенциальных нобелевских лауреатов — это просто безнравственно. И вот, поднаторевший в общении с самыми разными персонажами, от эксцентричных до полностью неадекватных, главврач обставил дело так, что за каких-нибудь полчаса я из благополучно практикующего пиявкотерапевта превратился в пациента психиатрической лечебницы, а мои скользкие подружки перекочевали в собственность дальновидного эскулапа. Справедливости ради скажу, что для всех окружающих операция эта прошла незаметно. Больница подписала со мной договор о сотрудничестве, зачислив Знахарева З.Е. в штат, с предоставлением жилья и содержания. Да, собственно, меня и запирать не стали — по двум причинам сразу.

Во-первых, без своих пиявочек и их профилактического воздействия я через пару месяцев превратился бы в растение, отличающееся от лопуха и крапивы разве что неспособностью к фотосинтезу. Комплексное обследование показало, что я уже доигрался до полного привыкания по типу наркотической зависимости И куда ж мне теперь было деться?

А во-вторых, они собрали солидный консилиум и поставили мне диагноз: «Маниакально-депрессивный психоз на почве развившейся вялотекущей шизофрении. Особое примечание: склонен к несанкционированному лечению людей без гарантированного результата с использованием клинически не апробированного материала». В общем, вздумай я заартачиться, только начни права качать, и уже на вполне законных основаниях загремел бы в «палату № 6». А так эта грозная бумажка лежит в сейфе у Виссарионыча без движения вместе с рукописью, которую вы читаете и которую я имел возможность написать в свободное от работы (или лечения?) время.

Вот так, и не осуждайте меня за то, что я столь быстро и легко примирился с нынешней участью. Мне здесь и впрямь хорошо: кормят, поят, дают работать, пиявочек-подружек строго по мере надобности к голове допускают. Грех жаловаться. Да и куда? Если сам городской голова Никодим Поросеночкин раз в неделю у главврача процедуры проходит всякие, в том числе и пиявочные.

Так что, будете в Мышуйске, заходите.

Интересно, для кого я последнюю фразу написал? Давно же и всем известно, что из Мышуйска ни одна собака не выйдет, ни один голубь почтовый не улетит. Ох, не иначе мозги опять отказывают. Пора мне у Клементия Виссарионыча очередной сеансик пиявкотерапии выклянчивать.

На том разрешите откланяться. Здоровья всем и ума побольше.

Искренне ваш

Зосипатор Знахарев.







* * *

На некоторое время в кабинете главврача повисла гнетущая тишина, и сделалось слышно, как злая осенняя муха с безнадежным жужжанием бьется головой о стекло. Форточка была распахнута настежь, но муха-дура ее не видела. Корреспонденту «Мышуйской правды» отчего то стало жаль несчастное насекомое, и он чуть было не вскочил мухе на помощь. Но Клементий Виссарионович поднялся первым и нарушил молчание.

— Вот вы и познакомились с этим удивительным документом, дорогой товарищ, — проговорил он, аккуратно собирая в стопочку пожелтевшие листы рукописи Знахарева и направляясь к сейфу. — С собою дать не могу.

— Понятно, понятно, — кивнул корреспондент. — Да и к чему они мне? Вы же все от начала до конца вслух прочли, а у меня диктофончик включен.

— Очень хорошо, — главврач уселся обратно в кресло и сдвинул очки на лоб. — Вы, конечно, публикуйте у себя в газете этот материал, но только с одним необходимым дополненьицем.

— Это с каким же? — заинтересовался сотрудник «Мышуйской правды».

— Следует обязательно поместить рядом мой научный комментарий или, если угодно, votum separatum главврача.

— То есть ваше особое мнение, — проявил эрудицию газетчик.

Главврач кивнул.

— Так вот. Если вы давно в Мышуйске, то понимаете, что в моей клинике нет безнадежно больных людей. И в то же время во всем городе нет абсолютно здоровых. Все мышуйцы — мои потенциальные пациенты.

— Да, да, — согласился журналист. — Я тоже в свое время провел здесь несколько недель.

— Так вот. А что касается Знахарева, мы здесь имеем довольно тяжелый случай. Его пиявки от дурости — мощнейшее психотронное оружие. Знаете, когда я это понял? Когда, еще будучи на свободе, Зосипатор решил подлечить Прокофия Кулипина — нашего самого знаменитого изобретателя. Чем дело кончилось, знаете? Прокофий избавился от дурных снов, от пагубной привычки к алкоголю и тремора. Но вместе с тем и от своего таланта. Вот уже больше трех лет его не посещала ни одна идея. То, что Знахарев называет дуростью, — на самом деле есть творческое начало.

— А как же он сам? — удивился корреспондент. — Ведь только на пиявках вся его деятельность и держится.

