Игорь Тимофеев
Ибн Баттута
Часть первая
ДОРОГАМИ ПИЛИГРИМОВ
Ты, что ищешь у мудрого пищу уму, Помни: знанье — огонь, разгоняющий тьму, Знанье — корень, по каплям набравший воды, Чтоб листва зеленела и зрели плоды, Абу-ль-Дтахия
Глава первая
Утром семнадцатого дня месяца раджаб года семьсот третьего мусульманского счисления, что соответствует 25 февраля 1304 года по нынешнему календарю, в доме благочестивого танжерского шейха Абдаллаха ал-Лавати родился мальчик. Как положено, младенца завернули в чистую белую простынку и отнесли на мужскую половину. Там предстоятель квартальной мечети пронзительным фальцетом пропел в его правое ушко: «Аллах велик». Это должно было означать приглашение новорожденного к молитве. Именно так, если верить преданию, поступил по рождении своего внука Хасана сам пророк Мухаммед.
По традиции торжества назначили на седьмой день. С утра женская половина дома наполнилась веселым разноголосьем подружек, приехавших поздравить счастливую мать с удачным разрешением от бремени. К вечеру ожидались музыканты, и, чтобы приучить малыша к грохоту бубнов, молоденькая служанка села у его колыбели, постукивая пестом в пустую медную ступу. Если он пускался в рев, его клали на принесенное с кухни решето и легонько потряхивали. Испуганно тараща глазенки, он тут же умолкал.
В изголовье мальчика еще с ночи поставили на золототканой салфетке высокую узкогорлую бутыль, рядом рассыпали горсть соли вперемешку с семенами чернухи.
— Грязная соль в глаза завистникам! — объяснила повитуха, разбрасывая ее щепотками по углам комнаты.
Женщины понимающе отводили глаза, вздыхали, бормотали молитвы.
Тем временем мужская половина тоже жила ожиданием торжеств. После полуденной молитвы шейх Абдаллах вышел во двор, поклонами отвечая на приветствия соседей, негромко отдавал распоряжения прислуге. На кухне разводили огонь, точили ножи; привязанные к дереву, тоскливо блеяли жертвенные бараны.
На улице с утра толпились нищие, и богобоязненный шейх время от времени запускал руку в глубокий карман своего шерстяного бурнуса, нащупывая монеты. Они со звоном падали на брусчатку, подпрыгивая и обгоняя друг друга, катились в разные стороны. Нищие кидались за ними, протягивая из лохмотьев загорелые жилистые руки, но, получив свое, не уходили — ждали угощений.
Вечером к дому Абдаллаха ал-Лавати съехалось полгорода. Самых знатных и уважаемых усаживали в просторном айване
[1] на шелковых подушках по правую руку от хозяина; гости попроще размещались на коврах, расстеленных во дворе.
Главным событием праздника было объявление имени мальчика. Дело непростое — приходилось учитывать и пожелание пророка, предписывающего воздерживаться от языческих и некоторых мусульманских имен, и расположение звезд, что мог знать только опытный астролог. Все это, видимо, было принято в расчет, и под рукоплескания охмелевших от бараньего жира гостей шейх Абдаллах огласил свое решение.
Новорожденного назвали Мухаммедом.
Под этим именем ему суждено было прожить долгую, богатую событиями жизнь, объездить все мыслимые и немыслимые страны и моря, познать почет и унижения, богатство и бедность, многократно подвергаться опасностям и всякий раз счастливо ускользать от беды.
Когда на склоне лет, опаленный ветрами странствий, он вернется к родному очагу, его встретят и почет, и уважение, и слава. В окружении близких и родных проведет он свои последние годы, и день его смерти будет отмечен на страницах мусульманских исторических хроник.
Несколько веков спустя Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах ал-Лавати ат-Танджи, более известный под именем Ибн Баттута, будет признан одним из величайших путешественников всех времен и народов.
* * *
К сожалению, нам почти ничего не известно о детских годах Ибн Баттуты. Средневековые летописи и воспоминания современников обходят этот период полным молчанием. Единственный достоверный источник — удивительная книга самого Ибн Баттуты «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий». Но и в ней, за исключением даты рождения и нескольких косвенных замечаний, о детстве и отрочестве автора не содержится никаких сведений.
Недостаток, а вернее, полное отсутствие биографических сведений окупается обилием имеющихся в нашем распоряжении исторических фактов, позволяющих восстановить картину тех далеких времен и с достаточной степенью достоверности обрисовать те события в жизни юного Ибн Баттуты, которые не могли миновать его хотя бы в силу тех традиционных предписаний мусульманского общества, которые были одинаково обязательны для всех.
Нам ничего не остается, как пойти именно этим путем и рассказать читателю о том, что известно наверняка, избегая попыток заполнить воображением досадные лакуны в сегодняшних представлениях о средневековье.
Не вызывает сомнений, что будущий путешественник родился в Танжере, небольшом портовом городке, раскинувшемся на берегу Атлантического океана, в северозападном углу Африканского континента. Справа от порта, укрывшегося в удобной глубоководной бухте, открывается вид на Гибралтарский пролив с нависшей над зеркалом воды громадой горы Джебель Тарик, по левую руку тянется до самого горизонта извилистый, окаймленный желтыми дюнами атлантический берег с его многочисленными отмелями, из-за которых полного штиля здесь не бывает ни летом, ни зимой.
Танжер — древний город. Еще за несколько столетий до нашей эры на его месте возникла знаменитая колония финикийских и карфагенских купцов — Тингис, которая быстро превратилась в оживленный пункт транзитной торговли стран Средиземноморья с государствами бассейна реки Нигер, в глубине Западной Африки.
Удобное расположение Тингиса и превосходная гавань, в которой одновременно стояли у причалов десятки кораблей, всегда манили завоевателей. Финикийцев сменили римляне, римлян — вандалы, пришедшие на североафриканский берег с равнин Западной Европы. В VI веке город-порт оказался в руках византийских василевсов, еще через сто лет им овладели хлынувшие с Пиренейского полуострова вестготы.
В самом начале VIII века стража, наблюдавшая за окрестностями с крепостных стен, заметила приближение вооруженных отрядов, под ударами которых, судя по достигавшим Танжера тревожным слухам, один за другим сдавались византийские гарнизоны вдоль всего Североафриканского побережья. Над головами разгоряченных всадников развевались ярко-зеленые знамена. Это были арабы, последние завоеватели, которые пришли сюда навсегда.
