— Глубоко, как ты думаешь? — негромко спросил Конан.

— Глубже, чем по колено, Командор, — ответил Аларик. — Может быть, по грудь. Позволь мне пустить в реку своего коня, чтобы узнать наверняка.

— Постарайся не попасть в ил — может засосать, — предупредил Конан.

Юноша заставил своего гнедого войти в бурлящий поток. Конь заартачился было, но потом послушно поплыл к северному берегу. Когда они достигли середины реки, мутная вода дошла Аларику до пояса; он обернулся, и Конан знаком велел ему плыть обратно.

— Нужно попробовать, иначе мы просто не можем, — сказал Конан, когда помощник снова стоял вместе с ним. Голос его звучал озабоченно. — Передай конникам Дио, чтобы они переправились первыми и обследовали лес. Потом пойдут пешие воины — цепочкой, каждый должен держаться за пояс впереди идущего. Кто-нибудь из этих деревенских болванов наверняка потонет: стоит только потерять дно под ногами — и оружие потянет вниз.

На рассвете конные отряды начали переправу. День обещал быть хмурым. Тысячник Дио подал с того берега знак — все в порядке, в лесу неприятеля нет.

Конан пристально смотрел за тем, как кони плыли через бурлящую реку, отмечая глубину воды. Когда стало ясно, что ближе к тому берегу река мельче и в лесу никого нет, он подал пешим воинам знак — переправляться. Два отряда копейщиков и один — лучников вошли в воду, река доходила им до груди. Каждый крепко держался за пояс впереди идущего, а лучники высоко поднимали свои луки над водой.

Конан, подъехав близко к Аларику, сказал:

— Передай тяжелой коннице, чтобы теперь переправлялась она. Потом пойдет отряд Церко с телегами, пусть следят, чтобы они не встряли в ил. Я — на тот берег.

У самой воды Яростный уперся, не желая входить в глубокую, бурную реку. Чуткий конь задрожал, заржал, словно чувствуя невидимую опасность, но Конан, туго натянув удила, направил лошадь именно туда, где река была глубже всего.

Пристальным взором он вглядывался в изумрудно-зеленые заросли на противоположном берегу, туда, где буйно цвел кустарник, окружая пестрыми, чуть смазанными из-за тумана красками стволы древних деревьев. Между дубами, покрытыми молодой листвой, дорога казалась таинственным подземным ходом, а хмурое небо — укрывавшей его свинцовой плитой. «Вот уж где предостаточно места для засады», — мрачно подумал Конан. Конники, вместо того чтобы обшаривать все потаенные уголки леса, пока первые отряды пеших воинов еще переправлялись, сгрудились на полянке, там, где дорога кончалась и начиналась река, и ждали неизвестно чего. Ярость исказила лицо Конана.

— Дио! — заревел он, пытаясь перекричать поток. Если бы враг был здесь, то он уже давным-давно наблюдал бы за переправой, и Конан не видел причины и дальше хранить тишину. — Россыпью, обшарить все кусты! Живее, черт бы вас подрал!

Три пеших отряда вышли на берег, грязные и промокшие до нитки. Всадники Дио разбились попарно и скрылись в густых зарослях по обе стороны от дороги. Во время переправы войско наиболее уязвимо, — Конан знал это, и дурное предчувствие билось у него в жилах.

Он повернул коня обратно к южному берегу. Тяжелые конники были уже в воде, доходящей им до колена, и первые подводы уже боролись с течением. Несколько подвод завязло в ямах с илом; воины, налегая на колеса, изо всех сил пытались сдвинуть их с места.

Неожиданно туман прорезал пронзительный крик. Резко обернувшись, Конан краем глаза уловил тень движения в зарослях, там, где дорога подходила к реке. Издав короткий предостерегающий крик, Конан резко осадил коня, и стрела, которая предназначалась ему, пролетела мимо и вонзилась, точно стремительная гадюка, в шею молодого сотника, стоявшего позади него. Сотник рухнул в бурлящую воду. Конан, пришпоривая коня, мыча от ярости, выкрикивал приказы. Он должен вывести свое войско лицом к лицу с противником, — будь то сторожевой отряд или все войско Прокаса во всеоружии.

Внезапно Яростный заржал и шарахнулся в сторону от другой стрелы. Снова заржав, конь рухнул на колени, сбросив Конана с седла. Киммериец глотнул грязной жижи и резко вскочил, изрытая проклятия. Еще одна стрела тупо ударилась в его кольчугу, соскользнула вниз и закружилась в потоке. По бесстрастно-свинцовому утреннему небу двигались рваные клочья облаков. Люди испускали воинственные вопли, кричали от страха и боли и проклинали всех богов.

Протерев слезящиеся от грязи глаза, Конан увидел тройную цепь лучников и арбалетчиков, одетых в голубые цвета Приграничного Легиона. Они разом выступили из густых зарослей и теперь осыпали беспомощных, барахтающихся в реке людей тучей стрел.

Зловещий свист стрел смешивался с сухими щелчками арбалетов. Хотя арбалетчики и не могли стрелять так же быстро, как лучники, их стрелы били дальше и могли пробить самую прочную кольчугу. Люди падали один за другим, молча или с криком боли, грязные воды смыкались над ними и несли тела к берегу.

Конан тоже плыл к берегу, ища глазами трубачей, чтобы собрать рассеявшихся людей в боеспособные отряды. Одного из них, гандерландца с волосами, как пакля, он нашел на мели, — тот тупо смотрел на бойню. Изрыгая проклятия, Конан двинулся к парню, который и с места не мог двинуться от страха, но, когда он уже протянул руку, чтобы хлопнуть трубача по плечу, тот вдруг согнулся пополам и упал навзничь в воду, пораженный стрелой. Горн выпал из его руки и тут же был поглощен потоком.

Конан остановился на миг, чтобы перевести дух, глаза его горели, как у льва, загнанного в угол, и тут он обратил внимание на топот копыт, доносившийся с берега, топот, который слышался все отчетливее. Из леса появилась аквилонская конница — копейщики и меченосцы, — в броне, на могучих конях, они с криками обрушились на разрозненные отряды легкой конницы и пеших мятежников. Их разведчики, на конях послабее, были отброшены назад; пешие воины были смяты и растоптаны. Вскоре войска мятежников исчезли с северного берега реки. Затем, мерной поступью, тяжелые отряды Прокаса разом развернулись в одну цепь и ступили в воду, чтобы добить остававшихся в реке.

— Ко мне! — заревел Конан, потрясая мечом. — Стройся в фаланги!

Но те, кто уцелел в этом побоище, — те, кто отступил в реку под натиском аквилонской конницы, — теперь в паническом ужасе бились в воде, отталкивая или топя своих товарищей, что плыли к ним на подмогу. Конница Прокаса, поднимая тучи брызг, входила в реку. За второй цепыо шла третья, за ней еще и еще. Лучники Прокаса вели заградительный огонь с обоих флангов, и лучники мятежников своими намокшими луками не могли противостоять им.

— Командор! — закричал Аларик. Конан обернулся — юноша двигался к нему, по грудь в воде. — Спасайся! Они все полягут здесь, но ты еще можешь увести людей назад. Возьми моего коня!

Цепь всадников быстро приближалась, Конан прохрипел проклятие. Мгновение он колебался, он представил себе, как один бросается им навстречу и рубит, крошит врагов направо и налево. Мысль эта промелькнула у него в голове, но исчезла столь же быстро. В былые времена Конан, возможно, и решился бы на такое безумство. Но сейчас он был военачальник, ответственный за жизнь других, и, кроме того, опыт несколько охладил пыл его безрассудства. Аларик приподнялся, чтобы спешиться, но Конан дернул его за стремя:

— Не надо, парень! Давай назад, обратно к берегу, тысяча молний Крома!