— Правильно, он сам — исключение. Возможно, Знахарев элементарно вытягивает творческую энергию из других людей и впрыскивает ее себе. Представляете, как он опасен! Изолируя его в своей клинике я просто стремлюсь уберечь город от полного отупения и озверения. А возможно, и не только город. Возможно, весь мир от гибели спасаю.

— В каком смысле?

— А вспомните, как Зосипатор хотел уйти из Мышуйска и не смог. Это был первый случай подобного рода. До этого от нас уезжали и улетали все, кто хотел. Между прочим, в кругах, близких к генералу Водоплюеву, утверждают, что именно тогда и опустился на город некий энергетический колпак, проницаемый лишь в одном направлении. Само мироздание сопротивлялось знахаревской «борьбе с дуростью»!

— Жуть какая! — выдохнул журналист — Неужели это правда?

Клементий Виссарионович не успел ответить, потому что дверь кабинета внезапно распахнулась, и на пороге объявился взлохмаченный и сильно перепуганный человек в больничной пижаме.

— Что такое, Филипп Индустриевич? — заботливо поинтересовался главврач.

И тут же отрекомендовал вошедшего представителю прессы.

— Доктор физиологических наук Филипп Индустриевич Мозжечков.

— Клементий Виссарионович! — взмолился Мозжечков, чуть не плача — Этот бандит Знахарев опять бегает за мною со своими пиявками.

— Вот безобразник! Я ж ему выдал четыре особи исключительно для личного пользования в профилактических целях.

— Знаю, — тяжело дыша, отвечал Мозжечков, — так он по ускоренной методе сам отстрелялся, потом пиявок в охапку и за мной бегом, а мне же каких-нибудь два дня осталось — и все! Я завершаю величайший труд эпохи. Я, наконец, понял принцип формирования скорлупы в человеческом организме. Ради всего святого, избавьте меня от этого вредителя! И тогда уже в нынешнем году женщины смогут откладывать яйца!..

— Успокойтесь, Филипп Индустриевич, санитаров вызывали?

— Да, они держат его, но…

— Хорошо, — главврач поднялся.

— Я сейчас лично во всем разберусь. Вот видите, — повернулся он к корреспонденту уже в дверях. — Надеюсь, теперь ваша газета напишет правду о больнице имени Вольфа Мессинга? Я очень, очень рассчитываю на ваш профессионализм и объективность.



ТЕХНИКА МОЛОДЕЖИ 2 2003





Сергей Чекмаев



ОЧЕВИДЕЦ





Антон лениво щелкал мышью, морщился, поглядывая на экран монитора. Материалы вчерашнего эфира оставляли желать лучшего. ДТП на Волгоградке с пьяным водилой. Трое пострадавших, жертв нет. ДТП в Капотне: наезд на остановку, пустую, слава Богу. Пожар в заброшенной сторожке старого склада. Здесь без жертв не обошлось — двое бомжей сгорели заживо вместе со своим временным обиталищем. А может, и не бомжей, может, кто-то таким образом спрятал концы своих грязных делишек.

В кадре лениво дымилось нечто деревянное, пожарные, по трое на брандспойт, старательно заливали «возгорание» целыми океанами воды. Недалеко топтались и вездесущие зеваки, — несмотря на ранний час, их набралось порядочно: мальчишки с ближайших домов, собачники, всякие там бегуны-джоггеры, сторонники здорового образа жизни. Вон один такой стоит: высоченный, как каланча; вырядился не по погоде в темный бесформенный плащ. Бэтмен, блин!

Так, что там еще? Бытовуха. Обыденная до зубовного скрежета: познакомились, выпили, закусили, снова выпили… тут выпивка кончилась, а когда решали, кто пойдет за новой порцией — схватились за ножи. Цинизм, иначе не скажешь, а все равно — рутина. Такими материалами рейтинг не поднимешь. А значит, шеф опять будет слюной брызгать и про «о-о-очень серьезных людей» рассказывать, которые не для того деньги на канал давали. Если и сегодня не подвернется материал, из которого спец-репортажик можно раскрутить.

Может, ночная бригада что-нибудь этакое привезла?

Скотт Вестерфельд

Антон поискал глазами трубку. Оде же она?

ИНФЕРНО: АРМИЯ НОЧИ

Наконец, телефон нашелся под пачкой разношерстных бумаг, прижатых от сквозняка переполненной окурками пепельницей. Антон набрал номер, зажал трубку плечом. Глебов мобильник привычно отбарабанил: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Олух! Опять оставил где-то! Придется в аппаратную звонить… Как же там новенькую эту зовут? Катя, что ли?

— Алло? — вопросительно пропел в трубку мелодичный голосок.