К началу XIV века в городе уже полно мечетей. По пять раз на дню звучат с них гортанные страстные призывы к молитве. Извилистые, узкие, кое-где защищенные от знойного солнца полотняными навесами улочки с рядами лавок или с белыми глухими, без окон, стенами образуют мусульманские кварталы — медины. Здесь, отгородившись от всех остальных, живут правоверные. Те, кто пришел сюда из бескрайних аравийских пустынь, и местные неофиты, старающиеся перещеголять друг друга в неистовом поклонении аллаху и его посланнику на земле.
Рядом с городской мечетью киссарии — рынки привозных товаров, где с самого утра кипит бойкая торговля заморскими тканями, пряностями, духами, оружием, дорогими поделками, доставленными из диковинных стран.
Далее рынки ремесленников. Рынок по-арабски называется «сук». У каждого сука свой особый товар, свои запахи и звуки. Рынок парфюмеров — сук аль-аттарин наполнен тяжелым ароматом розового масла, резким запахом мускуса, нежным дыханием жасмина и резеды. Торговцы вежливы и терпеливы, как-никак основной покупатель — женщины, и тут уж без обходительности и красноречия барыша не видать. Квартал столяров узнаешь по запаху стружки и клея, визгу пил, постукиванию молотков, у кузнецов смрадно и жарро, грохот такой, что больно в ушах.
Чем незамысловатей товар, тем больше крика и спора вокруг цены. Ряды кустарей, предлагающих домашние туфли, сумки, бурнусы и широкополые халаты — джил-лабы, сменяются кварталами кожевников, москательщиков, ткачей. За ними дымные харчевни: шипение масла в глубоких медных тазах, едкий дух пригоревшего сала.
С утра до позднего вечера бродит по рынку пестрая, разноголосая, разноязыкая толпа. Приглядывается, ощупывает товар, недоверчиво цокает языком, машет рукой, возвращается, яростно, до хрипоты торгуется за каждый фельс.
В уличной перебранке все равны: степенные, одетые в платье из тонкой белой шерсти доктора богословия — улемы, суровые судьи — кади в черных плащах и высоких шапках-калансувах поверх головных повязок, ниспадающих на плечо, ремесленники в коротких куртках и широких штанах, женщины, скрывающие уродство или красоту под белыми покрывалами, солдаты, разносчики воды, сводники, погонщики верблюдов и ослов.
В жилых кварталах спокойствие и тишина. Влево и вправо от узкой мощеной улицы разбегаются пыльные извилистые проулки и тупики. Плосковерхие дома без окон, и лишь кое-где увидишь низкие, украшенные резным орнаментом двери с медными молотками. За ними чистота и прохлада невидимых комнат, политые водой внутренние дворики.
Ближе к порту, где острый запах морской соли смешивается с тепльш паром верблюжьего помета, разместились фондуки — постоялые дворы. В них живут торговые люди, съехавшиеся со всего света. Шныряют в разноязыкой толпе предприимчивые маклеры, перекупщики, менялы, авантюристы и пройдохи всех мастей. Соплеменники и единоверцы держатся вместе. Венецианцы, генуэзцы, франки, левантийцы — каждое племя в своем фондуке и к чужому ни за какие деньги не пойдет. Днем на портовой площади сутолока и кутерьма. Тяжело ступая по прогибающимся мостикам, привычно переругиваются мускулистые чернокожие носильщики. Сбросив пухлые тюки прямо посреди пути, долго торгуются, пересчитывают на белых ладошках истертые медяки. Тут же заключаются сделки, и прибывший с попутным ветром товар утром следующего дня уже покачивается на верблюжьих боках на пути в южные города.
С наступлением сумерек площадь пустеет. Погонщики загоняют в двустворчатые ворота неповоротливых верблюдов, тащат, не скупясь на проклятия и угрозы, упирающихся ослов. Когда на покачивающихся у причала галерах вывешивают тусклые масляные лампы, в порту уже тихо, и лишь изредка перекликаются для храбрости босоногие стражники, да струится из-за стен фондуков неторопливая иноязычная речь…
Отдельно, на отшибе раскинулся еврейский квартал. Здесь живут замкнуто, дружно, подчиняясь длиннобородым раввинам, назначаемым местными властями. Иудеи обязаны носить черные тюрбаны, при входе в мусульманский квартал снимать обувь. Мусульмане сюда не ходят, разве что ближе к ночи юркнут, оглядываясь по сторонам, бесшабашные гуляки из тех, кто вопреки запрещению Корана не прочь повеселиться за стаканом вина. Не в диковинку встретить здесь и задумавшего большое дело купца, и промотавшегося чиновника. Тут не оставят в беде, ссудят деньгами, пожелают прибыли и удачи. А вернутся деньги из оборота — неси назад долг, который за это время возрос, набух процентами. Жаль скаредному мусульманину отдавать лишнее, горячится он, бранится, грозится, а поделать ничего не может — таков уговор.
Ни купцу, танжерскому или пришлому, ни хозяину каравана, ни последнему бродячему прощелыге этого квартала не миновать. Тянутся сюда торговые ниточки со всего света, дернут здесь, а где-нибудь в Генуе или Севилье будут знать, что почем и с чего нынче на танжерском рынке накипает барыш.
По праздникам танжерские мальчишки бегают на базар, что вытянулся под навесами в поле за зубчатой городской стеной. Сюда съезжаются со всей округи феллахи, везут каждый свое. Особенно людно и весело проходит маулид — день рождения пророка или кого-нибудь из местных святых. Вдоль моря на слегка всхолмленной равнине выстраиваются белоснежные палатки, над дорогой столбы пыли, взметаемой тысячами копыт. На лужайке у ветхого, латаного и перелатаного шатра столпотворение зевак, восторженные возгласы, хохот. Подыгрывая себе на рибабе, седобородые рапсоды часами рассказывают о подвигах славного Антара из племени Аба, о бесстрашном рыцаре ислама Садах ад-дине, побившем под Тивериа-дами нечестивых франкских рыцарей с крестообразными нашивками на спинах широкополых плащей.
Рядом шпагоглотатели, пожиратели огня, фокусники, бойкие прорицатели-астрологи, гадальщики на песке, дрессировщики козлов и собак, обезьянщики, акробаты. Яростно взмахивая короткими крыльями, кружат друг против друга на потеху публике взъерошенные петухи; разбежавшись, сшибаются рогами, роют копытцами землю обрызганные кровью боевые бараны.