Аларик, вонзив шпоры в бока коня, направил его к аргосскому берегу. Конан, держась за стремя, двигался сбоку огромными шагами, почти прыжками. Все пространство вокруг было заполнено беспорядочно отступающими мятежниками, пешими и конными, пытавшимися доплыть до берега. Жалким было это бегство.

Аквилонские всадники рубили тех, кто замешкался и теперь беспомощно барахтался в потоке. Ниже Меванской переправы вода, бурая от грязи, стала алой от пролитой крови. Только то, что преследователям приходилось бороться с сильным течением, спасло передовые отряды Конана от полного уничтожения.

Наконец отступавшие достигли рядов своей тяжелой конницы, которая начинала переправу позже пеших воинов. Люди попадали под копыта коней и кричали от ужаса. Кони ржали, спотыкались, всадники повернули обратно, присоединившись к бегству. За их спинами, увязая в грязи, десятники пытались развернуть подводы с продовольствием и, отчаявшись, бросали их на волю реки и выбирались на берег. Аквилонцы убивали ревущих быков и двигались дальше. Течение кружило мертвые тела, живые натыкались на них, и страшным было это месиво. Подводы перевернулись, и безжалостная река уносила вниз свернутые палатки и жерди, связки копий и стрел — весь походный скарб.

Конан, рыча от ярости, выбрался на берег, где стояли оставшиеся отряды, дожидаясь, пока им можно будет начать переправу. Он попытался было собрать их, чтобы дать бой, но ряды рассыпались, беспорядочно отступая. Они выбирались на отмель, бросали копья, шлемы и щиты и бежали куда глаза глядят. Вся дисциплина, дух которой взращивался в течение стольких месяцев и с такими усилиями, рассеялась, — люди не помнили себя от страха.

Некоторые встретили аквилонских конников лицом к лицу и дрались яростно, не отступая, но их смяли и порубили мечами.

В этом месиве Конан отыскал Публия и, схватив его за плечо, принялся кричать что-то ему в ухо. Не слыша своего командора в этом реве, казначей лишь беспомощно разводил руками. У его ног лежало тело Аларика, помощника Конана, и Публий пытался защитить его от тяжелых сапог бегущих воинов. Конь Аларика исчез.

Со стоном ярости Конан выхватил меч и, ударяя плашмя по спинам бегущих, расчистил пространство. Он взвалил Аларика на плечо и ринулся вперед. Коренастый Публий, тяжело дыша, поспевал за ним. За их спинами на берег выбирались аквилонские всадники и цепью преследовали бегущих мятежников. У воды стояли подводы, которые нужно было переправить последними; всадники перевернули их и двинулись дальше.

Некоторым из десятников удалось развернуть неповоротливые телеги, и теперь они нахлестывали быков, грузно трусивших иод укрытие холмов. Дорога была черна от бегущих людей, сотни других стрелой мчались по лугу, торопясь укрыться в лесу.

Было еще далеко до вечера, аквилонцы и их кони ничуть не устали, и войску Конана грозило полное уничтожение. Однако тут произошла небольшая заминка, — небольшая, но ее было достаточно, чтобы отступавшие получили некоторое преимущество. Аквилонцы, вместо того чтобы двигаться дальше, окружили подводы и принялись их грабить, не обращая внимания на окрики своих начальников. Увидев это, Конан, тяжело дыша, прохрипел:

— Публий! Где сундук с деньгами?

— Я... не знаю, — Публий задыхался. — Он был в одной из задних телег, так что, наверное, не утонул. Я... не могу... дальше... бежать. Беги, Конан.

— Не валяй дурака, — зарычал Конан. — Мне нужен человек, который умеет вести подсчеты, а этот молодец уже приходит в себя.

Конан положил свою ношу на землю, — Аларик открыл глаза и застонал. Конан торопливо осмотрел его тело — ран не было. По-видимому, юноша был только оглушен дротиком, — на шлеме оставалась вмятина. Конан поднял его на ноги.

— Я тебя тащил, мой милый, — сказал киммериец. — Теперь твой черед, — помоги-ка мне нести этого толстяка.

Они снова заторопились под укрытие холмов. Публий ковылял между Конаном и Алариком, уцепившись за их плечи. Пошел дождь, — сперва закапало, потом начался настоящий ливень.

Конан сидел в горной пещере, горечь поражения ледяными когтями терзала его сердце. Сегодня он проиграл, его люди, уцелевшие после кровавой бойни, учиненной Прокасом, — разбежались кто куда. Казалось, что всего за несколько часов пламя мятежа было затоптано, залито грязными, алыми от крови водами Алиманы.

И вот теперь Конан, Публий и сотня других мятежников коротали темную ночь в горной пещере, которую укрывали от посторонних глаз дуб и сосна у самого входа. Положение было безнадежным.

Те, кто спасся, принадлежали к разным родам и сословиям, — были тут аквилонские рыцари, перешедшие на сторону мятежников, их верные йомены, наемники, искатели приключений с темным прошлым. Были раненые, — хотя немногие смертельно. В груди у всех царил обжигающий холод отчаяния.

Отряды Амулия Прокаса рыскали среди холмов и добивали тех, кто выжил, — Конан знал это. Одержав победу, аквилонцы, по-видимому, решили окончательно разгромить мятежников и предавали смерти каждого встречного. Конан скрепя сердце отдал плану старого полководца должное. Будь он на месте Амулия Прокаса, он действовал бы почти гак же.

Укрытый безмолвным мраком, Конан с тревогой думал о судьбе Просперо и Троцеро. Просперо должен был предпринять ложную атаку на Ногарскую переправу—с тем, чтобы оттянуть гуда основные силы Прокаса, — таким образом, Конан и Троцеро встретили бы лишь немногочисленные сторожевые отряды. Но вышло наоборот, — воины Прокаса, имея численное преимущество, выступили из засады как раз в тот момент, когда авангард Конана, по пояс в водах Алиманы, находился в наиболее уязвимом положении. Конан изумлялся тому, как мог Прокас так тонко предугадать действия мятежников.

Люди сидели подле своего вождя, отступившего с поля боя. Все вымокли до нитки, — в реке, и потом, под дождем, — и жались друг к другу, чтобы согреться. Кругом был непроглядный мрак, ничего, кроме мрака. Они не осмеливались развести костер — свет огня мог привести сюда их погибель. Кашель и чихание звучали погребальной песнью их надеждам. Кто-то принялся проклинать погоду, но Конан осадил его:

— Благодари своих богов за этот ливень! Если бы день был погожий, то Прокас перебил бы нас всех. Не сметь разводить огонь! — рявкнул он на воина, который пытался огнивом высечь искру. — Что, хочешь, чтобы сюда явились ищейки Прокаса? Сколько нас? Пусть каждый отзовется, но тихо. Сосчитай их, Публий.

— Здесь!.. Здесь!.. — откликались люди.

Публий загибал пальцы. Когда отзвучало последнее «здесь», он сказал:

— Сто тринадцать, Командор, не считая нас с тобой.

Конан тяжело вздохнул. Его душа, душа варвара, горела жаждой мести, но казалось невероятным, чтобы из такой ничтожной кучки людей можно было составить новое войско. Перед остатками мятежников он пытался показать, что не разуверился в победе, но отчаяние ястребиными когтями терзало его измученное тело.

Он выставил часовых, и всю ночь напролет они приводили к Конану тех, кто случайно вышел к пещере, — по одному, по двое, по трое. Все валились с ног от усталости. Около полуночи появился Декситей, жрец Митры, его поддерживал часовой, он опирался на подобранную в лесу палку и вздрагивал от боли в вывихнутой лодыжке.

Теперь их было уже около двух сотен, некоторые — тяжело ранены. Жрец Митры, не обращая внимания на себя, принялся врачевать раны, извлекать стрелы и делать перевязки, — он хлопотал над ранеными не покладая рук, и, в конце концов, Конан резко приказал ему дать себе отдых.