1

— Катюша? Привет, Антон говорит…

«ВАЛИ ОТСЮДА, ДЖО»

— Здравствуй, те.

Бедная девочка! Два месяца всего на работе — еще не поняла пока, каких начальников можно звать на «ты» и по имени, а каких — только на «вы», даже в самой неформальной обстановке. Ничего, привыкнет.

В конце концов после года охоты я нашел Сару. Оказывается, она пряталась в Нью-Джерси, и это разбило мне сердце: как, Хобокен?[1] Сара обожала Манхэттен, для нее Нью-Йорк был все равно что еще один Элвис,[2] Король, только созданный из кирпича, стали и гранита. Остальной мир представлялся ей бескрайним продолжением родительского подвала — последнего места, где она хотела бы оказаться.

— Глеб с бригадой приехал уже?

— Полчаса назад.

— Угу. Дай его, пожалуйста…

Шуршание, звонкий перестук каблучков, какая-то невнятная скороговорка. В ответ — «бу-бу-бу» профессорским глебовым басом и в трубку:

Неудивительно, что она почувствовала необходимость бежать, когда болезнь начала овладевать ее разумом. Инферны всегда убегают от того, что раньше любили.

— Слушаю.

— Привет, старик! Опять телефон профукал?

И все же, узнав, где она, я покачал головой. Прежняя Сара не застряла бы намертво в Хобокене. И тем не менее я был гам, допивал десятую чашку кофе на автостоянке старого рассыпающегося паромного терминала, вооруженный только собственными мозгами и рюкзаком с вещицами, так или иначе связанными с Элвисом. Серое небо, отражаясь в черном зеркале кофе, вздрагивало в такт биению моего сердца.

— Да не-е… Батарейка села, собака, я его в тачку снес — заряжаться. Ты насчет материала, да?

День угасал. Я провел его в ближайшем бистро, изучая меню, в ожидании пока разойдутся облака, и молясь, чтобы скучающая, очень привлекательная официантка не завела со мной разговор. Начни она со мной беседу — мне тотчас пришлось бы уйти и целый день слоняться по пристани.

— Угадал.

Я был на взводе: обычное напряжение перед встречей с «бывшей» плюс дополнительный бонус — оказаться лицом к лицу с маньяком-каннибалом, да и время тянулось мучительно медленно. В конце концов сквозь облака пробились солнечные лучи, достаточно яркие, чтобы загнать Сару в терминал — инферны не выносят солнечного света.

— Предупреждаю сразу, ничего оригинального. Обыденка полная. Хоть стой, хоть падай.

На этой педеле дожди шли часто, и сорняки яростно лезли сквозь асфальт; старая автостоянка пошла трещинами, словно засохшая грязь. Отовсюду за мной наблюдали бездомные? коты, несомненно привлеченные бурно разросшейся популяцией крыс. Хищники, их жертвы и руины — поразительно, как быстро природа заглатывает места обитания людей, стоит лишь от них ненадолго отвернуться. Жизнь всегда ненасытна.

— Блин!! Совсем ничего?

Согласно отчетам Ночного Дозора, никаких характерных признаков присутствия хищника в этом месте не было — транзитные рабочие не пропадали, на бездомных никто не бросался. Однако каждый раз после того, как люди из службы профилактики чумы все тут хорошенько протравят, орды крыс появлялись снова, несмотря на то что в этой заброшенной части города пищевых отбросов очень мало. Единственное объяснение — обитающий здесь инферн. Ночной Дозор проверил местную крысу, и она оказалась из моей «семьи».

— Ну, монтаж мы пока не закончили, возни еще на полчасика, но я тебе и сейчас могу сказать: ничего.

Это могло означать одно: Сара. За исключением ее и Морганы, все девушки, которых я когда-либо целовал, уже находились за решеткой. (Моргана, в этом я был уверен, не пряталась в старом паромном терминале.)

— Ладно. Все же, как смонтируете, поднимись ко мне — о’кей? Подумаем, чего из этого в эфир можно дать. А то, чую я, шеф меня скоро без вазелина пользовать будет. Да так, что мало не покажется.

Запертые на висячие замки двери пестрели желтыми объявлениями с предупреждением о крысином яде, но складывалось впечатление, будто парни из службы профилактики чумы чего-то побаиваются. Они разбрасывали свои смертоносные пакетики, нашлепывали предостерегающие объявления и быстро сматывались отсюда.

— Гуд. Договорились.

К счастью для них, им платят слишком мало, чтобы связываться с инфернами. Правда, и мне гоже, если не считать отменного пособия по болезни. Однако у меня в этом деле есть определенная ответственность: Сара не просто первая в моей родословной — она была первой настоящей подружкой. Моей единственной настоящей подружкой, если уж на то пошло.