А за меховой полстью, занавешивающей вход в шатер, и вовсе чудо. Заплатишь монетку, и приподнимается полог, и появятся на экране из вощеной бумаги колышущиеся тени, среди которых всякий без труда различит и веселого прощелыгу Джуху, и незадачливого солдата-магрибинца, и сварливую сводню из тех, кто на каждой улице ходит с сурьмой и благовониями по домам, выискивая богатых невест.
На экране теневого театра неисправимый глупец шейх Афляк.
— От осла у него уши, — кричит кукловод, — от козла борода, от быка рога, от верблюда жир! Он понимает не то, что мы говорим, пишет не то, что понимает, а читает не то, что написано…
Толпа беззлобно хохочет. В палатке жарко, пот струится между лопатками, но никому не хочется уходить.
У ящика с песком и астролябии веселый прорицатель Хиляль аль-Мунаджим.
— По велению аллаха, — объявляет он тонким голосом, — в этот год засверкают молнии и прольются дожди. Счастье тому, кто хранит золото и серебро! Горе тому, у кого все состояние умещается в кулаке! Радуйся, чье имя начинается на «каф»! Берегись, чье имя начинается на «син» и на «кяф»!
Толпа заинтригована. Протиснувшись сквозь кольцо зевак, в круг выходит чернявый долговязый купец из Сеуты в синем джиллабе, подпоясанном широким кушаком. Ему не терпится узнать свою судьбу — ведь имя его начинается на «син», а в мешке у него золотые поделки.
Прорицатель склоняется над астролябией, покачивает головой, бормочет что-то и наконец объявляет свое заключение:
— Ты средоточие всех несчастий, ибо не способен держать язык за зубами. Зато не проронишь и слова, получив тысячу затрещин…
Взрыв хохота. Обескураженный торговец, почесывая шею, словно и впрямь получил оплеуху, покидает круг. На его место протискивается другой.
— В этом году аллах повелит облакам столкнуться, волнам морей сшибиться, ветрам дуть, земным тварям ползать. Наверное, изменятся цены, и некоторые торговцы получат прибыток…
Толпа настораживается, затаив дыхание ждет. И снова смех, й вновь люди видят перед собой не степенного астролога, а лукавое, улыбающееся лицо рыночного мошенника, неудачника и прощелыги, который вышел на праздничную площадь, надеясь, что ему повезет, и куда больше рассчитывал на природный юмор и острый язык, чем на благоприятное расположение звезд…
Кого только не увидишь на ярмарке! Вот торговец амулетами. На расстеленной мешковине лежат завернутые в кусочки красной кожи талисманы. На них шафраном или ляпис-лазурью начертаны чудодейственные слова заклинаний, оберегающие от дурного глаза, козней шайтана и власти злых джиннов… А рядом вовсю торгует заезжий фармацевт.
— Одно зернышко моего лекарства, — обещает он, — превращает ненависть в любовь, малая толика его стоит жемчуга. Подходи, кого покинула возлюбленная, на кого гневается султан или покушается шайтан!
А вокруг, как разбуженный муравейник, гудит ярмарка. Собравшиеся в кружок дервиши шевелят онемевшими губами, повторяют имя аллаха. Их глаза полуприкрыты воспаленными веками, на обветренных шеях вздулись синие жилы…
Шумно и весело в Танжере в сезон праздников.
Но и в будни у мальчишек хватает забот. Чем не развлечение глядеть, как у гостиного двора собирается в далекий путь торговый караван! В такие дни мальчишки прибегают к караван-сараю задолго до рассвета.
Приглашая правоверных к молитве, высоко и пронзительно поет невидимый в темноте муэдзин.
— Аллах велик! — Множимые эхом, летят слова азана над плоскими крышами и садами, дремлющими в белых хлопьях предрассветного тумана. Хрустит под босыми ногами набухший ночною влагою песок, от моря тянет сыростью и запахом соли. В лавках по обеим сторонам улицы хлопают двери, загораются яркие светляки масляных ламп. На влажных ступеньках мечети, позевывая и кутаясь в лохмотья, поднимаются, недовольно таращат глаза нищие.
Во дворе караван-сарая давно уже суета. Громко кричат погонщики-бедуины, постукивают по верблюжьим коленям гибкими прутиками, и животные, нехотя подгибая передние ноги, опускаются потертыми брюхами на песок, напрягаются под тяжестью перехваченных шелковыми веревками вьюков, пузатых кувшинов в соломенных оплетках, кожаных мехов с водой.
Первым из ворот постоялого двора показывается крытый парчовой накидкой верблюд караванвожатого, за ним, позвякивая нашейными бубенцами, выходят связанные по семь верховые и тягловые верблюды, следом вырываются на площадь, гарцуют, кося головы набок, стройные ухоженные скакуны конвоя. Паломники идут пешком, раскланиваются направо и налево, отвечают на приветствия.
Вот они скрываются в горловине мощеного, сползающего вниз, к морю, проулка, а мальчишки глядят как зачарованные в сторону крепостной стены, где в прорезях зубчатки угадывается чуть розовеющий горизонт…
* * *
С того времени, как мальчик начинает помнить себя, главным человеком в его жизни становится отец. Еще раньше, когда, подражая голосам взрослых, малыш учится складывать слова, отец добивается, чтобы первой произнесенной им фразой была формула единобожия, символ веры: «Нет бога, кроме аллаха…» Понимание смысла этих слов придет потом, гораздо позднее той неоспоримой истины, что до поры до времени в мире нет иного бога, кроме отца.
По утрам мальчик проходит на мужскую половину, целует отцову руку и, положив свою худенькую правую ручонку на левую, прижатую к груди, застывает в почтительной позе, ждет его указаний или разрешения удалиться.
Пройдет еще немало лет, прежде чем отец разрешит ему сидеть в своем присутствии, но никогда не осмелится сын перебить отца в разговоре или повысить голос.
Отец учит сына всему, что должен знать правоверный. В шестилетнем возрасте сын уже понимает, что еду берут с общего блюда только правой рукой, едят не торопясь и не тянутся к лакомству через головы сотрапезников, довольствуясь тем, что лежит рядом. Еще через год мальчик получает в подарок маленький молитвенный коврик и наравне со взрослыми пять раз в день совершает ракаты, моля всевышнего о ниспослании благодати и прощении грехов.
«Приказывай ребенку молиться с семи лет, а с десяти бей за пренебрежение к молитве», — предписывает мусульманская традиция.
Постепенно в жизнь мальчика входит Коран, тяжелая, перетянутая золотыми застежками книга, что покоится на пюпитре из сандалового дерева в комнате отца. И вот наступает день, когда отец отводит сына в мечеть и вверяет его попечительству шейха.