Весьма ненадежным было их укрытие, и Конан знал, что мало шансов остается на то, что мятежники доживут до следующей ночи. Но, по крайней мере, они были живы, многие — вооружены, и если Прокас обнаружит их убежище, то они будут драться не на жизнь, а на смерть. С этой мыслью заснул наконец и сам Конан.

* * *

Рассвело. Тучи разошлись, голубое небо было чистым, безоблачным. Конан проснулся от звуков приглушенных голосов и бряцания мечей. В пещере был Просперо со своим отрядом — еще пять сотен воинов.

— Просперо! — Конан вскочил на ноги и стиснул товарища в могучих объятиях. Они вышли наружу, —

, киммериец ожидал дурных вестей и не хотел, чтобы они долетели до его людей — те и так пали духом. — Слава Митре! Расскажи, что было с вами, Просперо! Как ты нашел нас? Что с Троцеро?

— Начну с начала, Командор, — ответил Просперо, вздохнув. — Возле Ногарской переправы остались одни сторожевые отряды, и они обратились в бегство при нашем появлении. Мы целый день маршировали взад и вперед, трубачи играли сигналы, барабанщики били в барабаны, но на переправе так никто и не появился. Это показалось мне странным, и я послал конного гонца к Тунаису. Он прискакал назад с вестью, что там идет кровавый бой и Троцеро отступает. Вскоре часовые привели одного из твоих воинов, он бежал с Мевано, от него мы узнали, что ты разбит. Нас было мало, и, чтобы не оказаться в ловушке, я отвел свой отряд назад, в холмы. Там мы встретили других беглецов, они успели заметить, в каком направлении ты отступал. Теперь расскажи, что случилось с вами.

Конан стиснул зубы, осознание собственного позора душило его.

— Я был последним болваном. Просперо, я сам сунул голову в пасть Прокаса. Мне нужно было дождаться, пока Дио обследует лес, и только потом начинать переправу. Хорошо, что Дио погиб одним из первых, — а то я бы заставил его пожалеть, что он остался в живых. Они переправились раньше всех и, вместо того чтобы прочесать заросли, сбились в кучу, точно старые овцы. Но все равно, это моя вина, я позволил нетерпению взять над собой верх. Дозорные Прокаса сидели на деревьях и вовремя подали сигнал наступать. Теперь все пропало.

— Не скажи, Конан, — молвил Просперо. — Не ты ли всегда говорил — если есть хоть один, кто еще не сдался, кто еще не повержен в прах, — значит, есть еще надежда. На войне случаются и поражения, и победы, — такова воля богов, а они даруют свою милость каждому. Мы отступим на Паллосскую равнину, в наш старый лагерь. По дороге мы, может быть, встретим Троцеро. Сейчас нас — семьсот человек, по пути к нам присоединится немало из тех, кто спасся и теперь бродит в холмах, и нас будет больше. Ведь, я уверен, в каждой пещере, в каждом овраге кто-то прячется, — так же как мы.

— Войско Прокаса много больше нашего, — угрюмо произнес Конан, — его воины превосходно обучены и воодушевлены победой. Мы же разбиты, мы пали духом, что можем мы против них, даже если нас будет несколько тысяч? И потом, как пройти через Рабирийские горы? Он выставит сторожевые отряды, где только можно, и уж у Саксульского перевала — в любом случае.

— Это верно, — ответил Просперо, — но сейчас силы Прокаса рассеяны, он ищет тex, кто уцелел при Мевано. Мы, гордые львы, которых загнали в ловушку, разорвем в клочья этих рыщущих шакалов — стаю за стаей. По правде сказать, мы уже набрели на них по дороге сюда, — это были всадники, мы перебили их. Смелей, Конан! Твой дух неукротим, ты непобедим, ты всегда идешь до конца. Из шайки разбойников ты создал войско, ты сможешь сделать это и теперь. Бодрись!

Конан глубоко вздохнул и расправил могучие плечи.

— Клянусь Кромом, ты прав! Уныние на поле брани впору лишь полудохлой кляче. Мы проиграли один бой, но наше дело еще не проиграно, — нас двое, мы будем стоять — спина к спине — и драться за него. Иного пути у нас нет.

Он шагнул в тень скалы и из-под большого камня достал Львиное Знамя, символ восстания. Знаменосец, смертельно раненный, все же смог донести его сюда, к горной пещере. Когда он скончался от ран, Конан свернул знамя и спрятал его. Теперь Знамя Льва вновь реяло на ветру, и лучи восходящего солнца пронизывали его алым светом.

— Войско разбито, его уже не соберешь, — раздался в утренней тишине громогласный голос Конана, — но троны берут и меньшим числом!

На губах его играла мрачная, полная решимости усмешка.

 V. Багровый лотос

День выдался погожий, и оказалось, что Судьба еще не совсем отвернулась от мятежников. Ночью был сильный туман, и утомленным аквилонским воинам удалось найти далеко не всех из тех, кто уцелел в битве и теперь разбежался кто куда и прятался в оврагах, пещерах и расселинах, — так же как их вождь. Одни ускользнули от рук преследователей, другие встретили их лицом к лицу и обратили врага в бегство. И утром, когда солнце разогнало тучи, разрозненные группки мятежников уже брели по горным перевалам, возвращаясь обратно на Паллосскую равнину. Тяжко было у них на душе.

Когда Конан с остатками своих воинов подошел к Саксульскому перевалу, день близился к вечеру. Конан был уверен в том, что им придется с боем прокладывать себе дорогу, и потому выслал вперед разведчиков. Вернувшись, разведчики доложили, что, по всей очевидности, Приграничного Легиона у перевала нет. Конан удивленно поднял брови и нахмурился. Все говорило о том, что отряды Прокаса стояли здесь лагерем, — многочисленные кострища, сор на земле, но ни души вокруг.

— О, Кром! Что бы это значило? — размышлял Конан, глядя на ущелье. — Странно. Если только Прокас послал своих людей дальше, в глубь Аргоса...

— Не думаю, — сказал Публий. — Это означало бы объявление открытой войны королю Мило. Скорей всего, он отвел людей за Алиману еще до того, как на королевском дворе в Мессантии стало известно о его набеге. Если король Мило возмутится, то Прокас просто заявит, что на аргосских землях нет ни одного аквилонского воина.

— Что же, остается надеяться, что ты прав, — молвил Конан. — Вперед, мои верные воины!

К полудню следующего дня к отряду Конана присоединились еще несколько отрядов, которым удалось выйти живыми и невредимыми из Меванской западни. Но самой большой наградой мятежникам стал князь Троцеро собственной персоной, он стоял лагерем на холме, с ним было две сотни пеших и конных воинов. Князь Пуантенский обнес лагерь частоколом и был, таким образом, готов к тому, чтобы оборонять свой маленький форт от Прокаса и его стальных легионов. Троцеро взволнованно заключил Конана и Просперо в объятия.

— Слава Митре, вы живы! Я слышал, что твои отряды попали под град стрел, Конан, и вы отступили к югу, как дикие звери, которые спасаются от холодной зимы.

— Ты слышал многое об этой битве, но, наверное, тут нету и десятой доли правды, — и Конан рассказал ему о Меванской западне. — А ты, чего стоил тебе Тунаис?

— Прокас разгромил нас так же, как и тебя, — точно так же. Я думаю, что он сам командовал битвой. Он поставил на берегу засаду и, когда мы начали переправу, напал на нас с обеих сторон. Я никак не думал, что он осмелится столь дерзко вторгнуться в аргосские земли.

— Амулий Прокас — кто угодно, только не дурак, — сказал Конан, — и если у него есть возможность, он никогда ее не упустит. Но как ты попал сюда? Через Саксульский перевал?

— Нет. Когда мы подошли к нему, там стояло сильное войско Прокаса. К счастью, один из моих конников, контрабандист, знал одно узкое, почти не используемое ущелье, и он провел нас через него. Оно лежит очень высоко, но переход прошел вполне благополучно, мы потеряли только двух лошадей. Неужели теперь Саксульский перевал свободен?

