Вероятнее всего, это было мое подсознание, которое вдруг решило поделиться одной из своих скрытых, как правило, сентенций. И я с удивлением, и крайне напряженно внимая себе, закончила фразу — я простила его предательство. И все, что связано с ним перестало причинять мне боль. Пока он был жив, я грешная, не могла простить. И запретила себе не то, что думать о нем, но и помнить даже, что он существует на земле. Вернее, сделала это, конечно, не я — у меня силенок бы на такой поступок не хватило — а мое подсознание. Этот тип, ну, ты помнишь, психоаналитик, который пытался меня лечить, рассказывал, что существует такое понятие — « вытеснение» Иными словами, все, травмирующие наше сознание воспоминания, вытесняются в подсознание и там закрываются намертво. Вот и Егор подвергнут был вытеснению. Конечно, на все сто процентов это не получилось даже у моего подсознания, но на помощь ему Господь послал тебя. Вдвоем вы почти справились. Ведь, смотри, что получается — я продолжала вслух делать для себя открытия, заодно делясь ими с Мусей — мы вместе: ты, я и мое подсознание, словно бы, сговорившись, играли в игру, по условиям которой, Егор умер. Вспомни сама? Мы ведь, если и вспоминали о нем, то только в прошедшем времени. Если же я пыталась настичь его во времени настоящем, ты удерживала меня из последних сил. И спасибо тебе за это огромное. Но теперь это случилась: он умер по-настоящему и, значит, притворяться больше не надо. Понимаешь? — я задыхалась. Я была почти в восторге от своего открытия. Все становилось на свои места, все обретало завершенность и даже некоторую гармонию.



— Не знаю — тихо ответила Муся. Она, по — прежнему, был угнетена и подавлена, но мои логические построения, похоже, не ее оставили совсем безразличной. По крайней мере, я видела, что она уже начала размышлять в этом же русле, и даже готова вступить в диалог. — Я пока не очень понимаю, вернее, понимать — то я тебя, конечно же понимаю, но не знаю, согласна ли я с этим? Хотя логика, в том, что ты говоришь, безусловно, есть. И настроение теперешнее твое, как ни кощунственно это звучит, мне нравиться. Да, нравиться. Ты сейчас, почти прежняя, если, конечно, сейчас тебя держат не одни только эмоции. Знаешь, так тоже бывает, человек, в состоянии эмоционального волнения, не важно: положительного или отрицательного, способен продуцировать очень правильные идеи, и даже начать их осуществлять, но потом — пых-х! Как воздушный шарик, ушли эмоции — и он сдулся. Не сердись. Я Бога молю, что бы это было не так.

– Я всего лишь мальчик на побегушках, – ответил Джон.

— Да перестань ты! Я тебе верю, кому же мне верить, если не тебе. И точно тебе сказать сейчас не могу: навсегда это во мне, или — на время. Как ты говоришь: на эмоциях.

Ближайшим укромным местом была скамейка в пустынном Музее американской истории на противоположной стороне улицы. Молчаливые охранники не обратили на него никакого внимания, так же, как и немногочисленные посетители музея.

Ответ таможенной службы сенатору Бауману гласил:

— Ладно. Что сейчас об этом? Время покажет. — Мусино оцепенение сползало с нее буквально на глазах, словно морозная корочка в тепле. И только безмерная усталость никуда не уходила, она плескалась в мягких глазах, тянула вниз округлые мягкие плечи, не давала пошевелиться рукам, бессильно упавшим на полные круглые колени — Знаешь что, Мусенька! — решила я, продолжая демонстрировать свое выздоровление, взять инициативу в свои руки, — Давай-ка, допивая свой чай и ступай в ванну. А я пока постелю тебе постель: ты на ногах не держишься. А хочешь, я сейчас пойду приготовлю тебе ванну с хвоей? Или с лавандой? А ты пака допивай чай.


«…на ваш запрос, исследование всех записей инспекции таможенной службы показывает, что нашими инспекторами зарегистрирована только одна международная грузоперевозка „Имекс, инк.“ за последние шесть месяцев – седьмого декабря прошлого года, из Балтиморского порта. Наши портовые службы изучили документацию, сопровождавшую перевозку материалов, за экспортом которых должен осуществляться контроль, отправленных от имени „Имекс, инк.“ и предназначавшихся Кувейтской военно-технической корпорации. Материалы были отправлены приписанным к Панамскому порту судном „La Espera“ с перегрузкой в Порт-Саиде, Египет. Форма ДСП-9 на груз службы контроля безопасности торговли при государственном департаменте и в точке выгрузки, а также расписка/подтверждение доставки груза, выданная американским посольством, были проверены и признаны удовлетворяющими всем требованиям. Было сочтено возможным не производить детального досмотра груза, особенно учитывая постоянную нехватку персонала, вызванную непрерывным сокращением финансирования.»


— Погоди. Сейчас я сама все сделаю. Но сначала я тоже должна сказать тебе кое-что. Дело в том, что я знала, что эта новая пассия Егора работает у него на фирме, и вообще кое-что про нее знала.

— Откуда?

Копии ДСП-9 службы контроля безопасности торговли не прилагалось, но прилагалась копия состоящего из двух предложений письма из американского посольства в Египте. В письме лишь говорилось, что посольство в курсе того, что груз будет переправлен из Египта в Кувейт, и не имеет возражений. Содержание груза точно не известно. Письмо подписал консул посольства: Мартин Синклер.