Минут через сорок в кабинет без стука ввалился Глеб. За это время Антон успел скурить до фильтра уже третью «элэмину». Места в пепельнице не было, и он тушил окурки в кадке с фикусом. Цветку было пофиг. На своем веку ему довелось попробовать кое-что и посильнее никотина.

Глеб грузно опустился на потертый кожаный диван — пружины только скрипнули, — почти не глядя, одним движением воткнул кассету в приемник.

Мы встретились в день начала учебных занятий — первый курс, философия — и очень быстро затеяли дискуссию касательно свободы воли и предопределения. Дискуссия продолжилась и за пределами аудитории — в кафе, а потом на всем пути до ее комнаты тем же вечером. Сару очень интересовала свобода воли. Меня очень интересовала Сара.

— Смотри, начальник.

Первый сюжет ночной группы не баловал оригинальностью: трое приезжих откуда-то с южных границ попались с фальшивыми баксами. Беспристрастная камера цепко вглядывалась в ошарашенные рожи задержанных (такого поворота они точно не ожидали), деловито сканировала веером расстеленные на столе пачки зеленых купюр.

Дискуссия растянулась на весь семестр. Как человек, специализирующийся на биологии, я считал, что свобода воли — это скорее некие биохимические процессы в мозгу. Молекулы, сталкивающиеся друг с другом таким способом, который создает ощущение возможности выбора, хотя на самом деле это просто пляска крошечных шестеренок — нейроны и гормоны, сцепляющиеся, как в часовом механизме, и в итоге выдающие решения. Это не вы используете свое тело — оно использует вас. Нетрудно догадаться, что победу в этом споре одержал я.

Все-таки Глеб — классный оператор! Молодец! Даже такой скучный материал ухитрился подать конфеткой. Только зритель этих конфеток за последние годы наелся вдосталь. Сколько уж раз на экране возникали такие же вот неудавшиеся аферисты, да долларовые россыпи. Поначалу цепляло, конечно. Любой человек, смотря на зеленое изобилие, подспудно думает «Вот бы мне! Уж я бы не попался!» На первый раз так думал, и на второй, и на пятый, а на десятый — зевнул и отвернулся. А теперь, завидев привычный пасьянс из долларов на казенных ментовских столах, и вовсе переключит программу. Нет, этот материал первым ставить нельзя.

Признаки пребывания Сары остались повсюду. Все окна на уровне глаз разбиты, все металлические поверхности, способные отражать, замазаны грязью или чем похуже. И конечно, крысы, повсюду крысы, просто полчища крыс. Их неким и писк были слышны даже снаружи.

— Это — в самый конец. И покороче.

Я втиснулся между створками, неплотно скрепленными висячим замком, и остановился, дожидаясь, пока зрение адаптируется к темноте. Внутри шмыгал и крысы — до меня доносились звуки быстрых шажков. Мое появление произвело эффект брошенного в воду камня: крысам понадобилось время, чтобы разбежаться во все стороны, и «рябь» улеглась.

— Да ежу понятно! Чего мы, маленькие, что ли?

— Ладно, не обижайся. Это я так — диктаторские замашки проявляю. Редактор я или что? Выпускающий или где? Ладно, крути дальше.

Я прислушивался, дожидаясь бывшую подружку, но слышал только свист ветра в разбитых окнах и мириады ноздрей, принюхивающихся ко мне. Они держались поодаль, ощущая знакомый запах и пытаясь определить, являюсь ли я частью «семьи». Видите ли, крысы заключают соглашение с этой болезнью, будучи зараженными, — они не страдают. Человеческим существам повезло меньше. Даже люди типа меня — которые не превращаются в голодных монстров и не испытывают потребности убегать от тех, кого любят, — страдают. Утонченно.

Глеб крутанул верньер. По экрану забегали менты, суетливо просеменили задержанные южане. Ага. А вот и новый сюжет. Тоже не фонтан, прямо скажем. На каком-то там километре МКАД перевернулась огромная фура с мебелью. Наверняка водила пытался увернуться от чрезмерно наглой иномарки, попал колесом на бордюр и — готово. Здоровенный трейлер завалился набок, перегородив сразу три полосы. Ехавшая следом «Волга» успела дать по тормозам, а вот «Шкоде» со второй полосы не так повезло. Телевизионщики подъехали раньше спасателей, почти одновременно с ментами. Глеб опять оказался верен себе — успел заснять, как два гаишника и санитар со скорой матом и парой гнутых монтировок пытались отжать заклинившую дверь «Шкоды». Им на помощь подбежали еще два дальнобойщика и таксист-армянин с пассажиром — высоким мужчиной в темном, изрядно помятом плаще. Из видавшей виды «Победы» вылез сухопарый ветеран с тускло блестящим орденом. Всем вместе на «раз, два, взяли!» им удалось отогнуть дверь едва на ладонь. Поплевали на руки, приготовились еще раз, но тут прибыли спасатели с гидравлическим домкратом.