— По крайней мере, прошлой ночью он был свободен, — Конан огляделся вокруг. — Я предлагаю вернуться на Паллосскую равнину, в наш лагерь, и как можно скорее. С твоим отрядом нас больше тысячи человек.

— Тысяча — это слишком мало для войска, — вздохнул Публий. — Вот и все, что осталось от десяти тысяч, которые вышли с нами на север.

— Это только начало, — сказал Конан. Его недавнее отчаяние улетучилось, как только наступил новый день. — Ведь когда-то нас было только пятеро — пять стойких сердец.

* * *

По дороге к отступавшим мятежникам присоединялись все новые отряды, уцелевшие в кровавой битве, присоединялись также и одиночки, маленькие группы. Конан с опаской поглядывал назад, в любой момент ожидая увидеть Приграничный Легион Прокаса, спускающийся с Рабирийских гор и идущий по горячему следу. Но Публий думал иначе.

— Вот послушай, Командор, — говорил он. — Ведь король Мило нас еще не предал и не перешел на сторону наших врагов, — иначе Прокас, поймав нас в ловушку, нанес бы нам удар с тыла. Мне думается, что даже безумный король Аквилонии не рискнет объявить независимому Аргосу открытую войну; аргосцы — отважный народ. Амулий Прокас разбирается в политике; он не смог бы задержаться на службе у Нумедидеса, если был бы так безрассуден, чтобы оскорблять соседние королевства. Когда мы придем в лагерь и укрепим защитные сооружения, мы некоторое время будем в безопасности. Мы оставили в лагере запасы оружия и продовольствия, нас ждут новоприбывшие.

Конан нахмурился:

— Все это хорошо до поры до времени, пока Нумедидес не подкупит Мило или не припугнет его так, что он повернется против нас.

* * *

Предчувствие не обманывало Конана. Именно в это время проходила тайная встреча аквилонских посланцев с королем Мило и его советниками. Аквилонскую миссию возглавлял Кесадо-зингаранец, посланцы проделали долгий, утомительный путь из Тарантии в Мессан-тию, пробираясь между враждующими отрядами.

На этот раз Кесадо выглядел великолепно — черный бархатный камзол, высокие сапоги превосходной красноватой кордавской кожи. Теперь он выступал в иной роли, чем прежде, и эта смена роли была не в пользу его прежнего хозяина. Прослышав о достижениях шпиона на службе у Вибия Латро, восхищенный король Нумедидес настоял на повышении Кесадо и назначении его послом. Как оказалось, это было ошибкой.

Зингаранец был превосходным шпионом, многолетний опыт научил его, как действовать, не вызывая ни малейшего подозрения, сохраняя глуповато-безразличный вид. Теперь же, неожиданно назначенный на более высокооплачиваемую и значительную должность, он утратил свой униженный, смиренный облик. На передний план вылезла заносчивость и напыщенное высокомерие новоиспеченного зингаранского вельможи. Он напоминал стервятника, воспарившего слишком высоко. И вот теперь надменным тоном, гонко завуалированными угрозами он пытался убедить короля Мило и его советников, что было бы мудрее снискать расположение короля Аквилонии, нежели поддерживать всяких мятежных оборванцев.

— О Государь и почтенный совет, — говорил Кесадо резким, поучающим голосом, — несомненно, вам известно, что, коль скоро вы предпочтете выбыть из числа друзей моего господина, вы будете считаться его врагами. И чем дольше вы будете позволять мятежному врагу укрываться в ваших владениях, тем суровей будут последствия этой черной измены моему властелину, могущественному королю Аквилонии.

Квадратное лицо короля Мило побагровело от гнева, он резко выпрямился в кресле. Коренастый человек средних лет, обладатель роскошной седеющей бороды, покоящейся на груди, Мило производил впечатление флегматичного молчуна и скорее походил на какого-нибудь доброго крестьянина, чем на властителя богатой, могущественной страны. Медлительный в решениях, он мог быть исключительно упрямым, когда наконец принимал решение. Глядя в глаза Кесадо, он отчеканил:

— Аргос — свободное и независимое государство, сир! Мы никогда не были и, если есть на то воля Митры, никогда не будем вассалами короля Аквилонии. Измена — это злодеяние вассала против своего сеньора. Уж не утверждаешь ли ты, что этот жирный Нумедидес — владыка Аргоса?

Кесадо прошиб пот; его костлявый лоб влажно заблестел в полосах лазоревого, изумрудного и алого света, падавшего через витражные окна палаты совета.

— Я отнюдь не имел в виду этого, — торопливо поправился он и попросил теперь уже довольно робко: — Но при всем уважении, я должен заметить, что мой господин едва ли сможет закрыть глаза на поддержку, которую его властительный собрат оказывает бунтовщикам, посягающим на его священный Рубиновый Трон.

— Мы не оказывали им никакой поддержки, — сердито произнес Мило. — Твои шпионы должны были донести тебе, что остатки мятежников стоят лагерем на Паллосской равнине и, не получая продовольствия из Мессантии, в отчаянии рыщут по окрестностям в поисках еды. Их прославленные боссонские лучники упражняются в стрельбе, охотясь за утками и оленями. Ты говоришь, что победа, одержанная маршалом Прокасом, была решающей? В таком случае чего бояться могущественной Аквилонии — кучки беглецов, которые от голода уже превратились в сборище разбойников? Нам известно, что у них негу и десятой части прежней силы и что лишения день за днем еще больше истощают их ряды.

— Это верно, Государь, — проговорил Кесадо, вновь обретая равновесие. — Но это лишний раз доказывает, что такому могущественному государству, как Аргос, совершенно незачем укрывать на своих землях эту шайку. Они не могут напасть на государя и занимаются тем, что грабят твоих же верных подданных.

Мило нахмурился и замолчал — он не мог найти ответ, который прозвучал бы для Кесадо убедительно. Он не мог сказать, что дал князю Троцеро, своему давнему другу, слово, что позволит мятежникам использовать его земли для того, чтобы вести подготовку к действиям против соседнего королевства. Кроме того, аквилонский посланник явно торопил его с решением, а это вызывало у него негодование. Он любил принимать решения самостоятельно, неспешно, сейчас же ему попросту угрожали.

Король грузно встал и кратко объявил о том, что переговоры откладываются.

— Посланник Кесадо, мы примем к сведению просьбы нашего собрата. Тебя известят о том, какое решение мы соблаговолили принять. Мы разрешаем тебе удалиться.

Натянуто улыбнувшись, Кесадо поклонился и вышел. Злоба душила его. На этот раз судьба оказалась на стороне мятежного киммерийца, подумал он, но уж в следующий раз кости лягут по-другому. Потому что Конан, знал он об этом или нет, пригрел змею на своей груди.

* * *

Вопреки мнению Мило и Кесадо, Львиное Войско было далеко не столь истощено и малочисленно и уж, во всяком случае, не голодало. Оно насчитывало уже больше пятнадцати сотен и день ото дня крепло и получало продовольствие. Отощавшие кони паслись на необъятных просторах равнины; женщины, которые остались в лагере, когда войско выступило на север, ухаживали за ранеными. Почти весь обоз уцелел; один за другим приходили воины, — оборванные, шатающиеся от усталости и ран, они пополняли редкие, но исполненные решимости ряды мятежников. Леса шорохами отзывались шагам охотников, звенели под ударами топоров, а в лагере оружейники вырезали копья и стрелы, и наковальни гудели под молотами — кузнецы готовили наконечники и мечи.

Прошел слух, что арьергард — тысяча под командованием барона Гродера Аквилонского — уцелел в Тунаисской бойне и теперь продвигается по горным перевалам на восток. Это вселило надежду. Конан послал Просперо с отрядом всадников, чтобы проверить, так ли это, найти отставших товарищей и привести их в лагерь. Декситей молился Митре, чтобы слух оказался верным, — войско Гродера почти удвоило бы их силы. Королевства рушились под натиском и более малочисленного войска, — тут все дело было в решимости.