Тот самый, что звонил Фрэнку по телефону девять дней назад. Джон воспользовался телефоном-автоматом на стене музея. В информационной системе государственного департамента подтвердили, что в их штате состоит Мартин Синклер, и дали его вашингтонский номер телефона.

— Наводила справки. В первое время, когда ты была особенно тяжелая ( сама того не замечая, Муся употребила применительно ко мне определение, которое используют обычно медики относительно своих больных. Что ж, по сути, для нее это, видимо, так и было ), я надеялась, что Егор одумается, что это с ним просто так, порыв, увлечение. Пройдет, и он одумается. Я же видела раньше, как вы были привязаны друг к другу. Я не верила, что можно вот так, в одночасье… В общем, я сама делала то, от чего так отговаривала тебя. Но мне казалось, что если это делаю я, — то это никак не задевает твою гордость, и самолюбие твое не страдает.

– Офис помощника госсекретаря Виктора Мартинеса, – ответил на его звонок женский голос.

Мало ли что вздумала я? В конце концов, ты же знаешь, как все меня воспринимают: вечная нянька и жилетка для слез. В общем, мне было сподручнее. Я тогда говорила и с Геной Морозовым и с Леней Красницким — они только разводили руками. Эта женщина, она немногим моложе тебя, но совершенно обычная, не красавица, не урод — нормальная среднестатистическая девица. Взяли ее на фирму не так давно, в отдел рекламы. Что-то она там делала, какие-то ролики, интервью Егора, статьи организовывала в прессе.

– Маленький вопрос, – сказал Джон Лэнг. – У меня есть некий документ, предназначенный Мартину Синклеру, а я не знаю его точного служебного адреса.

Собственно, ты лучше меня знаешь, чем занимаются в отделе рекламы. А потом она предложила Егору какой-то проект, связанный с политикой. Что-то такое относительно его продвижения то ли в Думу, то ли еще куда. Я не очень в этом разбираюсь, да никто собственно ничего толком и не знал. В общем, Егор за этот проект ухватился, она стала часами просиживать у него в кабинете, они куда-то уезжали на целый день, приходили какие-то люди. Егор даже распорядился выделить отдельные помещения в офисе для них. Молодые ребята, между прочим, психологи, имиджмейкеры или как там это называется?

— «Пиар» это называется, от английского \"public relation \" — публичные отношения, связи, политическая реклама, иными словами.

– Ничего удивительного, – сказала она. – Он перевелся обратно в Вашингтон настолько быстро, что его дело еще не догнало его.

— Да, именно так. Словом эта бригада обосновалась в офисе, вела себя вызывающе, всем хамила. Егор с девицей постоянно пребывал на каких-то обедах, ужинах с каким-то политиками Потом, он начал откровенно выживать ребят. Я имею в виду Гену и Леню. Потом и вовсе начались страшные вещи, но о них ты уже знаешь. Никто ничего не сумел доказать, я имею в виду гибель Морозова. Вроде какие-то неполадки с двигателем, была экспертиза. Леня решил не дожидаться чего — то похожего: увез семью, сам ушел из фирмы. Егор все больше завязал в политике, но дела у фирмы, как ни странно шли в гору, потом…

Она назвала ему номер кабинета на втором этаже госдепартамента.

— Ты забыла один немаловажный этап?

Еще один четвертак помог Джону связаться со знакомым, который работал в госдепартаменте. Джон сказал, что собирается нагрянуть к нему, и попросил заказать пропуск. Тот был озадачен, но согласился: в конце концов, Джон был частью большого «мы».

— Какой? — в усталых, а теперь еще и виноватых глазах Муси испуганной пташкой вспорхнула тревога — Ты перечисляешь все то, что происходило с Егором, так?

— Да, из того, что мне рассказывали общие знакомые… А что?

«Ты слишком занят, чтобы беспокоиться из-за того, что я так и не появился у тебя. Слишком занят, чтобы выяснять у охранников, входил ли я вообще в здание. А в службе безопасности зарегистрируют, что я приходил к тебе, а не к Мартину Синклеру», – подумал Джон.

— Ты пропустила один этап.

— Господи! Да какой, что же ты меня мучаешь? — в голосе Муси было столько неподдельного отчаяния, что я устыдилась — Какой?! Какой?! Подруга, называется: он меня бросил, аккуарт между появлением пиарщиков и взрывом Морозова — Ну да… — растерянность Муси была какой-то совсем жалкой, и я уже почти презирала себя за глупую выходку.

Здание государственного департамента было выстроено на несколько десятков лет позже, чем громадное, занимавшее целый квартал здание таможни. Госдеп сохранил в своем облике стиль пятидесятых: путаница перегородок, гладкий бетон и литой металл, неоткрывающиеся стеклянные окна с опущенными зелеными венецианскими жалюзи; низкие белые звукоизолирующие потолки в покрытых кафелем коридорах, помеченных желтыми, серыми и синими полосами на стенах; двери из светлого дерева.

— Ну все, все, прости меня, гадкую свинью. Это я так, от обилия неожиданной информации — Да не за что мне тебя прощать. Ты права… Я, наверное, так вдруг вываливаю тебе на голову все это — Нет, нет, уже все в порядке, вываливай, пожалуйста, дальше…

Сотрудников, попадавшихся ему навстречу в коридорах, переполняло ощущение собственной значительности, они всем своим видом стремились продемонстрировать занятость; большинство – в костюмах или рубашках, галстуках и подтяжках. Джон мимоходом заметил, как один мужчина передавал другому какой-то документ со словами: «Это должно их расшевелить». Оба мужчины улыбнулись. В одном из коридоров Джон уловил запах попкорна. Он насчитал около десятка женщин, попавшихся навстречу. Почти все они были в деловых костюмах, коричневых или черных, с тщательно причесанными волосами.