Медленно, мучительно медленно тянутся эти утренние часы, когда, дрожа от холода и украдкой позевывая, тянут мальчишки тонкими голосами вслед за учителем диковинные малопонятные слова.
Изучение Корана начинают с конца: там суры покороче и усваиваются быстрей, постепенно переходят к середине, и вот уже каждый из маленьких учеников способен читать на память огромные куски, зачастую не понимая до конца их смысла. Зубрежка шлифует память, развивает терпение, учит повиноваться.
Для малышей учитель при мечети — непререкаемый авторитет, но в обществе его положение вызывает сострадание и жалость. Учитель беден и перебивается главным образом подношениями родителей своих питомцев. Круг его знаний ограничен Кораном, и слова «глуп, как школьный учитель» с удовольствием произносят за его спиной и пузатый лавочник, и погонщик ослов.
Никогда не потускнеет в памяти веселое и радостное событие, когда мальчика в нарядном платье и с высоким тюрбаном на голове сажают на коня и возят по улицам квартала. За конем, которого под уздцы гордо ведет счастливый отец, семенят, путаясь в длиннополых одеждах, многочисленные родственницы — бабушки, тетушки, сестры. В этот день отец и сын получают много подарков. Мальчик — глиняные игрушки, свистульки, самострел. Отцу городские торговцы несут мешки с рисом, сахарные головы, масло и мед. Каждый считает долгом угодить достопочтенному судье Абдаллаху ал-Лавати, который много лет подряд ежедневно разбирает споры тяжущихся, вынося решения в соответствии с предписаниями шариата.
Тщеславный кадий в мечтах видит сына городским судьей. Но для этого мало знать наизусть Коран и в совершенстве владеть искусством каллиграфии. Годы напряженной учебы в медресе, лекции признанных знатоков богословия и права, горячие диспуты по спорным вопросам тафсира, бессонные ночи над рукописями мудрейших — вот как добиваются самые упорные почетного права облачиться в черное платье судьи и небрежно выпустить край тайласана из-под высокого колпака.
Арабская грамматика, риторика, стихосложение, логика, основы экзегетики и права — таков далеко не полный перечень предметов, которые преподаются в медресе.
Занятия начинаются с молитвы. Отложив в сторону чернильницы, студенты опускаются на потертые циновки, замирают, преклонив головы перед тем, кто милостив и всемогущ. Учитель один, а студентов много, и, чтобы до каждого дошла суть произносимого им монолога, сидящий на возвышении помощник учителя громко повторяет слушателям его слова. В помещении почтительная тишина, слышно лишь дыхание учеников и легкое поскрипывание тростниковых ручек-каламов, выводящих на пергаментных свитках изящные лигатуры арабского письма.
Так проходят годы. Кадий Абдаллах не нарадуется успехам сына, его серьезности и благонравию. И вот наконец наступает день, когда, вернувшись из медресе, Мухаммед с гордостью вынимает из кожаного футляра драгоценный свиток. Это иджаза — письменное свидетельство, удостоверяющее, что ученик постиг все ведомое наставнику и поэтому наделяется правом иметь учеников и проповедовать идеи учителя. Отныне сын в учености сравнялся с отцом, и, несмотря на его неполные двадцать лет, знакомые и соседи почтительно кланяются ему на улице. Для окружающих он уже не безусый юнец, бегущий на лекцию с песочницей за кушаком и чернильцей в рукаве, а досточтимый шейх Мухаммед, мудростью и благочестием не уступающий старому судье…
* * *
Для того чтобы был ясен ход последующих событий, а именно с них и начнется самое главное в нашем повествовании, нам придется совершить небольшой экскурс в историю. Начав разговор с замечания о берберском происхождении Ибн Баттуты, перенесемся с читателем в те далекие времена, когда на северном побережье Африки впервые появились воинственные эмиссары ислама.
Предки Ибн Баттуты происходили из берберского племени лавата — об этом свидетельствует так называемая «иисба», составная часть арабского имени, указывающая на место рождения или племенную принадлежность его носителя. В полном имени Ибн Баттуты содержатся две такие нисбы. Одна из них — «ат-танджи» — означает «тан-жерец», другая — «ал-лавати» — бербер из племени лавата.
Коренные жители Северной Африки берберы — древнейший народ, с которым были знакомы уже финикийцы в конце второго тысячелетия до нашей эры. По поводу его происхождения и поныне не существует полной ясности, ибо время не сохранило ни архитектурных памятников, ни произведений искусства, ни летописных сводов, по которым можно было бы восстановить жизнь народа в ранний исторический период. Известно только, что сами берберы называли себя «имазиген» — свободные люди, а имя, под которым они вошли в современный мир, дали им древние римляне, имевшие обыкновение любых иноземцев именовать варварами.
В самом начале VIII века арабский полководец Муса ибн Нусейр вышел к берегу Атлантического океана и, захватив Танжер, занялся приобщением североафриканских берберов к исламу. Отношение местного населения к пришельцам с востока с самого начала было двойственным. Берберские воины сражались на стороне арабов против византийского господства и, переходя в новую веру, отправлялись с ними на завоевание вестготской Испании. Мусульманская армия, смерчем пронесшаяся по Пиренейскому полуострову, но при вторжении во Францию остановленная Шарлем Мартелем в сражении при Пуатье в 732 году, состояла главным образом из берберских воинов, известных в Европе под именем мавров.
Осевшие в завоеванной Испании мавры совместно с арабизированным вестготским населением — мосарабами в 756 году основали независимое от багдадских халифов государство — Кордовский эмират, который стал мощным очагом арабо-испанской культуры.
Однако, солидаризуясь с арабскими завоевателями в освобождении от византийского владычества, берберы оказывали упорное сопротивление жестокой административной и налоговой политике новых хозяев. Борьба берберов против притеснений арабских чиновников, их высокомерия и надменности приняла форму религиозного движения в защиту еретической мусульманской секты харид-житов, которых преследовали официальные власти.
Как бы там ни было, ислам проникал в берберскую среду значительно быстрее, чем арабский язык, который и через два столетия после завоевания Северной Африки арабами имел хождение лишь среди придворных, высших чиновников и ученых-богословов в некоторых наиболее крупных городах. В деревнях и мелких провинциальных центрах население исправно посещало мечети и ревностно соблюдало мусульманские традиции, но говорить предпочитало на местных берберских наречиях.
К середине XIII века на авансцену политической и культурной жизни Северной Африки выходит образовавшееся на территории Марокко могущественное государство Меринидов.