Над Паллосской равниной сияла полная луна — словно желтый глаз разгневанного бога. Ледяной, пронизывающий ветер шелестел в высоких травах, невидимыми пальцами забирался под плащи часовых, что охраняли лагерь мятежников.

Конан сидел в освещенной свечой палатке, перед кружкой эля, и слушал товарищей. Одни, удрученные недавним поражением, не желали и думать сейчас о дальнейших военных действиях. Другие жаждали мести и настаивали на том, что нужно выступить как можно скорее, несмотря на более чем скромные силы.

— Послушай, Командор, — говорил князь Троцеро. — Амулий Прокас уверен, что мы растоптаны, и уж никак не ожидает, что мы нападем на него столь скоро, так что мы наверняка застигнем его врасплох. Когда мы перейдем Алиману, к нам присоединятся верные пуантенцы, которые только и ждут нашего прихода, чтобы поднять всю провинцию.

Дикарская душа Конана толкала его к тому, чтобы последовать совету друга, и как можно скорее. Если они прорвутся через границу именно сейчас, когда судьба отвернулась от них, то поражение превратится в победу, в торжество мести. Он остро нуждался в какой-нибудь успешной вылазке, чтобы поднять дух людей. Люди уже начинали разбегаться, они попросту не желали принимать участия в деле, которое казалось им безнадежным. Если он не сможет подкрепить их глубокую преданность надеждами на победу, то утечка недовольных скоро превратится в поток, который размоет войско и превратит его в ничто.

Однако могучий киммериец много лет посвятил войне и стал много мудрее в искусстве вести ее. Опыт предостерегал его и подсказывал, что нужно умерить пыл нетерпения и не использовать пока те силы, что остались, — хотя бы до того, пока не вернется Просперо с вестями о бароне Гродере или с его войском. Если бы Конан был уверен в том, что ему удастся сдержать нетерпеливые порывы, то он мог бы определить, когда будет лучшее время для нападения.

* * *

Распустив совет, Конан отправился к Альсине, к ее горячим объятиям, нежной груди, золотистому телу. Танцовщица, применяя всевозможные уловки, для утоления страсти Конана, приводила его в состояние восторга, граничащее с безумием. Но в этот вечер она со смехом выскользнула из его объятий и подняла кубок вина.

— Настало время, мой господин, когда тебе пора выпить напиток знатных. Довольно хлебать горькое пиво, — ты ведь не какой-нибудь крестьянин. Я привезла с собой из Мессантии прекрасное вино — специально для тебя.

— Клянусь Кромом и Митрой, милая, мне уже хватит того, что я выпил за этот вечер. Я хочу испить вино твоих губ, что мне какие-то виноградные выжимки.

— Но от этого твое желание станет еще сильнее, — так же как и то наслаждение, которое я от него получаю, — вкрадчиво произнесла она.

Стоя в полосе света, окутанная тонким шелковым покрывалом цвета шафрана, — впрочем, оно почти не скрывало линии ее соблазнительного тела, — она лукаво улыбнулась и протянула ему кубок.

— В нем пряности моей родины, они обострят все твои чувства. Неужели ты не выпьешь это, мой господин, — ради меня?

Бросив нетерпеливый взгляд на ее лицо, бледное, как луна, Конан произнес:

— Мне не нужны никакие пряности, когда я чувствую благоухание твоих волос. Но дай его сюда, я выпью — за наслаждение сегодняшней ночи.

Он выпил вино тремя большими глотками, не обращая внимания на чуть резкий привкус, и отбросил кубок в сторону. Затем шагнул к обольстительнице, — та не сводила с него пристальных, широко раскрытых глаз.

Но когда он раскинул руки, чтобы заключить ее в объятия, стены палатки вдруг закружились перед его глазами, жгучая боль пронзила тело. Он попытался ухватиться за столб, промахнулся и тяжело упал навзничь.

Альсина наклонилась над его распростертым телом. В глазах Конана все помутилось, черты лица ее растаяли, как туман, из которого пылающими изумрудами сияли зеленые глаза.

— Во имя крови Крома, сука, — просипел Конан. — Ты отравила меня.

Он попытался подняться, но киммерийцу показалось, что тело его налилось свинцом. Вены на лбу вздулись, лицо побагровело, жилы натянулись, как корабельные тросы, но встать он не мог. Он упал назад, судорожно хватая воздух. Взор ело затуманился, обстановка палатки, освещенная свечой, отодвинулась куда-то вдаль, он погружался в какое-то оцепенение. Он не мог ни двинуться, ни пошевелить языком.

— Конан! — тихо позвала Альсина, наклонившись над ним, но он не ответил. Голос ее был мягок, вкрадчив. — Вот тебе, грязная свинья, варвар! Скоро все твое презренное войско сойдет вслед за тобой в Ад. Вы в нем однажды уже побарахтались!

Грациозно опустившись на землю, она протянула вперед амулет, который носила между грудей. На подставке стояла свеча, отмеряющая время. Бросив на нее взгляд, она убедилась, что осталось еще полчаса до того, как она сможет связаться со своим хозяином. Она сидела недвижно, безмолвно, точно сфинкс. Наконец время подошло. Она устремила мысленный взгляд на обсидиановый осколок.

В далекой Тарантии Туландра Ту не отрывал взгляда от магического зеркала. Увидев недвижное тело великана-киммерийца, он сухо рассмеялся. Он поднялся, накрыл зеркало покрывалом, вызвал слугу и послал его к королю.

Когда Хсяо нашел Нумедидеса, тот лежал голый, четверо миловидных девушек делали ему массаж. Опустив взгляд к мраморному полу, Хсяо низко поклонился и смиренно произнес:

— Мой хозяин имеет честь сообщить Государю, что мятежный разбойник Конан убит в Аргосе волшебной стрелой моего хозяина.

Поморщившись, Нумедидес сел и оттолкнул девушек.

— А? Ты сказал — убит?

— Да, Государь.

— Чудесная новость, чудесная новость, — Нумедидес захохотал и хлопнул себя по голым ляжкам. — Когда я буду... ладно, хватит об этом. Что еще?

— Мой хозяин просит твоего дозволения на то, чтобы известить об этом событии маршала Амулия Прокаса и поручить ему пересечь границы Аргоса и разбить остатки мятежников, пока они не выбрали нового вождя.

Нумедидес сделал кхитайцу знак удалиться.

— Иди-иди, желтая собака, и скажи своему хозяину — пусть делает так, как считает нужным. Эй, девочки, можете продолжать.

Поздно ночью по широкой дороге поскакал нарочный, он держал путь к маршалу Прокасу, стоявшему на аргосской границе. В пакете, с печатью короля Нумедидеса, был приказ — как можно скорее обрушить всю мощь Приграничного Легиона на обезглавленное войско Львиного Знамени. Крайний срок — две недели.

* * *

Тем временем в палатке Конана Альсина раскрыла свой походный сундук, вытащила одежду пажа и переоделась. Под одеждой лежала медная шкатулочка, ее крышка была украшена серебряным драконом; Альсина повернула дракона, и шкатулочка открылась. Она была доверху набита драгоценностями — кольцами, браслетами, ожерельями, серьгами — всевозможных форм и размеров. Альсина порылась в шкатулке и нашла продолговатую медную пластинку, покрытую аргосскими письменами. Это был ловко подделанный Кесадо пароль, по которому можно было менять лошадей на королевских заставах. Она торопливо перебрала драгоценности, спрятала самые лучшие в свой пояс и набила кошель золотыми и серебряными монетами,

Затем она задула свечу и смело вышла из темной палатки. Она просто сказала часовому:

— Командор спит, но он велел мне доставить в Аргос срочное донесение. Не будешь ли ты так любезен, чтобы велеть конюхам оседлать коня и привести его сюда как можно скорее.