— Да, собственно, уже и все. Все, что я знаю Я ведь только сначала общалась с ребятами с фирмы, пока надеялась… А потом, мне просто не хотелось уже ничего этого знать, так было обидно…

У входа в офис заместителя госсекретаря по сельскохозяйственному развитию, проблемам засухи и помощи голодающим Виктора Мартинеса Джон столкнулся с двумя мужчинами лет пятидесяти, выходившими из дверей. Один из них говорил другому: «Отлично, я определенно удовлетворен этим. Я просто представить себе не могу твое лицо во время дачи показаний».



В это я верила охотно. Факт, что Муся срослась со мной, как сиамский близнец, в который раз получил блестящее подтверждение. Ей было обидно. Ей!

Секретарша в приемной указала на ближайшую дверь и потянулась к телефону, но Джон попросил ее не беспокоиться, потому что его старый друг Мартин ждет его.

Джон легонько постучал в дверь кабинета – больше для секретарши в приемной, чем для того, кто сидел внутри. Джон уже повернул ручку двери, когда из-за двери раздалось:

И она совершенно искренне произнесла эту фразу и совершенно бессознательно, не добавив естественное — « за тебя» Это было для Муси одно и то же: я и она.

– Входите.



– Мартин Синклер? – поинтересовался Джон, войдя и закрыв за собой дверь.

Этот вечер, как ни странно, завершился совершенно так же как сотни других на протяжении последних шести месяцев: Муся уложила меня в постель, предварительно напоив настоем валерианы, совсем по-матерински поцеловала в лоб, погладив невесомой пухлой рукой по волосам.

– Да. Вы с бумагами от домовладельца?

Мартин Синклер оказался тридцатилетним мужчиной с русыми волосами. На нем была белая рубашка, галстук в полоску. На носу очки в черепаховой оправе.

— Спокойной ночи — сказала мне она прежним: ровным и ласковым голосом, источающим спокойствие и сон лучше всякой настойки — Спокойной ночи. Мусенька. Завтра у нас начнется совсем другая жизнь, новая.

– Нет. – Джон помахал своим удостоверением. – Я из ЦРУ.

— Конечно. — прошелестела Муся, и только скрипнувшая дверь известила меня о том, что ее уже нет в комнате: шагов я не услышала — Муся всегда и везде передвигалась бесшумно.

Синклер бросил на него испуганный взгляд. Прошептал сдавленным голосом:



– Оставьте меня в покое!

Я засыпала почти счастливою, не ведая о том, что слова мои окажутся пророческими, и уже сейчас, в синих сумерках позднего зимнего рассвета караулит меня другая жизнь, действительно — совершенно новая.

В офисе лежала гора нераспакованных коробок. Одна полка была забита отчетами, на другой же стояла лишь выцветшая черно-белая фотография, запечатлевшая команду из шести человек на ялике во время университетских гонок. Фотография белокурой жены, держащей на руках улыбающуюся маленькую девочку, висела на стене.

Но, Боже Всемогущий! — один ты, наверное, знал в эти минуты, каким кошмаром обернется она для меня.

– Я здесь не для того, чтобы доставлять вам неприятности, – сказал Джон.

– Придумай что-нибудь получше.



– Вы…

Утро ворвалось в наш тихий дом тревожным телефонным звонком.

– Всем известно, кто я.

Собственно, ничего тревожного в самом факте звонка не было: Мусе часто звонили из клиники в самое неподходящее время суток.

– Вы были консулом по политическим вопросам при посольстве в Египте.

Но обе мы накануне как-то очень уверенно настроились на новую жизнь, которая включала в себя и отпуск, вроде бы предоставленный Мусе.

– В Каире не меньше полудюжины политических консулов.

Джон нахмурился:

Потому ранний звонок принес в дом тревогу.

– Вы один из нас?

Звонили из клиники, и просили Мусю все же приехать и поработать еще несколько дней: не все клиенты, прооперированные покойным Игорем, были выписаны: они хотели видеть подле себя Мусю. Ничего странного в этом желании не было, более того — такой поворот событий вполне можно было предвидеть.

Муся, быстро собравшись и едва махнув мне рукой с порога, умчалась в клинику. Глаза у нее при этом были виноватые.

Офицеры разведки ЦРУ часто работали под крышей госдепа.

Все вроде бы встало на свои места.

– Нет, чтоб я сдох.

Ничего пугающего не принес с собой ранний телефонный звонок, Муся привычно рано понеслась лелеять своих пациентов, но в квартире все равно прочно поселилась тревога.

Я ощущала ее присутствие, как чуют опасную близость противника звери.

– Вы подписали расписку/подтверждение…

Очевидно, во мне проснулось то самое шестое чувство, о котором много говорят, но никто толком не знает, что это такое.

– Я подписывал кучу писем, это была моя работа.

Мне стало вдруг боязно и неуютно в моей старой, обжитой, ухоженной и теплой квартире, словно в ее углах, знакомых до мельчайшей пылинки, поселилась невидимая, неслышимая и неосязаемая угроза.

– …для компании, называвшейся «Имекс», относительно…

– Что это? Какая-то проверка?

На улице только-только разгуливался серый зимний день, небо было каким-то грязно-белым, низким. Оно практически распласталось грязными клочьями на таких же грязных и унылых крышах домов.