Меринидские султаны были выходцами из берберского племени Бану Марин, мирно кочевавшего со своими стадами на обширных пространствах Восточного Марокко, между Фигфигом и реками Зу и Мулуя. Еще в первой четверти XII века вряд ли кто-нибудь мог предположить, что в скором времени эти грубые и невежественные скотоводы станут во главе одной из наиболее блистательных Магрибинских династий.
Воспользовавшись военными неудачами тогдашних правителей Марокко — Альмохадов и, в частности, сокрушительным поражением, нанесенным им в 1212 году в битве при Лас Навас де Толоса объединенными силами христианских государств, кочевники Бану Марин устремились на северо-запад, захватывая плодородные земли Телля, на которые они прежде никогда не осмеливались посягать.
Поначалу борьба шла с переменным успехом. В 1244 году альмохадский халиф ас-Сайд наголову разбил войска кочевников у стен Феса, заставив их в беспорядке отступить на юг, к Сахаре. Но уже четыре года спустя Мериниды под предводительством своего племенного вождя Абу Яхьи вновь вторглись в пределы альмохадского государства и, одержав ряд побед, 20 августа 1248 года заняли Фес. С этой даты начинается династическая история Меринидов, которые правили в Марокко до второй половины XV века.
Блеск и могущество Меринидского государства основывались на огромных богатствах, накопленных благодаря хорошо отлаженной внешней торговле. Традиционными торговыми партнерами Марокко с незапамятных времен были Испания, итальянские торговые порты, страны Леванта, Западный Судан.
Из Испании в Марокко доставляли лес, некоторые сельскохозяйственные продукты, холст. Венецианские, пизанские, генуэзские купцы привозили металлические изделия, скобяные товары, сукна, разнообразные ткани. На итальянских торговых кораблях, курсировавших вдоль Североафриканского побережья, из Египта и Сирии доставлялись хлопок, шелк, ароматические эссенции, пряности. Нескончаемым потоком шли из оазисов Сахары и Судана караваны, груженные слоновой костью, рабами, золотом и серебром.
Традиционными предметами марокканского экспорта были кожи и шкуры животных, шерсть, воск, ковры. Значительное место в транзитной торговле занимала перепродажа чернокожих рабов, доставлявшихся из Судана и пользовавшихся особым спросом на европейских невольничьих рынках.
Главными центрами прибыльной торговли с Европой были такие порты, как Мелилья, Танжер и речной порт Феса — Бадис, куда нередко заходили венецианские торговые корабли. На особом положении находилась Сеута, где вся торговля была сосредоточена в руках генуэзских купцов.
Четко налаженная таможенная служба, взимавшая десятипроцентные пошлины с ввозимых в страну товаров, обеспечивала постоянное обогащение государственной казны. Расширение внутреннего рынка способствовало расцвету местных ремесел, интенсивному росту городов.
В первой четверти XIV века марокканское государство Меринидов приближалось к апогею своего могущества и славы.
Глава вторая
«Я отправился в одиночестве, без товарища, дружба которого развлекала бы меня в пути, без каравана, к которому мог бы присоединиться, меня побуждала решимость, и сильное стремление души, и страстное желание увидеть благородные святыни. Я твердо решил расстаться с друзьями — мужчинами и женщинами, покинуть родину, как птицы покидают свое гнездо. Родители мои были еще тогда в узах жизни, и я, так же как и они, перенес много скорби, покинув их…»
Так начинает Ибн Баттута свою книгу «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий».
Несколько дневных переходов с ночевками в постоялых дворах Тетуана, Бадиса, Мелильи, и вот уже тянутся по обеим сторонам дороги предместья абдельвадидской столицы Тлемсена. Город настолько красив, что один арабский писатель назвал его «невестой на брачном ложе». Уютно расположенный на склоне горы Тлемсен утопает в изумрудной зелени фруктовых садов. Горный воздух свеж и прозрачен, как родниковая вода. Белокаменные особняки местной знати отделаны добротно, со вкусом, с тем утонченным вниманием к каждой линии и детали, в котором без труда угадывается андалузское влияние. Посреди касбы недостроенная мечеть, во дворе неглубокий, выложенный зеленою плиткою бассейн без воды. Зрелище унылое, и султан Абу Ташфин, проезжая мимо мечети, всякий раз вздыхает, жалуется на неотложные дела. А их и впрямь невпроворот. Молодой султан энергичен, образован, честолюбив, ученые беседы и плотские развлечения ставит превыше всего, но это бы не помеха, если бы не беспрерывная, отнимающая много сил и времени кровавая распря с восточным соседом — хафсидским султаном Ифрикии Абу Бекром.
Правда, и в усобице случаются передышки. Не раньше как вчера Абу Ташфин принимал, стараясь удивить пышностью дворцового церемониала, хафсидских послов — благочестивого кадия из Туниса Абу Абдаллаха Нафарзави и известного своей ученостью шейха Абу Абдаллаха аль-Кирши из Зубейда.
На посланников изысканность приема особого впечатления не произвела, и, видимо, главным образом из-за болезни Нафарзави. Почтенный тунисский кадий мучился одышкой, говорил медленно, вяло, то и дело проводя шелковым платочком по высокому, покрытому бронзовым загаром лбу.
Наутро послы тронулись в обратный путь. Провожая взглядами процессию, вытянувшуюся длинной лентой на дороге от касбы, горожане строили догадки о целях посольства и причинах столь поспешного отъезда высоких гостей.
— Я бы советовал тебе, сын мой, нагнать их в пути, — настаивал шейх маленькой завии, в которой Ибн Баттута остановился на ночлег. — На дорогах опасно, бедуины грабят ночью и днем, а с послами все-таки будет надежней…
Путешествие да еще в одиночку по караванным путям Североафриканского побережья действительно было сопряжено с огромной опасностью. Для кочевавших поблизости бедуинских племен ограбление караванов было не только излюбленным занятием, но и основным источником дохода. Временами, не довольствуясь и этой добычей, разрозненные группы кочевых грабителей объединялись и налетали на прибрежные деревни и даже на небольшие города. Жители вынуждены были откупаться или идти за помощью к местному эмиру. Впрочем, самой надежной защитой от посягательств бедуинов служили лишь мощные крепостные стены или внушительный конвой, к тому же вооруженный луками и арбалетами, которых бедуины боялись как огня.
Обо всем этом Ибн Баттута слышал от заезжих купцов еще в Танжере, а поэтому счел за благо прислушаться к доброму совету и немедленно выступил в путь в надежде догнать посольство на одном из ближайших перегонов.