Часовой позвал начальника стражи, и тот отправил человека выполнять просьбу Альсины, она же тем временем стояла у входа в палатку, молча ожидая, пока все будет готово. Воины, которые привыкли к уходам и появлениям любовницы своего полководца и восхищались ее роскошной фигурой и непринужденностью в общении, сломя голову кинулись выполнять приказ.

Наконец коня привели, она ловко вскочила в седло, и часовой провел ее через лагерь. Она пустила коня рысью и скрылась в лунном свете.

* * *

Спустя четыре дня Альсина достигла Мессантии. Она сразу же отправилась в логово Кесадо и обнаружила там Фадия Котианца. прибывшего ему на смену. Фадий кормил почтовых голубей Кесадо. Она спросила:

— Боги, где же Кесадо?

— Разве ты не знаешь? — отозвался Фадий. — Он теперь посланник, он стал слишком гордым, чтобы водить компанию с такими, как мы. С тех пор как он прибыл сюда посланником, он только один раз зашел сюда.

— Я не знаю, гранд он или не гранд, мне нужно видеть его немедленно. У меня новости исключительной важности.

Недовольно ворча, Фадий отвел Альсину на постоялый двор, где останавливались прибывшие в Мессантию аквилонцы. Альсина и Фадий не велели о себе докладывать и вошли к Кесадо как раз в тот момент, когда слуга снимал с него сапоги и раздевал его на ночь.

— Будь я проклят! — рявкнул Кесадо. — Кто вы такие, чтобы врываться к вельможе, когда он отходит ко сну? Даже самый низкий сброд не позволяет себе этого!

— Ты прекрасно знаешь, кто мы такие, — произнесла Альсина. — Я пришла, чтобы сказать тебе, — Конан мертв.

Кесадо разинул рот и застыл в изумлении.

— Что ж, — наконец выговорил он. — Это многое меняет. Нарсес, надень мне сапоги. Я должен немедленно отправиться во дворец. Что же произошло, госпожа Альсина?

Через некоторое время Кесадо вошел во дворец и не допускающим возражений тоном заявил, что ему необходимо видеть короля. Зингаранец собирался настоять на том, чтобы Аргос напал на войско Конана немедленно. Он был уверен в том, что смерть вождя вызвала смятение в стане мятежников и первый же мощный удар полностью уничтожит их.

Однако судьбе было угодно, чтобы события развернулись по-иному. Король Мило был поднят с постели и наглость Кесадо, требовавшего ночной аудиенции, разгневала его неимоверно.

— Его Величество, — передал Кесадо старший паж, — приказывает тебе немедленно удалиться и явиться в более подходящее время. Он назначил тебе встречу на одиннадцать часов утра.

План Кесадо срывался, он побагровел от злости. Смерив слугу презрительным взглядом, он сказал:

— Похоже, ты, приятель, не понимаешь, кто я такой.

Паж расхохотался, — казалось, они с Кесадо соревнуются в наглости.

— Да, сир, мы все знаем, кто ты такой, — и кем ты был раньше — тоже.

Стражники, стоявшие по обе стороны от пажа, презрительно ухмыльнулись.

— Теперь изволь удалиться отсюда, да поживей, чтобы не прогневать моего господина.

— Ты еще пожалеешь о своих словах, мерзавец, — прошипел Кесадо. Он вышел из дворца на булыжную мостовую и понуро двинулся к своему прежнему жилищу в портовой таверне. Там он застал Фадия и Альсину, ожидавших его. Он настрочил королю Аквилонии злобное донесение об упорстве Мило и отправил его с почтовым голубем.

* * *

Через несколько дней донесение бывшего шпиона достигло Вибия Латро, и тог отнес его королю. Нумедидес, который всегда действовал под влиянием первого порыва, прочитал о короле Аргоса, поднявшем голову против своего могущественного соседа, и тотчас же отправил гонца к маршалу Амулию Прокасу. Прошлое донесение привело к тому, что Прокасу был дан приказ вторгнуться в Аргос; на этот же раз маршалу предписывалось напасть на аргосские границы немедленно, используя столько военных сил, сколько может понадобиться, и окончательно растоптать тлеющий огонь мятежа.

Жестокий и хитрый старый воин, Прокас нахмурился над королевским приказом. На следующую ночь после победоносного сражения при Алимане он быстро отвел назад отряды, которые были посланы в Аргос, чтобы воспрепятствовать отходу мятежников. Подобного рода вторжение оправдывалось преследованием по горячим следам. Но если он повторит его теперь и открыто нарушит границы, то король Мило оставит позицию осторожного нейтралитета и станет откровенно враждебен к Аквилонии и ее планам.

Но королевский приказ не допускал ни возражений, ни отказа его выполнять. Если Прокасу хотелось, чтобы его голова и дальше оставалась на плечах, он должен был напасть на мятежников, хотя все в душе опытного воина протестовало против этого поспешного, неурочного приказа.

Прокас медлил еще несколько дней, надеясь на то, что король переменит свое решение. Но никаких распоряжений на этот счет не поступило, и Прокас не решился ждать дальше. И вот, ясным весенним утром Амулий Прокас со всеми своими силами переправился через Алиману. Вода несколько спала, и переправа казалась легкой задачей для аквилонских отрядов — закованных в блестящую броню, вооруженных до зубов рыцарей, суровых копейщиков, неповоротливых в своих кольчугах и одетых в дубленую кожу лучников. Они, шумно всплеснув воды реки, переправились на другой берег и неумолимой поступью двинулись по дороге, которая, извиваясь, вела к Рабирийским горам, к Сак-сульскому перевалу и оттуда — в лагерь мятежников на Паллосской равнине.

* * *

Товарищи Конана обнаружили его бездыханное тело только утром, когда Альсина была уже далеко. Они обступили его, положили на постель и стали искать раны. Декситей, который все еще хромал и потому опирался на палку, обнюхал кубок. Там еще сохранились остатки вина.

— В этом напитке, — молвил он, — сок багряного лотоса, что растет в Стигии. Наш Командор должен быть мертв, как король Тутхамон; однако он жив, хотя и не больше, чем живой труп с открытыми глазами.

Публий, загибая пальцы, словно подсчитывая что-то в уме, проговорил:

— Вероятно, отравитель взял такую дозу яда, которой хватило бы, чтобы убить обычного человека, он и не подозревал о силе великана Конана.

— Это зеленоглазая ведьма! — воскликнул Троцеро. — Это ее рук дело! Я никогда не доверял ей, и то, что она исчезла этой ночью, доказывает, что это ее рук дело. Будь она в моей власти, я сжег бы ее у позорного столба!

Декситей повернулся к князю:

— Ты сказал — зеленые глаза? Женщина с зелеными глазами?

— Да, зеленые, как два изумруда. Но почему ты спрашиваешь? Разве ты не знаешь о подруге Конана, этой красотке Альсине?

Декситей вспомнил свое предчувствие, нахмурился и покачал головой.

— Я слышал, что наш маршал привез с собой какую-то танцовщицу из аргосских таверн, — пробормотал он, — но я пытаюсь закрывать глаза на подобное беспутство среди моих сыновей, и Конан скрывал ее от меня. Горе нам! Ибо всеведущий Митра предупреждал меня во сне — остерегайтесь зеленоглазой тени, что витает возле нашего вождя, я же не знал, что зло уже проникло к нам. Горе мне, горе, ибо я не исполнил волю Бога, не поведал товарищам о предостережении.

— Довольно! — произнес Публий. — Конан жив, и мы можем вознести хвалу богам за то, что прекрасная отравительница не умеет хорошо считать. Пускай при нем будут только слуги, никого другого в палатку не пускать! Пока мы восстанавливаем силы, людям надо говорить, что у него легкое недомогание. Если он выживет — то выживет; но пока командование должен принять ты, Троцеро.