Снег лежал рыхлыми сугробами, и там, где он уже растаял или был растоптан тысячами ног — проступали на свет Божий островки мокрого растрескавшегося за зиму асфальта, покрытого холодной бурой кашицей грязи вперемешку с остатками снега.

– Что?

Словом, на улице не было ничего привлекательного.

– Идите к черту. Все вы.

Но, тем не менее, пошатавшись, некоторое время по квартире, и решив, что внезапный мой психоз, воплотившийся в приступе беспричинного страха, замкнутый в четырех стенах, может развиться, черт знает, до каких пределов, я все же решила выйти в этот неуютный февральский день. Пройтись по серым промозглым улицам, заглянуть в магазины, и может отвлечься какой — ни — будь незатейливой покупкой.

– Все, что я хочу знать, это…

Улица была многолика, но людской поток не нес в себе ни добра, ни даже просто сердечности.

Напротив, это был сгусток злой, целенаправленной энергии, замешанной на агрессии и твердой решимости для достижения своей цели снести любые преграды на пути, двинуть ближнего локтем под ребро, а то и вовсе короткой подсечкой швырнуть его на землю, прямо в грязную снежную кашу.

Выражение страдания сменило на лице Синклера исчезнувшую улыбку.

Таким было суммарное настроение людей, вмиг взявших меня в плотное кольцо. И не мне было винить их за это, ибо, двигаясь своим железным маршем, безжалостно втаптывая в холодную грязь упавших, они пытались всего — на всего выжить. Такая нынче была жизнь.

– Чем меньше знаешь, тем дольше проживешь, – заметил он.

Однако некоторое время я тупо двигалась в этом чуждом потоке, заряжаясь его злой упрямой энергией, так же, как и все вокруг, при случае, задевая плечами прохожих, не извиняясь, но и не ожидая извинений.

– Я больше беспокоюсь за вас, чем за себя.

В конце концов, мне это надоело, я устала и замерзла, а злая энергия улицы не пошла мне впрок. Напротив — к острому чувству тревоги, так и не покинувшему меня в толпе, добавилось ощущение собственного бессилия и одиночества.

– Правильно. Вы и тот, другой парень.

– Фрэнк Мэтьюс.

Более того, улица начала тревожить и волновать меня, почти так же как пустая квартира, чужими пугающими шагами за спиной, холодным взглядом незнакомых глаз, царапнувшим по лицу, визгливым скрипом тормозов машины, ринувшейся к тротуару, именно в том месте, где в эту секунду находилась я.

– И я сказал ему то же самое, что сейчас повторяю вам: ничего.

Кто-то, опасный и очень острожный, следовал за мной, ловко растворяясь в толпе и используя ее, как удобное прикрытие. Кто-то, явно желающий мне зла и таящий уже в самом существовании своем серьезную угрозу всей моей жизни.

– Он мертв.

Таков оказался неожиданный итог прогулки, и, чувствуя, что совладать с приступом беспричинного страха, обретающим новую силу, мне не удается, я решительно свернула в первую же ярко освещенную дверь небольшого магазина.

Синклер сжался на своем стуле:

Здесь было тепло, светло, и в воздухе струился тонкий приятный аромат.

– Это меня не касается.

Магазинчик был хоть и маленький, но явно претендовал на то, чтобы именоваться «бутиком» средней руки и, похоже, имел для того все основания.

– Зато касается меня. Клиф Джонсон, президент той компании, с бумагами которой вы имели дело, мертв тоже.

Синклер пробормотал дрожащим голосом:

Любезная девушка, словно и не подозревающая о существовании за стеклянными витринами, хмурой озлобленной толпы, одарила меня отнюдь не дежурной улыбкой и поинтересовалась: может ли быть мне полезной?

– Столько смертей в этом мире.

Я сразу же и с удовольствием приняла ее приветствие, и ее улыбку, заслонившись ими, как щитом от опасной улицы. Но от помощи временно отказалась, предпочитая самостоятельно, не спеша перебрать одежду, развешанную на красивых хромированных кронштейнах вдоль стен. Девушка согласно кивнула головой и отступила куда-то в недра своего душистого царства, оставляя меня наедине с великим множеством нарядов, притягивающих как магнит.

– Суровая необходимость диктует…

– Не слишком ли поздно для суровой необходимости?

Про взрослых мужчин, коллекционирующих настоящее оружие или игрушечные танки, рискующих жизнью на крутых поворотах всевозможных ралли часто говорят, что в детстве они не «доиграли в солдатики».

– Нет.

Однако, никто почему-то доселе не посвятил даже нескольких слов, не говоря уже о специальном определении, женщинам, которые в детстве, а вернее в юности \"не донаряжлись. \"

– Уверен, что да. Скажи своим хозяевам, я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. Пожалуйста. Мне на вас наплевать. Поэтому скажу одно: катитесь вы к дьяволу. До сих пор я оставался самим собой, и я не хочу изменять своим принципам. Имею я на это право?

Между тем, этот синдром в наши дни проявился особенно ярко и рельефно.

– Вы поступаете неразумно.

Мартин Синклер бросил свои очки на стол, встал.

И огромное количество вполне успешных и даже более того, дам, демонстрируют его потрясающе одинаково, как механически куклы, изготовленные на одном конвейере, одной и той же игрушечной фабрики, говорят « ма-ма»

– Если у вас есть какое-нибудь дело к заместителю госсекретаря, то встретимся в его кабинете. Если вы здесь с какой-либо другой целью, то вы зря теряете свое время. Не каждый может позволить себе такую роскошь.

Я тоже принадлежу к их числу.