Из-за болезни Нафарзави посольство задержалось на десять дней в небольшом алжирском городке Мальяна. Старого кадия Ибн Баттута застал в плачевном состоянии. Невыносимый зной, обычный для этих мест в такое время года, усугублял страдания больного, который слабым голосом давал последние наставления своему сыну Абу Тайибу и, судя по всему, готовился предстать перед аллахом. Так оно и случилось, и сразу же после похорон, попрощавшись со своими новыми друзьями, Ибн Баттута двинулся в путь с тунисскими купцами, направлявшимися в Алжир.
КОНАН И ГРОТ ДАЙОМЫ
Алжир — по-арабски «аль-джазаир» — означает «острова». Так берберский военачальник Бологгин определил несколько мелких островков-скал, торчащих из воды недалеко от порта. Новое название закрепилось за городом, а впоследствии и за всей страной. Это случилось в 935 году, а до этого город назывался Икосиум. В пуническую эпоху здесь, как и в Танжере, находилась процветающая финикийская торговая колония. После падения Карфагена древние римляне превратили город в укрепленную крепость, которая, впрочем, не спасла их от ударов берберов Нумидийского царства. Далее Икосиум пережил события, схожие с теми, что выпали на долю большинства североафриканских городов. Римлян сменили вандалы, вандалов — византийцы, пока наконец в 647 году сюда не пришли арабы.
В Алжире караван пробыл несколько дней. Здесь Ибн Баттуту догнал шейх Зубейди и сын покойного судьи. Посоветовавшись, спутники решили идти до Бужи или Бона вместе с караваном, а там отделиться от него и продолжать путь втроем, так как на дороге из Бона в Тунис, по слухам, в последнее время кочевники совершили несколько особенно дерзких нападений на торговых людей.
Морская торговля в хайборийском мире
Начались горы. Дорога сузилась, пошла петлять. Позвякивая бубенцами, караван медленно втягивался в глубокое ущелье, пробирался вдоль скалистых каньонов, словно змея в груде камней. Ближе к морю ущелье стало расширяться, на дне его возникла неширокая речная пойма, и дорога постепенно пошла на спуск, и вскоре открылся перед глазами переливающийся солнечными бликами голубой овал Беджайского залива с красноватой глыбой мыса Карбон, связанного с берегом длинным узким перешейком.
В природе установлено, что количество хищников не может превосходить число тех животных, на которых они охотятся. Иначе и быть не может, поскольку в противном случае плотоядные вымерли бы, уничтожив всех, кто служил им пищей. То же применимо и к людям-хищникам и их жертвам. Лишь на проторенных караванных и морских путях могут появиться разбойники, и если их сделается слишком много, торговля сократится настолько, что не сможет больше поддерживать их существование.
Было бы небезынтересно применить теорию «экологического равновесия» между грабителями и жертвами к хайборийской эпохе. В ходе своих странствий Конану не однажды приходилось иметь дело и даже возглавлять шайки разбойников и пиратов, например, на Западном море и море Вилайет. Отсюда следует, что торговля в этих местах была прибыльной, и купцы достаточно часто предпринимали подобные путешествия, не считаясь с возможным риском.
Врезающиеся в прибрежную равнину горы Джебель-Гурайя покрыты густым лесом. Склоны одеты зеленью платанов, лавров, олеандров, магнолий, ближе к Бужи стройные алеппские сосны и средиземноморские кедры вытесняются рощами пробкового дуба с его рыхлой желтой корой…
Западный мир в хайборийскую эру представлял собой единый материк, не имевший внутренних морей, кроме Вилайета. В таких условиях сухопутные путешествия должны быть более выгодны, нежели морские. Однако перевозка людей и товаров морем обходится дешевле, и потому было бы логично предположить, что по Вилайету доставлялись грузы из одних туранских провинций в другие, а также из Турана в независимые гирканские княжества. Для пиратов этого было вполне достаточно.
В Бужи Ибн Баттуту неожиданно свалил приступ лихорадки. Шейх Зубейди трогательно заботился о нем, каждые полчаса менял примочки, поил из своих рук безвкусной теплой водой, которую здесь собирают в период дождей в цистернах, сохранившихся еще с римских времен.
Но остается еще Западное море. Нам известно, что торговля там была весьма оживленной, чтобы поддерживать существование трех различных лагерей морских разбойников, с каждым из которых Конану довелось иметь дело. Речь идет о барахских пиратах, зингарских флибустьерах и чернокожих корсарах с далеких южных островов.
— Если аллах судил мне умереть, — повторял Ибн Баттута по нескольку раз в день, — пусть смерть настигнет меня в пути с лицом, обращенным к святым местам.
Барахские пираты, по большей части аргосцы, укрепившись на побережье Зингары, грабили прибрежные селения и корабли, также в основном зингарские («Заводь черного демона»). У флибустьеров имелось каперское свидетельство короля Зингары, и охотились они чаще всего за аргосскими судами, хотя, как известно, не брезговали налетами и на родные берега. («Заводь черного демона», «Сокровища Траникоса»). Корсары были неграми родом с южных островов и, подобно барахцам, жили исключительно разбоем. Но среди корсаров имелись кушиты и иные темнокожие обитатели материка, а пример Белит и самого Конана подтверждает, что белые могли стать членами команды и даже возглавить ее.
Барахцы и флибустьеры порой вставали на сторону Аргоса и Зингары соответственно и принимали участие в военных действиях, и практически непрерывно вели между собой эти две державы. Однако черные корсары напрочь отрицали всякие правила ведения «цивилизованной» войны и не щадили никого на захваченных кораблях.
Шейх Зубейди, похоже, не разделял тяги своего юного друга к религиозному подвижничеству. Не сомневаясь в том, что умереть по дороге в Мекку куда достойней, чем почить в бозе на грязной циновке постоялого двора, он тем не менее каждый день откладывал выход, ссылаясь на тысячу важных обстоятельств.
Подобной практики их северные собратья, к счастью, не придерживались. Интересно, что зона боевых действий корсаров простиралась лишь до Куша. Стигия, вероятно, была слишком хорошо укреплена, так что к се берегам осмеливались податься лишь наиболее дерзкие из пиратов; а Амра оказался единственным капитаном, поднявшимся к самому Шему («Ястребы над Шемом»). Что касается барахцев и флибустьеров, о них никогда не слышали в водах к югу от Стигии.