Антон кивнул на экран:

Я бросил рюкзак на пол, достал афишу и, развернув ее, наклеил на внутреннюю сторону двери. Отступил на шаг, и вот он — Король, улыбающийся мне сквозь тьму, блистательный на фоне черного бархата. Сара ни за что не пройдет мимо этих пронизывающих зеленых глаз и лучистой улыбки.

— Чего там с пострадавшими? Выяснили?

Чувствуя себя в большей безопасности под пристальным взглядом Элвиса, я углубился во тьму. Словно в церкви, рядами тянулись длинные скамьи; в воздухе ощущался слабый запах тел человеческой толпы, давно покинувшей это помещение: когда-то здесь сидели пассажиры, дожидаясь следующего парома на Манхэттен. Кое-где лежали постели из газет, сооруженные бездомными, но; если верить моему носу, ими не пользовались уже на протяжении нескольких недель — с тех пор, как тут объявился хищник.

— Обижаешь. Водила фуры отделался сотрясением мозга да парой ушибов, а женщина из «Шкоды»… Там не так просто. Чтоб ее достать, всю тачку пришлось на металлолом распилить. Хорошего мало, в общем. Шесть переломов, из них три — грудной клетки. В Склиф повезли.

— И?

За мной осторожно следовало множество крошечных лапок; крысы все еще терялись в догадках, что я собой представляю. Я наклеил бархатно-черные афиши с Элвисом на каждый выход из терминала, их яркие краски дисгармонировали с тускло-желтыми предостережениями о крысином яде. Потом залепил афишами разбитые окна, чтобы, куда Сара ни кинулась, ее повсюду встречало лицо Короля.

— Через пару часов звонил — состояние тяжелое, говорят. Но — выживет.

У одной стены я нашел разорванную в клочья рубашку, испачканную свежей кровью и выброшенную за ненадобностью, словно конфетную обертку. Пришлось напомнить себе, что это осталось не от Сары, которую так волновали свободная воля и всякие милые пустячки, имеющие отношение к Элвису. Теперь она — хладнокровный убийца.

— Ладно. Значит, в Склиф ехать не надо. Дай в конце пару секунд больничных коридоров, врачи чтоб в белых халатах посуетились… ну, короче, найдешь что-нибудь такое. И текст — состояние, мол, тяжелое, критическое… кстати, а кто она?

Прежде чем снова застегнуть рюкзак, я достал оттуда восьмидюймовую фигурку, изображающую Элвиса на телевизионном концерте «Возвращение» шестьдесят восьмого года, и положил ее в карман. Я надеялся, что мое лицо, знакомое Саре, защитит от нападения, но никогда не повредит иметь под рукой надежное проклятие.

— Кто?

Наверху, где из стены, нависая над залом ожидания, выдавались офисы паромной администрации, раздались какие-то звуки. Инферны предпочитают устраиваться в маленьких, высоко расположенных помещениях. Лестница была одна, ступени в середине провисали, словно старый фартук. Под действием моего веса первая же, к несчастью, заскрипела.

— Блин! Да пострадавшая же! Узнай! Если выяснится, что мать троих детей и счастливая домохозяйка — в самый раз. Добавь чего-нибудь такого слезоточивого. Ну, и общая мысль… Понакупили, мол, красивых тачек, права проплатили, а теперь ездить по городу нет никакой возможности.

Это не имело значения — Сара уже должна знать, что кто-то тут есть, — но дальше я пошел осторожнее, после каждого шага дожидаясь, пока лестница перестанет качаться. Парни из Архива предупреждали меня, что терминал бездействует уже лет десять.

— Понял.

Используя преимущество медленного подъема, я оставлял на ступенях кое-какие предметы из своего рюкзака. Накидку с блестками, миниатюрную рождественскую елку, альбом «Элвис ноет Евангелие».

— В таком вот разрезе. Сам понимаешь, если ничего посильнее не будет, этот сюжет — в начало, в крайнем случае, вторым. Еще что?

— Дальше совсем отстой, — Глеб ловко орудовал верньером, — обязаловка от наших доблестных брандмейстеров. У них там соревнования какие-то прошли, типа кто быстрее окурок в урне затушит, вот и навязали нам.

Черепа, выстроенные в ряд, смотрели на меня сверху, с лестницы. Я уже видел помеченные таким образом логовища, отчасти нечто вроде заявки на свою территорию — предостережение другим хищникам держаться подальше, — отчасти нечто такое, что инфернам просто… нравится. «И вновь никакой тебе свободной воли, — подумалось мне, — обычные биохимические процессы в мозгу, определяющие эстетические предпочтения настолько же предсказуемые, как и покупка мужиком средних лет красного спортивного автомобиля».