Синклер вышел из своего кабинета.

Через две минуты Джон покинул здание госдепа. Он поймал такси у подъезда, назвал адрес джаз-бара на окраине Джорджтауна.

Суть этого весьма примечательного синдрома заключается в том, что юность большинства наших женщин, из тех, кто сегодня достиг приличных высот на общественной лестнице, и в материальном плане может позволить себе достаточно многое, пришлась на период острого и по сути хронического дефицита мало — мальски приличной одежды.

В такси было сухо и тепло. На водителе были тонкая рубашка, вязаная шапочка и шерстяное кашне. У него были темно-коричневая кожа и густые волосы. На глазах, несмотря на сумрачное небо, черные пластмассовые солнцезащитные очки.

То, что продавалось в магазинах носить было категорически невозможно, ибо самая привлекательная женщина, рискнувшая облачиться в эти тряпки, немедленно, как в страшной сказке превращалась в отвратительную бесформенную корягу неопределенного серого цвета.

– Сегодня утром было прохладно, – заметил водитель. – Сейчас, правда, немного потеплело.

То, что носить было можно и хотелось, было почти недоступно, потому что купить эту одежду можно было только « с рук» за безумные, по тем временам, деньги. Безумными деньгами, естественно, большинство юных женщин, населявших империю, не располагало.

– Откуда ты? – спросил Джон.

Конечно, проблему решать пытались: шили сами по выкройкам из журналов \"

– Пакистан, сэр.

– Из какой местности в Пакистане?

Работница \" и « Крестьянка», перешивали из старых маминых, а случалось — и бабушкиных платьев. Кстати, все уважающие себя женские издания тех лет обязательно публиковали подробные инструкции как из бабушкиной шали сшить вечернее платье в фольклорном стиле, а из форменной военной рубашки — модное платье « сафари».

– Лахор.

Картинка железнодорожного вокзала в Лахоре всплыла у Джона в памяти: пыль, женщины, орущие на детей, солдаты с винтовками наперевес и без тени улыбки на лице.

Конечно, копили деньги и пускались во все тяжкие, что бы купить у спекулянтов, которых в столицах именовали фарцовщиками.

Когда такси остановилось и Джон облокотился на переднее сиденье, чтобы заплатить, он заметил, что нога водителя на педали газа была босой.

Еще был «комиссионки» — магазины, в которые счастливые обладательницы импортного ширпотреба иногда, с барского плеча сбрасывали слегка поношенные, но вполне еще модные вещицы. То была счастливая пора для продавщиц комиссионных магазинов. Знакомством с ними гордились больше, чему дружбой с принцессами крови, тем паче, что последних живьем никто в глаза не видел.

В джаз-баре он заказал чизбургер. Следовало немного подкрепиться – это не помешает работе мозга. Завернув за угол, он обнаружил платный телефон.

Набрал вирджинский номер, который он помнил наизусть.

Боже мой, какими жалкими и смешными теперь кажутся нам, сорокалетним, легко забегающим на Rue Cambon в Париже, чтобы за полчаса до отлета самолета обновить свой гардероб парой костюмов от «CHANEL», или придирчиво перебирающим костюмы от \" VALENTINO \" в Петровском пассаже родной столицы, да и тем, даже, кто подолгу роется на вещевых развалах у стадиона «Динамо», те двадцатилетней давности потуги хоть немного походить на женщин.

Раздался гудок. Второй. Третий, Щелчок.

Мы еще никак не можем поверить, что больше нет необходимости капать в перламутровый лак родного советского производства фиолетовые чернила, чтобы ногти приобрели модный сиреневый оттенок, и до посинения пропитывать марганцовкой белый деревенский полушубок, чтобы получить в итоге почти натуральную дубленку.

Молчание.

Но маятник качнулся в другую сторону.

Слабое дыхание человека, который выдвинул ящик стола, прижал трубку к уху и ждал. Терпеливо ждал.

– Вы поняли, кто это? – наконец спросил Джон.

И рядом с мальчиками, не доигравшими в солдатики, появились не донаряжавшиеся девочки.

Они оптом скупают костюмы прямо с парижских подиумов, доводя до помешательства модных кутюрье и пожилых европейских матрон.

– Да, – ответил Харлан Гласс.

– Нам надо поговорить.

Они толкают к кассе тяжело груженые пестрыми тряпками тележки на распродажах в дешевых супермаркетах, и до хрипоты торгуются с турецкими лавочниками под сенью знаменитого стамбульского базара.

– Ты в порядке?

Дело не в цене, и не в качестве, дело здесь исключительно в количестве.

– Сегодня с утра у меня была температура.

Они наряжаются.

– У тебя до сих пор жар?

– Нет. Я принял очень хорошие меры предосторожности.

Каждая сообразно собственному достатку, уму и вкусу.

– Я не люблю телефоны, – сказал Гласс.

Но при этом ни одна их них не может остановиться.

Они договорились встретиться в театре мертвых.

Пусть дверцы шифоньеров в скромных московских квартирах уже не выдерживают напора изнутри, пусть гардеробные комнаты постепенно становятся самыми большими комнатами на роскошных подмосковных виллах — этот процесс бесконечен. Ибо маятник далеко качнулся в противоположную сторону: теперь девочки наряжаются.

Справедливости ради все же замечу, что даже у самых злобных моих недоброжелателей, язык не повернется назвать меня «тряпичницей» или « рабой вещей». Отнюдь. В моей иерархии ценностей наряды занимают далеко не первое место.