— Дорога кишит разбойниками, — рассуждал он вслух, размешивая в глиняной пиале очередное, известное только ему снадобье. — До Константины, ну, на худой конец, до Бона мы можем идти с караваном. А потом до Туниса самый опасный перегон. Поверь мне, сынок, я-то уж исходил эти тропы вдоль и поперек. Стало быть, остается только одно…
Но кого же грабили эти пираты? За чей счет они существовали? Мореходам Ванира было еще очень далеко до своих прославленных потомков, и лишь слухи о невероятных сокровищах могли привлечь корабли к негостеприимным пиктским берегам, протянувшимся от Зингары до крайнего севера («Сокровища Траникоса»). Полудикие пикты едва ли могли представлять интерес для купцов, и мы нигде не находим упоминания о развитой в тех краях торговле.
Он делал паузу, попробовав на вкус изготовленное им снадобье, продолжал:
В таком случае, вся торговля в Западном море должна была сводиться к перевозкам грузов из Зингары и Аргоса на юг, мимо Шема и Стигии, в черные королевства. Но отнюдь не все эти страны радушно встречали торговцев. В Зингаре то и дело вспыхивали междоусобицы, а торговля оружием и продажа военной добычи, как известно, ни по объемам ни по прибыльности не идет ни в какое сравнение с коммерцией в мирное время. У шемитских городов-государств не было своего флота, и торговля там была не слишком развита («Королева Черного побережья»), (Или же Конан и его придворный писец разделяли общее предубеждение против шемитов: «Выгоды от торговли с сынами Шема немного». )
— Тебе, сын мой, не к лицу держаться за верблюжью уздечку, как эти нечестивые торгаши, которые никогда не заглядывали в Коран, ибо так и не научились отличать букву «алеф» от кукурузного стебля… Продай верблюда и все, что навешал на его бока, а я одолжу тебе славного ослика и палатку, и мы выступим налегке, не привлекая внимания кровожадных арабов.
Если не считать недолгих периодов перемирия, Стигия также не вела торговли с иными державами. Более того, стигийские боевые галеры представляли собой дополнительную опасность, поджидавшую торговца на пути на юг. Пожалуй, стигийцы стремились не столько к получению дохода, сколько к тому, чтобы сохранить свое положение посредников в торговле между севером и югом. Юг являлся поставщиком дешевого сырья; север — готовых товаров. Оба эти потока пересекались в Стигии. Стигийцы, мало заинтересованные в торговле с иноземцами, чинили им всяческие преграды, чтобы поддерживать цены на как можно более высоком уровне. Разумеется, аргосцы, эти венецианцы хайборийской эры, стремились торговать напрямую и в больших объемах. А некоторые мессантийские купцы пошли еще дальше и тайком закупали товар у корсаров, грабивших южное побережье и местные суда.
«И среди зол есть выбор», — думал Ибн Ваттута, завязывая в край ветхого, подаренного ему отцом ихрама золотые динары, вырученные от продажи своего нехитрого скарба. Он чувствовал, что болезнь еще не прошла, но, отирая холодную испарину с осунувшегося, пожелтевшего лица, улыбался, делал вид, что тяготы предстоящего пути ему нипочем.
Однако, даже с учетом торговли между Аргосом и Кушем, общая стоимость перевозимых морем товаров должна быть незначительна, по сравнению с теми богатствами, что перевозили караваны по суше. Так достаточно ли была развита морская торговля в Западном море, чтобы прокормить три враждующие пиратские шайки (из которых две не имели других источников дохода), и одновременно послужить обогащению мессантийских купцов и процветанию их родного города, а также прочих аргосских портов?
В дороге Ибн Баттуте стало совсем нехорошо. Его бросало то в жар, то в холод, во рту пересохло, покрасневшие веки налились свинцом. Не желая огорчать своих спутников, и в особенности добросердечного Зубейди, еще в Бужи предвидевшего такой исход, юноша стянул с головы тюрбан и, размотав его, привязал им себя к седлу. Так в полузабытьи провел он несколько дней, пока перед самым Тунисом в ходе болезни не наметился перелом.
Здесь напрашивается несколько возможных вариантов ответа. Во-первых, барахцы, большей частью изгнанники, не имели возможности вернуться в родные края и были вынуждены промышлять пиратством, сколь бы мала ни оказалась добыча. По той же причине стали корсарами и кушиты, бывшие рабы на галерах, не пожелавшие вернуться в родные джунгли в надежде отомстить прежним хозяевам.
В город въезжали через южные ворота — Баб Язира. Здесь остановились и послали одного из стражников во дворец с вестью о прибытии. Через полчаса из ворот касбы показалась группа всадников. Теплую и торжественную встречу омрачило лишь известие о смерти кадия Нафарзави. За приветствиями и расспросами никто из встречавших не обратил внимания на Ибн Баттуту. Юноша стоял в стороне, теребя в руках край отвязанного от седла мятого тюрбанного полотна. На глазах у него блестели слезы. Вряд ли он рассчитывал на объятия и поцелуи незнакомых ему людей, но, привыкший к заботливой опеке шейха Зубейди, чем-то напоминавшего ему отца, он, пожалуй, впервые остро почувствовал свое одиночество.
Что же до барахцев. и флибустьеров, то, скорее всего, им напрямую платили правители Аргоса и Зингары. Каперские свидетельства, выдававшиеся флибустьерам, были лишь жалким оправданием. Зингарцы попросту паразитировали на более удачливых в коммерческом отношении соседях. Однако и для них самих это оказалось палкой о двух концах, и поощряемое пиратство, должно быть, не раз подливало масло в огонь внутренних распрей, раздиравших страну, поскольку флибустьеры, никем не контролируемые, не раз поднимали меч против собственных зингарских кораблей, поселений и замков.
Кроме того, примеры из позднейшей истории (мы говорим сейчас о викингах и пиратах Вест-Индии) подтверждают, что набеги на прибрежные поселения зачастую оказываются куда выгоднее, нежели нападения на торговые суда. Побережье Зингары и Куша нередко страдало от морских разбойников, и даже Шему и Стигии порою сильно доставалось. Вероятно, чернокожие корсары промышляли в основном набегами на Куш и прочие южные королевства, не брезгуя попутно и работорговлей.
Смятение Ибн Баттуты не укрылось от внимания находившегося среди встречающих почтенного старца в зеленом тюрбане хаджи.
В таком случае Западное море было достаточно безопасным, чтобы аргосцы завязали торговлю между севером и югом. Мессантия, благодаря своему удачному расположению, стала идеальным перевалочным пунктом, откуда пришедший морем товар развозился караванами. А разумная политика прямого и косвенного подкупа способствовала тому, чтобы морские разбойники, не считая самых отважных или неуправляемых, избирали другие цели для охоты.