На экране трое мускулистых парней с нечеловеческой быстротой разворачивали брезентовый рукав. Несмотря на дикую жару, все они щеголяли в глухих «негорючих» комбезах, касках с воротниками и неудобными коробками дыхательных аппаратов на спине.

Антон поморщился.

Носком ботинка я отшвырнул один из черепов во тьму, он покатился по полу с негромким «ка-бум-ка-бум-ка». Когда эхо растаяло вдали, я услышал чье-то дыхание. Интересно, узнала ли она мой запах?

— Понятно. Дальше.

— Дальше будет веселее.

— Это я! — негромко окликнул я, не особенно рассчитывая на ответ.

— Кэл?

Происшествие было действительно из редких. На одной из новомодных реставрационных строек, когда старого дома оставляют лишь стены, выстраивая внутри все заново, рухнул башенный кран. Погиб крановщик, да еще двоих рабочих задавило обвалившимися от удара перекрытиями. Глеб искусно дал общую панораму: ржавый каркас крана утопает в куче щебня, еще недавно бывшей домом. Спасатели нагнали кучу техники для разборки завала. Поначалу еще надеялись, что оказавшиеся под завалом люди живы, — разбирали руками. Камера крутилась рядом, выхватывая то крупный план измазанных в штукатурке рук, то озабоченные лица спасателей. Мобилизовали некоторых зевак и случайных прохожих, люди организовали цепочку. Камера проследила путь одного каменного обломка. Вот он в руках у тщедушного очкарика, вот — у мрачноватого типа в спецовке, теперь…

Я замер, не веря своим ушам. Никто из бывших девушек, которых мне удавалось выследить, не говорил ни слова и уж тем более не произносил моего имени. Однако я узнал голос Сары — даже дребезжащий, иссушенный и ломкий, это был ее голос.

— Стоп! Стоп! — неожиданно закричал Антон.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, — сказал я.

Глеб послушно ткнул пальцем в клавишу «Пауза».

Никакого ответа, кроме топота крысиных лапок. Даже ее дыхания не было слышно: инферны умеют не дышать, существуя за счет кислорода, запасаемого в цистах паразита.

— В чем дело?

— Дай-ка крупный план… Нет, не этого! Предыдущего! Вот он!!

Передо мной тянулась галерея с рядом дверей покинутых офисов. Сделав несколько шагов, я заглянул в первый попавшийся: мебель отсутствовала, на сером ковре были видны впечатанные в него маленькие квадратики. Не самое скверное место для работы, между прочим: большие окна выходят на гавань — вид изумительный, даже несмотря на разбитые и грязные стекла. По ту сторону реки лежит Манхэттен, шпили и окна зданий в деловой части города светятся оранжевым в лучах заходящего солнца. «Странно, что Сара оставалась там, откуда виден остров, столь любимый ею, — недоумевал я. — Как она могла выносить это? Может, она все же другая».

Камень оказался в руках у высоченного, под два метра, парня или мужчины — лица не видать — в темном, бесформенном, измятом плаще.

— Что, твой родственник? — спросил Глеб ехидно.

На полу валялось несколько пузырьков из-под крэка, старая одежда и снова человеческие кости. «Интересно, где она охотилась, — настойчиво вопрошал я сам себя, — и как получилось, что Дозор не зафиксировал эти убийства?» У хищников есть одна особенность: они оставляют на любой экосистеме огромный статистический след. Поместите около двух десятков убийц даже в самый большой город, и они будут бросаться в глаза, словно охваченный огнем дом. Последнюю тысячу лет эта болезнь развивала в себе способность оставаться как можно более незаметной, однако любителям человечинки все труднее и труднее прятаться. В конце концов, жертвы-люди имеют сотовые телефоны.

— Знаешь, — тон у Антона был такой, что Глебу сделалось немного не по себе, — я тебе пока ничего говорить не буду. Не хочу потом идиотом выглядеть. Просто отпечатай этот и несколько следующих кадров.

— Ладно, — Глеб пожал плечами, — как скажешь…

Я вышел в коридор, закрыл глаза и снова прислушался. Ничего. Когда я открыл их, Сара стояла передо мной. В голове промелькнула ужасно тривиальная мысль: «Она похудела». Жилистое тело почти полностью скрывали ворованные обноски — словно у ребенка в одежде не по росту, с чужого плеча. Как всегда при встрече с «бывшей» после долгого перерыва, возникло ощущение чего-то сверхъестественного при виде трансформации, которую претерпело знакомое лицо.