Глава 23

А тот самый костюм от \"CHANEL \", из — за которого я чуть не опоздала на самолет в Париже, до сих пор висит на вешалке, украшенный изящными этикетками и бирками со знаменитым перекрестьем двух \"С\" — знаком великой женщины — Коко. Я так не разу и не надевала его, просто не представилось случая. Таких вещей в моем шкафу много: в обыденной жизни я вполне довольствуюсь джинсами и уютным свитером. Это так.

Они описали большой круг, прогуливаясь мерным шагом среди гладких белых камней. Холодный ветер шелестел между колоннами. Ряды каменных скамеек были пусты. Никто не выступал с каменной пещеры сцены. Над ними висело безмолвное свинцовое небо.

Новая одежда мне не нужна, и не потребуется, как минимум, ближайшие лет пять, да и деньгами на покупку ее я сейчас не располагаю, но…

– Все плохо, – рассказывал Джон Глассу. – На первый взгляд все правдиво, логично. Безопасно. Но истина прячется где-то глубоко подо всем этим.

Но глаза и руки мои заняты восхитительным ни с чем не сравнимым занятием — выбором новой одежды, и даже недавняя тревога, и страхи отступили перед этим священнодействием.

– По-видимому, ты прав, – согласился Гласс.

Возможно это стыдно, но я признаюсь откровенно: я из тех, из «недонаряжавшихся».

– И ощущение такое, как будто весь мир вокруг меня то ли сошел с ума, то ли лжет.

– Да, весь мир против нас, – вздохнул Гласс.

Словом, через полчаса блуждания по закоулкам магазина, который оказался, не так уж и мал, я, наконец, проследовала в примерочную кабинку в сопровождении милой девушки, согревшей меня своей улыбкой. Теперь она несет за мной целый ворох одежды, которую я намериваюсь перемерить, и, возможно, приобрести, хотя делать это из соображений экономии категорически не следует. Однако я скороговоркой бормочу про себя что-то в том духе, что денег на всю оставшуюся жизнь все равно не хватит, во имя чего же тогда лишать себя радости?

Сквозь колонны были видны голые деревья, лужайки с бурым после зимы дерном и море белых каменных плит.

И приступаю…

Мемориальный амфитеатр Арлингтонского кладбища расположился на холме, над могилами президентов и нищих. Пройдет всего несколько недель, и весна привлечет на эти акры могил, тянущиеся вдоль реки, множество людей из Вашингтона и окрестностей. Однако в этот мартовский день, кроме солдат почетного караула, одетых в парадную форму, с примкнутыми к винтовкам штыками, мерно шагающих и щелкающих каблуками, только Джон и Харлан Гласс прогуливались наедине с мертвыми.

Блаженство мое длится уже минут сорок, изредка прерываемое деликатным вторжением милой девушки, появляющейся для того, чтобы что-то забрать, а что-то принести.

– Сильно перепугался этот Мартин Синклер? – поинтересовался Гласс.

Я слегка разочарована, но и рада одновременно: привлекательные с виду вещи на мне оказываются не столь привлекательными, и я без сожаления говорю им, себе и милой барышне: « нет», избавляясь от очередной партии нарядов.

– Настолько, что всячески старался уйти от любых вопросов, – ответил Джон.

– Возможно, это пройдет.

«Похоже, бюджет мой сегодня имеет все шансы сохранить свою неприкосновенность» — думаю я с приятной легкостью.

– Может быть. Он просто трясся.

Удовольствие все равно получено. Вот только слегка неудобно перед симпатичной продавщицей…

– До тех пор, пока мы не найдем способа заставить его страх работать на нас, не следует предпринимать никаких шагов, чтобы не сломать его.

И словно откликаясь на мои мысли она тихонько скребется в стеклянную дверь кабинки — Вот, взгляните на это платье. Я совершенно забыл о нем. Оно единственное, и его забирали у нас для съемки рекламы. По-моему, вам очень пойдет. Это Ан Демелемейстер — очень модный сейчас дизайнер и очень стильный…

– Я мог…

– Ты мог вызвать у него негативное отношение к нам. – Гласс покачал головой. – С этой минуты оставь его в покое. Мы пустим его в дело, когда придет время. Скоро, но не сейчас.

Я знаю, кто такая Ан Демелемейстер. Рискну даже предположить, что мне это имя было известно, задолго до того, как о нем узнала милая девочкапродавец.

В своем нейлоновом дождевике Джон порядком продрог. Гласс заметил, что ему холодно:

В прошлой своей жизни, случайно, в Париже я попала на ее показ, и с тех пор люблю эту немного странную, загадочную женщину, словно пытающуюся сказать что-то очень важное, но не находящую слов.

– Договорились?

И только в легких штрихах, тонких летящих линиях и прозрачном вихре крохотных кусочков ткани угадывается слабый намек, легкий обриз ускользающей мысли.

– Управление стало для меня ночным кошмаром. Фрэнк натолкнулся на что-то. Что-то, что заставило его… Он погиб, затеяв частное расследование.

– Но с какой целью?

Но дело сейчас даже не в этом.

– Цель – это то, ради чего он жил. Разведывательные данные. Правда.

Я вижу платье.

– Если бы еще знать, насколько далеко ему удалось продвинуться?