Князь Пуантенский угрюмо кивнул:

— Я сделаю все, что смогу, раз я помощник командора. Ты, Публий, должен восстановить свою шпионскую сеть, — нам нужно знать о действиях Прокаса. Сейчас время утренней поверки, и мне нужно идти. Я буду держать этих ребят в ежовых рукавицах, как Конан, если не пуще.

* * *

К тому времени, как Прокас выступил, чтобы вторгнуться в Аргос, у Львов снова были зоркие глаза и чуткие уши за границей. Вожди мятежного войска получили сообщения о мощи захватчиков и собрались у Конана в палатке. Годы тронули волосы Троцеро сединой, наложили печать усталости на его чело, но принесли ему также чувство уверенности в себе. Он спросил Публия:

— Что нам известно о численности врага?

Публий склонился над своими восковыми табличками и погрузился в подсчеты. Наконец он поднял глаза, лицо его выражало тревогу.

— Втрое сильнее нас, даже больше, — вздохнул он. — Черный день, друзья. Мы не потянем против них, это будет наш последний бой.

— Бодрись! — князь хлопнул тучного казначея по спине. — Ты никогда не будешь военачальником, Публий; еще до начала битвы ты убедишь воинов, что их побьют.

Он повернулся к Декситею:

— Как наш больной?

— Он начинает постепенно приходить в себя, но двигаться еще не может. Я думаю, что он выживет, — слава Митре!

— Что же, если он не сможет сесть на коня, когда запоют боевые трубы, то это сделаю я. От Просперо слышно что-нибудь?

Публий и Декситей покачали головами.

— Что же, в таком случае мы должны сделать то, что в наших силах, — вздохнул Троцеро. — К утру враг уже будет в пределах досягаемости, и нам нужно решать — либо драться, либо отступать.

* * *

С гор спустился туман, он окутал Приграничный Легион — конницу, пехоту. Впереди кружились конные разведчики, между рядами воинов ехала колесница маршала Амулия Прокаса. Мятежники выстроились на равнине и готовились дать бой.

Все сохраняли внешнее спокойствие, оно скрывало бесчисленные страхи и немые молитвы. Люди ждали. Широкий фронт аквилонского войска, превосходящего их по численности, не позволял князю Троцеро напасть с флангов или произвести ловкий обходной маневр. Тем не менее отступление привело бы к тому, что войско мятежников немедленно рассеялось бы. Князь знал, что организованный, продуманный отход, когда арьергард задерживает врага, невозможен. Подобный отход с боем успешен только тогда, когда войско хорошо обучено и сохраняет бодрость духа. А эти люди, обескураженные тем, что случилось с ними на Алимане, попросту обратятся в бегство, не разбирая дороги, каждый сам по себе. Аквилонские же всадники будут настигать беглецов и убивать, убивать, — пока спасительная ночь не накроет уцелевших воинов своими драконьими крылами.

Троцеро стоял на холме и смотрел, как приближается враг. Он сделал слуге знак принести меч. Подтянув ремни на кольчуге, полководец вскочил в седло. Его окружали несколько сотен конников, и он обратился к ним:

— Друзья, вам известен наш план. Вряд ли что получится, но это — наш единственный шанс.

Ибо Троцеро решил, что их единственная надежда заключается в том, чтобы броситься навстречу аквилонскому войску, в самую гущу их рядов и прорваться к самому Амулию Прокасу. Это было самоубийство, это граничило с безумием. Он знал, что вражеский военачальник был в летах, тучен, старые раны не позволяли ему быстро двигаться, поэтому он находил, что ездить верхом слишком тяжело для его дряхлых костей, и предпочитал передвигаться в колеснице. Он знал также, что колесничему будет нелегко управлять колесницей в сражении. Таким образом, если бы коннице мятежников чудом удалось прорваться к аквилонскому маршалу и убить его. можно было бы породить смятение в рядах его воинов и разбить их.

По словам Троцеро, перспектива была мрачной, но лучшего плана он не мог изобрести. Он старался не показать своей неуверенности. Он смеялся, шутил с воинами — так, словно их ожидала непременная победа, а не жалкая попытка разбить лучшее в мире войско, втрое превосходящее силой.

Судьба в лице царствующей особы, Мило, короля Аргосского, вновь оказалась на стороне мятежников. Еще до того как Аквилония начала свое вторжение, аргосский шпион, загнав по дороге из Мессантии трех лошадей, привез во дворец известие о том, что Нумедидес приказал нарушить границы Аргоса. Таким образом, король Мило узнал о готовящемся нападении одновременно с мятежниками. Мило, оскорбленный до этого заносчивостью посланника Кесадо, рассвирепел. Обычную его флегматичность как рукой сняло. Он приказал полку, что был ближе всего к границе, выступать немедленно и во всеоружии с тем, чтобы дать отпор захватчикам.

Быть может, несколько успокоившись, Мило отменил бы свой приказ. Он не думал, что Нумедидес намеревается отобрать часть его земель, — как это сделал его предшественник, король Вилер, — и поэтому, если трезво подумать, не стоило прибегать к таким решительным мерам. Но к тому времени, как гнев его остыл, войска уже шли к северу, и король, движимый своим упрямством, отказался изменить решение.

Амулий Прокас встал со своим войском на привал. Разведчик, задыхаясь, подлетел к его колеснице, когда он подробно объяснял воинам план атаки.

— Командор! — он жадно ловил ртом воздух. — Над южной дорогой висит огромное облако пыли; выглядит так, как будто на подходе другое войско!

Прокас велел разведчику снова повторить то, что он сказал. Выслушав его, он прошипел злобное проклятие, рывком стащил с головы шлем и швырнул его под ноги — шлем загудел колоколом. Произошло именно то, чего он так боялся, — король Мило, узнав о вторжении заранее, выслал вперед войска, чтобы преградить ему путь. Лающим голосом Прокас подозвал помощников:

— Отдайте команду «вольно» и проследите, чтобы у каждого была вода. Пусть разведчики наблюдают за мятежниками и попробуют узнать что-нибудь о приближающемся войске — какова численность, сколько конницы, сколько пехоты и все остальное. Разбейте палатку и соберите моих военачальников на совет.

Через час разведчики доложили, что приближается тысяча конных воинов, и Прокас растерялся, не зная, какое из двух зол выбрать. Он не решался вступить в бой, не имея на то прямого приказа короля, — это означало бы начало открытой войны с Аргосом. К тому же он не мог просто так нарушить прежний приказ.

Не было сомнений в том, что войско Прокаса сможет разбить мятежников и заставить конницу Мило отступить в Мессантию. Но это повлечет за собой великую войну, к которой Аквилония не готова. Да, его страна больше и сильнее, и жителей в ней больше, но король ее был склонен, мягко говоря, к странностям; и его правление серьезно ослабило силы могучей Аквилонии. И может случиться так, что Аргос, сражаясь на родной земле, движимый праведным гневом против захватчиков, — да еще и получая помощь от каких-то ничтожных бунтовщиков, вроде тех, что собрались под Львиным Знаменем, — возьмет верх над родиной Прокаса.

Вместе с тем Прокас не мог и отступить. Его войско превосходило войска мятежников и аргосцев, вместе взятых, и король Нумедидес с легкостью мог расценить отход как трусость или измену. — после чего Прокас лишится головы за неповиновение.

Солнце клонилось к западу, а Прокас все еще держал совет. Мнения его военачальников расходились, и он медлил с решением. В конце концов он сказал:

— Сегодня уже слишком поздно, чтобы что-то начинать. Мы отойдем к северу, туда, где мы оставили обоз, и разобьем укрепленный лагерь. Отдайте людям приказ, пусть начнут земляные работы.

* * *

Троцеро, давно спешившись, наблюдал за войском врага, щурясь от солнца. Рядом стоял Публий и жевал куриную ножку. Доев ее, казначей спросил:

— Во имя Митры, что делает Прокас? Мы здесь и ждем его, а он отходит назад и разбивает лагерь. Спятил он, что ли? Ведь он должен знать, что ночью мы можем без шума исчезнуть. Или проскользнуть мимо него и войти в Аквилонию.