Принтер с тихим, почти ласковым шуршанием выплюнул несколько листов. «Плащеносец» вышел не очень отчетливо, но, в общем, неплохо. Антон схватил листки, стал их жадно рассматривать. Потом перебросил парочку через стол.

Я могу понять, почему легенды называют их прекрасными: героиновое изящество, но без скверной кожи. И взгляд у инферна такой напряженный! Адаптированные к темноте, их зрачки и радужные оболочки огромны, а кожа вокруг глаз оттянута назад, больше обычного обнажая глазные яблоки. Словно кинозвезды, они всегда выглядят удивленными и почти совсем не мигают.

— Посмотри внимательно.

Одно короткое, ужасное мгновение я думал, что снова влюблен в нее. Но нет — это был просто ненасытный паразит внутри меня.

— Да чего такого? Мужик как мужик…

— Несомненно. А теперь верни, пожалуйста, тот сюжет с фурой. Там, где доброхоты «Шкоду» вскрывали.

— Сара… — выдохнул я.

Глеб хмыкнул, снова вцепился в верньер. Антон ерзал, как на иголках.

Она зашипела. Инферны ненавидят звук собственных имен, потому что он ранит перепутанные каналы их мозга так же, как проклятие. Но она позвала меня по имени…

— Вот! Посмотри внимательно, ты никого здесь не узнаешь?

Камера быстро перебирала добровольных спасателей. Менты… санитар со скорой… пожилой дальнобойщик… толстый дальнобойщик… таксист-армянин… высокий мужчина в темном, мятом плаще остервенело подсовывал монтировку под заклинившую дверь.

— Убирайся, — прозвучал дребезжащий голос. В ее глазах я видел голод — инферны всегда голодны, — но есть меня она не стала бы, я был слишком хорошо ей знаком.

Глеб присвистнул и снова нажал паузу. Он долго вглядывался в экран, затем перевел взгляд на распечатку, все еще зажатую в руке. Потом как-то неуверенно произнес.

— Я, конечно, всегда могу сослаться на теорию вероятностей — повезло, типа, мужику, два раза за день очевидец, так что его лицо разглядеть толком так и не удалось.

Крысы заметались вокруг ног, думая, что надвигается убийство. Я с силой топнул специальным, защищающим от крыс ковбойским сапогом, и они бросились врассыпную. Этот звук заставил Сару обнажить зубы, и живот у меня свело. Пришлось напомнить себе, что она не станет есть меня, не сможет есть меня.

Антон смотрел материал почти неподвижно, разве что изредка перекатывал в пальцах ручку. Глеб взволнованно ходил из угла в угол, всегда первым замечал неизменный темный плащ, вскрикивал, бросался к экрану.

— Я должен забрать тебя отсюда. — И сжал фигурку в кармане.

К концу второй кассеты он не выдержал:

Инферны никогда не сдаются без борьбы, но Сара была моей первой настоящей любовью. Может быть… Она ударила, словно молния, открытой ладонью по макушке; удар был настолько силен, что возникло ощущение, будто лопнула барабанная перепонка.

— Хватит! Все ясно. Антоха, что думаешь?

Я зашатался, сделал шаг назад. Мир вокруг звенел, новые удары обрушились на живот, вышибая дух. И потом, лежа на полу, чувствовал на груди вес Сары, ее тело, жилистое, словно мешок, битком набитый разъяренными змеями, ее густой запах бил мне в ноздри.

Антон достал из пачки новую сигарету, сунул в рот, но прикуривать не стал. Пожевал фильтр, задумчиво потер рукой подбородок.

Она оттянула мою голову назад, обнажила горло, но потом замерла; в ее странно мерцающих глазах явно отражалось какое-то сражение. Что это было? Любовь ко мне? Или просто проклятие хорошо знакомого лица?

— Вот материальчик был бы, а?

— Кафе на углу Первой авеню и Восьмой стрит, — быстро заговорил я, взывая к воспоминанию о ее любимой пиццерии. — Ванильная водка на скалах. «Вива, Лас-Вегас!» — И, чтобы подчеркнуть последнее, добавил: — Второе имя его матери было Любовь.

— В смысле? А, вот что у тебя на уме! — мгновенно ухватился Глеб за замысел редактора, — спецрепортажик из него сделать! Неплохо. И название — непременно чтоб черными буквами на фоне мигалки или пылающего дома: «Профессия — Очевидец».

При этом втором напоминании об Элвисе Сара зашипела, словно змея, ее руки с длинными хищными когтями потянулись ко мне. Ногти инфернов, точно у трупов, продолжают расти, даже когда вся остальная плоть тает, и ее ногти были такие искривленные, такие черные, как высохшая оболочка жука.

— Интересно, — задумчиво пробормотал Антон, — кто он такой?