— Рад приветствовать тебя в нашем городе, сын мой, — сказал он, ласково щуря умные проницательные глаза. — Я надеюсь, путешествие не очень утомило тебя?
Конечно, Конан проломил бы череп любому, кто осмелился предположить, что он оказался всего лишь пешкой (или, в лучшем случае, ладьей) в планах мессантийских магнатов, однако человек, у кого достало бы ума прийти к подобному выводу, без сомнения, воздержался бы от того, чтобы высказывать свои соображения по этому поводу в присутствии киммерийца.
Джон Бордман
Старый хаджи посоветовал Ибн Баттуте остановиться в знаменитом тунисском медресе аль-Кутубийин и обещал представить его самым знаменитым улемам и признанным авторитетам в области мусульманского права, которыми столь славилась по всему Магрибу хафсидская столица.
А в двадцатых годах XIV века Тунису действительно было чем гордиться.
С 1318 года на хафсидском престоле сидел молодой энергичный халиф Абу Бекр Абу Яхья. Еще в юные годы он был назначен своим старшим братом, халифом Абуль Бака, наместником Константины, но спустя некоторое время в лучших традициях той эпохи провозгласил себя независимым эмиром. Тем временем в Тунисе произошел государственный переворот, в результате которого Абуль Бака был низложен, а на его место сел один из влиятельных хафсидских вельмож — Ибн аль-Лисьяни. Занятый расширением своих владений на западе, Абу Бекр установил дружественные отношения с узурпатором и, казалось, не помышлял о своих правах на престол. Показное миролюбие было всего лишь ловким политическим маневром. Достаточно окрепнув, Абу Бекр двинул свои войска к владениям самозваного халифа и за три года отвоевал у него весь Северный и Центральный Тунис. Ибн аль-Лисьяви бежал из страны, оставив армию на попечение своего сына Абу Дарба, который, отступая под натиском превосходящих сил молодого халифа, был заперт в приморском укрепленном городе Махдия.
Первые годы правления Абу Бекра отмечены непрерывными вылазками мятежников. Опираясь на поддержку могущественного бедуинского племени сулейм, они долгое время не оставляли надежд восстановить утраченное положение. Немало хлопот доставила Абу Бекру и неизменная враждебность абдельвадидских правителей Тлемсена. Обеспокоенные усилением своего восточного соседа, абдельвадиды не только поощряли любые смуты и беспорядки на территории Туниса, но и сами при любой возможности вторгались в его пределы.
Несмотря на постоянные войны и углубляющуюся феодальную раздробленность, Тунис в первой половине XIV века все еще был одним из самых процветающих торговых городов Североафриканского побережья. Ежедневно десятки кораблей, груженных зерном, финиками, оливковым маслом, коврами, кораллами, оружием, шерстью и кожами, покидали тунисский порт, направляясь к берегам Италии и других средиземноморских стран. Одновременно под разгрузкой стояли генуэзские, пизанские, венецианские и арагонские торговые суда. Тесные склады юродской таможни были битком набиты всевозможными товарами — винными бочками, клетками с ловчими птицами, высокохудожественными изделиями из дерева, металла и стекла, благовониями, пряностями, лекарственными травами, пенькой, льном, хлопком, дорогими тканями. Как и правители Марокко, десятипроцентную пошлину, взимаемую с ввозимых в страну товаров, хафсиды предписывали отчислять в халифскую казну. Золотые динары и серебряные дирхемы местной чеканки можно было встретить на рынках Европы, Леванта и даже далекой Индии.
В восточной части города, недалеко от построенного на берегу озера арсенала, находились многочисленные фондуки христианских купцов. Здесь торговые люди хранили свой товар, здесь же находили убежище в случае мятежей и погромов. Интересы европейцев в Тунисе защищали консулы, аккредитованные при халифском дворе. Два флорентийских купца — Аччайуоли и Перуцци — имели в Тунисе постоянные торговые представительства и, ссужая халифу значительные суммы денег, пользовались огромным политическим влиянием при дворе. Постоянному расширению торговых операций способствовало морское страхование и наличие специальных договоров, защищавших личность и имущество иностранцев.
Торговля чаще всего велась в кредит, но случалось, что расплачивались и звонкой монетой. В помещениях таможни устраивались шумные аукционы с помощью наемных драгоманов, которые умело вели торговый спектакль на нескольких языках. Иногда выгодные сделки заключались между частными лицами за пределами таможни, но в этих случаях власти не несли никаких моральных обязательств, а недобросовестностью грешили как христианские, так и мусульманские купцы.
Опасаясь нападения пиратов, перед выходом в море купцы нанимали мощный конвой. Это зачастую приводило к кровопролитным морским баталиям, разыгрывавшимся в виду берега на глазах у бессильных что-либо сделать властей. Особенно дерзко действовала шайка корсаров под предводительством католического авантюриста Романа Мунтанера, основавшего своеобразную пиратскую республику на острове Джерба, недалеко от берегов Туниса.
Остров Джерба был отвоеван мусульманами в 1335 году, но это, по-видимому, не привело к существенному сокращению морского разбоя, вписавшего в историю средневекового Средиземноморья немало драматических страниц.
Далеко за пределами Туниса шла слава о его знаменитых рынках. В их прохладном полумраке ни днем ни ночью не замирала оживленная торговая жизнь. Перекрытые кирпичными сводами, эти рынки напоминали пещеру сорока разбойников из сказок «1001 ночи»: сюда стекались богатства со всех концов обитаемого мира.
На манер большинства мусульманских городов Тунис состоял из укрепленной крепости — касбы, мусульманского подворья — медины, где находились мечети и медресе, а также изолированных друг от друга кварталов, где проживали иностранцы.
Иностранцев, большей частью европейского происхождения, в городе было много. Несколько сот каталонцев составляли личную гвардию халифа, доверявшегося их корыстолюбию больше, чем доброй воле своих единоверцев. Их верность халиф щедро оплачивал звонкой монетой. Намеренно препятствуя их сближению с городскими жителями, он разрешал им открыто молиться в христианских церквах. Кроме них, в Тунисе всегда хватало ренегатов из числа принявших мусульманство бывших рабов, христианских пленников, отбитых в морских сражениях у пиратов, католических клириков, обслуживающих приходы христианских общин, францисканских и доминиканских миссионеров, которые в XIV веке бродили по дорогам всего мира.