Оно очень простое и очень странное. Из тонкого струящегося до пола шелка. То ли изысканный вечерний туалет, то ли одеяние жрицы какого-то таинственного ордена, то ли черная, вдовья ночная сорочка. Целомудренно закрыта грудь, только маленький треугольник слегка приоткрывает шею, но и его стягивают узкие ленточки-завязки, фигура скрывается полностью в волнах легко матово поблескивающего шелка. И даже рукам не позволено явиться миру: рукава платья на несколько сантиметров длиннее, чем следовало бы, они полностью скрывают ладони, оставляя лишь кончики пальцев, словно нерадивая портниха ошиблась, выполняя заказ или заказчик отчего-то пожелал скрыть от мира свои руки.

– Когда его на первый взгляд самые безобидные запросы бесследно исчезли в Лэнгли, какое доверие он мог испытывать к системе, допустившей эти исчезновения? Какие были у вас основания претендовать на его доверие? Фрэнк не мог доверять даже мне, – продолжил Джон. – А ведь мы были партнерами. Одна из основных заповедей шпиона: твой самый большой враг и наиболее вероятный предатель – человек, который ближе всего к тебе. Он хотел обезопасить себя, свое расследование. Но, как видим, эта предосторожность не помогла. Среди прочего мне удалось выяснить, что он сделал фиктивный запрос от имени сенатора Баумана, чтобы открыть официальные двери.

Да, это вне всякого сомнения Ан Демелемейстер. Я узнаю ее загадочные символы и малопонятные намеки.

– Глупец! Он мог погореть на этом – его могли привлечь за мошенничество, или подлог, или злоупотребление служебным положением.

Все странно, но все магически притягивает к себе и хочется немедленно ощутить легкий шелк, струящийся вдоль тела, и, продолжая странную игру кутюрье, втянуть голову в плечи, чтобы руки совсем скрылись из виду: так иногда делают маленькие дети, когда стесняются или кокетничают с вами.

– Фрэнк был отнюдь не дурак, – заметил Джон. – Он наверняка отлично понимал, чем рискует, и все рассчитал. Он сделал ставку, во-первых, на чехарду, царящую в делах Баумана из-за того, что он то и дело меняет своих помощников, а во-вторых, на всем известную репутацию чокнутого, заслуженную сенатором. Бауман был самым подходящим кандидатом. И Фрэнк решился действовать через его голову. Полагаю, он все же намеревался рискнуть и попросить меня о помощи, но… не успел.

Я уже знаю, что куплю это платье, хотя совершенно очевидно, что носить его буду только дома. Нужно быть очень смелой или очень стильной женщиной, чтобы появиться в нем на публике: я, увы, не принадлежу ни к первой, ни ко второй категории.

– И все, что он нам оставил, это Мартин Синклер, «контролировавший» грузоперевозки в Кувейт через Египет. Да еще этот мертвый парень Клиф Джонсон. – Гласс нахмурился. – Невозможно проанализировать данные вне контекста. А теперь все папки с документами Фрэнка находятся у Корна.

Да и нет ее у меня, этой самой публики. То есть нет публичных мест, в которых я могла бы появиться в платье от Ан Демелемейстер.

– Думаю, Корну было что-то известно еще до смерти Фрэнка, – заметил Джон. – Корн – бывший сотрудник разведки. Фрэнк дернул за цепочку с таможней, и таможня, и разведка – обе являются частью министерства финансов. Кто-то из министерства финансов, возможно, стукнул Корну. Они вряд ли посвятили его во все, но могли прозрачно намекнуть, стараясь прикрыть свой промах. Достаточно, чтобы возбудить его подозрения относительно Фрэнка – и меня, как его напарника, достаточно, чтобы он решил, что мы занимаемся расследованием, не связанным с нашей работой на Капитолийском холме.

– Хитро, – сказал Гласс.

Но платье я куплю. Хотя стоит оно, видимо, недешево. Возможно, ровно столько, сколько осталось у меня в кошельке на всю оставшуюся жизнь.

– До сих пор дураков не было.

Впрочем, все это уже не имеет значения.

Под ногами Джона был твердый и холодный мрамор.

Потому, что милая девушка торжественно ведет меня к кассе, и платье у меня в руках.

– Фрэнк не представлял себе, что дело, в которое он влез, окажется столь серьезным, – сказал Гласс. – Не предполагал, что они зайдут так далеко, что не остановятся даже перед убийством, чтобы замести следы.

С другой стороны амфитеатра, от могилы Неизвестного солдата, раздался звук горна.

И если даже сейчас выяснится, что всех моих денег не хватает на покупку, я стану немедленно, прямо из магазина звонить Мусе, и она наверняка наберет недостающую сумму в своей модной клинике и примчится с деньгами на такси. Потом она будет бранить меня и одновременно восторгаться платьем, потом я буду мучительно размышлять, где взять денег на жизнь, чтобы не сидеть на шее у Муси, но все это будет потом.

– Вы верите мне теперь? – спросил Джон. – Верите, что Фрэнк был убит?

Сейчас я покупаю себе платье.

– Одной только веры недостаточно, – ответил Гласс.

Некоторое время они шли молча.

Моих денег, к счастью, хватает на покупку, и теперь я жду пока милая девушка и не менее симпатичная женщина — кассир все оформят должным образом, как в настоящем, серьезном «бутике».

– Фрэнк, должно быть, раздобыл что-то действительно существенное, что заставило их убить его, – сказал Джон.