Я остановил ее, назвав пароль нашего общего счета в видеомагазине, отбарабанив номер ее сотового телефона и имена золотых рыбок, которых она бросила, когда сбежала. Сара содрогнулась: упоминание о старых, хорошо знакомых вещах, когда-то таких важных, обрушилось на нее, словно удар. Потом она испустила вой, снова оскалилась и вскинула когтистую лапу…

— Да ясно кто! — Глеб рубанул кулаком по ладони. — Энергетический вампир. Стоит, на пострадавших любуется и всякими там отрицательными эмоциями упивается. Или этот… Ну, как его?.. Черный интрасенс.

Я вытащил из кармана фигурку и сунул ей в лицо. Конечно, это был Король, в черном, как на «Возвращении-68», с кожаным браслетом на запястье и четырехдюймовой гитарой. Единственный подарок на память, который я сделал сам себе, украв прямо из-под носа ее соседки по комнате спустя неделю после исчезновения Сары, инстинктивно понимая, что она не вернется. Хотелось сохранить хоть частичку ее.

— Кто-о?

Сара взвыла, сжала пальцы в кулак и ударила меня по груди. Я раскашлялся, глаза наполнились слезами. Однако ее вес внезапно перестал на меня давить. Я перекатился, хватая ртом воздух, и попытался встать на ноги. Когда зрение вернулось ко мне, во всех направлениях вокруг кипел серый мех — крысы, охваченные паникой при виде огорчения своей госпожи.

— Интрасенс, причем черный, — продолжал Глеб, игнорируя насмешку в голосе Антона. — Экстрасенсы кто такие, знаешь? Ну вот. А этот — интрасенс, который свои способности наружу проецирует. А черный интрасенс — это такой злой парень с мощной черной аурой, от который народ кругом мрет, как мухи. Говорят, один такой у Чернобыля жил, на Припяти. Тридцать лет жил — представляешь, какая там аура накопилась! Вот и этот наш… ну, в плаще., куда ни посмотрит, все горит, рушится и умирает.

Она начала спускаться по лестнице, но проклятие уже овладело ее разумом. Напоминания об Элвисе, оставленные мною на ступенях, делали с кое дело — при виде накидки с блестками она дернулась, словно конь, увидевший гремучую змею, и рухнула, проломив хрупкие перила.

Антон только хмыкнул. В свое время Глеб начинал журналистскую карьеру в одной «желтой» газетенке. Из тех, что пишут про конец света в ближайшую субботу, нашествие инопланетян в Подмосковье, кошек-зомби на Арбате и всякую прочую дребедень. Жаргон с того времени он успел сменить, а вот идеи, похоже, еще не все повыветрились из его головы. Прийти с такого рода материалом к шефу… гм… нет, лучше уж сразу ржавой лопатой себе вены повскрывать.

Я подошел к краю балкона и посмотрел вниз. ()на скорчилась на скамье, злобно глядя на меня.

А Глеб продолжал сыпать версиями:

— Ты в порядке, Сара?

— Чего скалишься? Не веришь? Ну, хорошо. Я знаю, ты фантастику любишь. Как тебе такая версия он — наблюдатель от недружественной цивилизации. Подстраивает аварии и катастрофы с теми людьми, которые в будущем смогут им сопротивление оказать. Как Шварценеггер в «Терминаторе». Откуда ты знаешь, может, та женщина из «Шкоды» — мать будущего суперборца за независимость?

Произнесенное имя словно пробудило ее; она побежала по залу ожидания, совершенно бесшумно ступая голыми ногами по спинкам скамеек. Однако на полпути запнулась, заметив очередную бархатно-черную афишу с Королем, и испустила жуткий, скорбный крик, эхом прокатившийся под сводами терминала. Что-то типа той берущей за живое трансформации, когда, скажем, жалкий, заброшенный кот внезапно издает звук, похожий на детский плач.

— Так она же выжила!

— Блин! Промахнулся парень в тот раз, ошибочка вышла…

Крысы со всех сторон бросились ко мне — с целью нападения, подумал я в первое мгновение. Однако они просто пришли в возбуждение и безо всякой цели кружили вокруг моих сапог, а потом исчезали в дырах и дверях офисов.

— Глебушка, — проникновенно сказал Антон, — хватит болтать ерунду! Я знаю: ты в своем «Гласе Универсума» многого понахватался от всяких психов. С тех пор — каша в голове капитальная.

— Ладно, ладно… Каша! А ты-то сам что думаешь?

Я побежал вниз по лестнице, и удерживающие ее металлические болты начали с визгом выдираться из стены. Сара металась от выхода к выходу, жалобно хныча при виде лица Короля. Наконец замерла и снова зашипела на меня.