— Замечательное платье. — Говорит кассирша, что-то переписывая с этикетки в тетрадку — Вы знаете, оно даже в рекламе, в журнале… Лиля вам не говорила? Сейчас найду… — женщина отрывается от своих записей и берет с полки несколько толстых глянцевых журналов, из тех, на которые установлено было табу в нашем с Мусей доме. Журналы могли напомнить мне о моей прошлой жизни, потому что по существу эти журналы и были посвящены моей прошлой жизни. Но теперь все табу сняты, ибо с сегодняшнего дня мы с Мусей начали новую жизнь — и я жадно приникаю к журналам — Сейчас, сейчас — бормочет кассирша, перелистывая пестрые страницы, — где-то здесь. Совершенно точно, мы еще сравнивали все детали — оно. Вот! — восклицает она наконец радостно и пододвигает ко мне журнал.

– Вряд ли, но, должно быть, он подошел близко. Поэтому они убили его. Сможешь разыскать все следы, которые он оставил?

Сомнений нет: это мое платье.

– Вы можете мне помочь? – спросил Джон. – Проверить документы, компьютер…

Но картина, а вернее фотография на глянцевой странице журнала, заставляет мое сердце вздрогнуть, затрепетать, и, оборвавшись с какой-то невидимой нити, покатиться вниз, сквозь гулкую пустоту вмиг похолодевшего тела.

На фотографии, черно — белой, и от того еще более убедительной и жуткой, запечатлено бескрайнее свежевспаханное поле.

Черное.

– Нет. Даже если бы не существовало сотен глаз, наблюдающих за каждым моим движением, даже если бы мы могли доверять нашему собственному управлению… есть смысл продолжать действовать так же, Как действовал Фрэнк. С одним существенным отличием: ты будешь действовать не в одиночку.

Собственно, фото, как бы составлено из двух отдельных обрывков черной и белой бумаги.

– Везде, куда бы я ни пошел, – сказал Джон, – я иду вслед за кем-то или кто-то идет вслед за мной.

– Отдел безопасности Корна? – спросил Гласс. – Или…

Черное — поле.

– Или. Хотя, возможно, это Корн, возможно, он тоже не ангел.

Белое — небо, примыкающее к нему по лини горизонта.

Гласс нахмурился, продолжая размеренно вышагивать.

Но это, разумеется, не главное, ибо два совершенно независимых и даже чуждых друг другу обрывка бумаги соединены, словно прошиты намертво двумя вертикальными фигурами, вырастающими из черной плоти земли и устремленными в белую бесконечность неба.

– Этот детектив, Гринэ, формально может потребовать допросить тебя в связи со смертью Фрэнка.

Одна из этих фигур женщина, облаченная в мое платье.

– Я думал…

Она высока и очень худа, худоба ее кажется болезненной и почти смертельной, черный шелк платья струится вдоль ее плоской фигуры, как саван.

– Что мы заставим его прекратить дело? Служба главного адвоката пытается сделать это, однако… причиной для этого может стать лишь какой-нибудь грубый промах, допущенный полицией. Не хотелось бы, чтобы это дело попало в прессу, которая примется клеймить нас и позволит убийце Фрэнка замести следы и исчезнуть. Избегай этого… детектива Гринэ.

Волосы женщины распущены. Очень длинные прямые волосы, практически сливающиеся с черным шелком платья. Красивое тонкое лицо не выражает ничего, словно душа, и вправду, покинула ее изможденное тело, и только глаза остались открытыми. Большие и очень светлые, они смотрят прямо на меня, внимательно и серьезно. Ноги женщины, едва выглядывающие из — под широкого подола, босы. Двумя белыми пятнами они выделяются на черном полотнище земли Вторая фигура, устремленная ввысь — крест. Простой деревянный крест, сколоченные их двух неотесанных балок. На белом фоне неба балки кажутся совсем черными.

– Поверьте, я стараюсь.

Женщина и крест вонзаются в белую плоскость небес параллельно друг другу и примерно на одном уровне: рост женщины почти такой же, что и высота креста.

– Теперь плохие новости: Корн затребовал все материалы на тебя из отдела кадров, из оперативного отдела и из управления главного инспектора. Как необработанные данные, так и готовые доклады. Расследование в Гонконге.

Однако отчего-то возникает ощущение, что крест довольно высок, много выше человеческого роста и, значит, женщина тоже неестественно высока.

Они прошли десяток шагов молча. Джон смотрел на могилы.

Этот странный портрет дополняет еще одна жуткая деталь, которую замечаешь не сразу, ибо в глаза бросается контраст белого и черного пространств и черные фигуры на белом фоне, связующие воедино две противоположности.

– В этих документах нет ничего такого, чего я мог бы стыдиться.

– Определенно ничего порочащего. – Гласс добавил: – В этих документах.

Однако, приглядевшись, различаешь еще одну, почти не различимую — черную — на черном деталь этой жуткой картины.

Ветер продувал дождевик Джона насквозь.

– Он получит их?

У подножия креста вырыта глубокая свежая могила, комья черной земли обрамляют ее по краям.

– Жизнь – это вопрос расчета времени. – Гласс улыбнулся. – Единственная копия документов, связанных с Гонконгом, находится в оперативном отделе. Наши прежние руководители в свое время издали секретные инструкции, запрещающие их вынос. Корн получил разрешение снять копию, но копировальная машина в хранилище, где должна оставаться папка с документами… сломалась. Сегодня пятница. Ты знаешь, какие проблемы с техническими службами, с оплатой сверхурочных. Корн не сможет получить твое дело, скажем, до вторника. Вечера вторника.

Оказывается, что босая женщина в моем платье стоит на самом краю могилы, и белые ноги ее едва не соскальзывают вниз.

– Ему известно, что вы…

Более на картине не запечатлено ничего.

– Об этом знаешь только ты.

Небо, земля, крест, могила и женщина. Бог ты мой, разве этого не достаточно?

Гласс пожал плечами.