Троцеро покачал головой:

— Разведчики доложили, что приближаются аргосцы, — очень может быть, что поведение Прокаса как-то с этим связано. Все, что нам остается, — это ждать и гадать. Аргосские всадники означают либо помощь, либо угрозу, — для нас, конечно. Может выйти так, что эти две силы нас зажмут и сотрут в порошок, — если, конечно, Прокас не рассчитывает, что аргосцы за него сделают его грязное дело.

Когда князь произносил последние слова, его слуха достиг конский топот. Он обернулся на запад и оглядел равнину. К холму подскакали всадники, — то были мятежные аргосцы. Двое из них спешились — их оружие зазвенело — и стали подниматься на холм. Один был худ, высокого роста, скуластое лицо его было обветрено, — он выглядел, как старый воин, для которого война была единственным занятием. Его товарищ был моложе и ниже ростом, толстощекий, курносый, он с любопытством оглядывался по сторонам. На нем была позолоченная кольчуга и багряный плащ с алой каймой, на шлеме его развевался султан багряно-алых перьев.

Старый воин заговорил первым:

— Привет тебе, князь Троцеро! Я, Аркадио, командир Королевского Охранительного Полка, к твоим услугам, сир. Позволь мне представить Кассио, принца Аргосского. Он — будущий наследник трона. Мы желали бы видеть вашего маршала, Конана-киммерийца, нам нужно посоветоваться с ним.

Кивнув Аркадио и склонив голову перед принцем Аргосским, Троцеро сказал:

— Я помню, каким ты был в детстве, принц Кассио, —- озорной мальчишка, настоящий сорвиголова. Что касается маршала Конана, то мне очень жаль, но он нездоров. Однако вы могли бы рассказать мне, что привело вас сюда, — я его помощник.

— Наша задача, князь Троцеро, — произнес принц, — воспрепятствовать аквилонскому вторжению на наши земли. Для этого король, мой, отец, послал сюда меня вместе с наспех собранным войском. Полагаю, мои военачальники и я могут рассчитывать на тебя и на твоих сторонников, как на союзников?

Троцеро улыбнулся:

— Добро пожаловать, добро пожаловать и еще раз добро пожаловать. Принц Кассио! Судя по вашему виду, вы проделали долгий путь по пыльной дороге. Может быть, вы с Аркадио зайдете к нам в палатку, чтобы отдохнуть; а ваша охрана расположится пока внизу? Вино у нас давно кончилось, но эль еще есть.

Когда они шли к палатке, Троцеро тихо сказал Публию:

— Вот почему Прокас отступил, хотя мы были почти уже у него в лапах. Он не решился перейти в нападение, — это было бы началом войны с Аргосом, а такого приказа у него не было. Покинуть пределы Аргоса он тоже не решается, — тогда его заклеймят как труса. Поэтому он сидит в своем лагере и ждет, пока...

— Троцеро! — прогремел голос в палатке. — Я слышу, что у тебя, кроме Публия, появился еще один собеседник. Кто это такой? Тащи его сюда!

— А вот и маршал Конан, — Троцеро удалось ловко скрыть изумление. — Не угодно ли вам войти внутрь, достопочтенные гости?

Когда они вошли в палатку, Конан, полуодетый, попытался привстать с постели им навстречу. Благодаря молитвам и уходу Декситея он полностью обрел сознание, могучее тело взяло верх над смертельным напитком, глоток которого погубил бы обычного человека. Однако пока он мог только думать и говорить, ибо яд продолжал еще сковывать члены великана. Будучи не в состоянии подниматься без посторонней помощи, он чувствовал себя как в тюрьме, и это злило его.

— Боги и демоны! — сердился он. — Если бы я только мог встать и взять в руки меч, я показал бы Прокасу, как можно рубить головы! А кто такие эти аргосцы?

Троцеро представил принца Кассио и командира Аркадио и пересказал ему, что сделал Прокас. Конан хмыкнул:

— Я хочу увидеть все это сам. Эй, слуги! Поднимите меня. Прокас мог просто сделать вид, что отступает, — чтобы напасть ночью и застать нас врасплох.

Опираясь о плечи двух слуг, Конан неверной поступью двинулся к выходу. Солнце висело уже над Рабирийскими горами, словно насаженное на их острые пики, — день клонился к закату. На склонах лежали густые тени. Лучи заходящего солнца падали алыми бликами на кольчуги аквилонцев, которые были заняты устройством лагеря. В вечернем воздухе был слышен глуховатый стук деревянных молотков, — в землю забивались колышки для палаток.

— Может быть, Прокас захочет пойти на переговоры с нами? Как вы думаете? — спросил Конан. Все пожали плечами.

— Пока еще он нам этого никак не показал, — сказал Троцеро, — это может вообще не входить в его планы. Подождем — увидим.

— Мы и так ждали целый день, — буркнул Конан, — и наши люди стояли под палящим солнцем в полном вооружении. Лично я хотел бы, чтобы что-нибудь случилось, — что угодно, только бы покончить с этим бездействием.

— Мне сдается, что наш Командор сейчас увидит то, чего он желает, — пробормотал Декситей. Приложив руку ко лбу, щурясь от солнца, он вглядывался вдаль, туда, где располагался лагерь противника. Остальные уставились на него.

— Ну что там, досточтимый жрец? — спросил Конан.

— Посмотрите! — Декситей показал рукой в сторону лагеря.

— Иштар! — выдохнул Аркадио. — Пусть меня изжарят живьем, если они не спасаются бегством!

На самом деле так оно и было, — если даже они и не бежали, то, по крайней мере, начинали организованное отступление. Играли трубы, — пронзительный звук их был далеко слышен. Вместо того чтобы продолжать строить оборонительные сооружения вокруг лагеря, воины Приграничного Легиона, казавшиеся издали крохотными муравьями, убирали только что поставленные ими же самими палатки, закидывали поклажу на телеги и устремлялись, отряд за отрядом, туда, откуда они пришли, — к перевалу через Рабирийские горы. Конан и его товарищи в замешательстве смотрели друг на друга.

Вскоре стало понятно, чем вызван этот отход. Из-за холма показалось еще одно войско — четвертое по счету, оно быстро надвигалось с запада. По подсчетам Троцеро, оно насчитывало более пятнадцати сотен. Воины выстроились в шеренгу и приближались, готовые к бою.

Подскакавший разведчик резко осадил коня у холма, бегом поднялся наверх, отдал честь Конану и выпалил:

— Господин маршал, это идут Пуантенские Леопарды и отряды Гродера, барона Аквилонского.

— Кром и Митра! — прошептал Конан. Лицо его прояснилось, и он зычно захохотал, а окрестные холмы отозвались гулким эхом. Ибо это действительно был Просперо с мятежными отрядами, которые он разыскивал на востоке.

— Неудивительно, что Прокас бежит! — сказал Троцеро. — Теперь, когда нас больше, он имеет полное право отступить, не рискуя вызвать гнев своего хозяина. Он скажет Нумедидесу, что был окружен тремя войсками и ему грозил полный разгром.

— Маршал Конан, — проговорил Декситей, — тебе пора возвращаться в палатку, тебе нужно отдохнуть. Или ты снова сляжешь.

Когда слуги бережно опустили Конана в постель, киммериец прошептал:

— Просперо, Просперо! За это я сделаю тебя Рыцарем Трона — если Аквилония когда-нибудь будет моей!

* * *

Альсина сидела одна в грязной каморке Фадия — в Мессантии. Она держала перед собой обсидиановый амулет. Рядом стояла свечка-часы, на которой чередовались черные и белые полоски, и Альсина не сводила с них глаз. Фадия дома не было, он бродил по темным городским улицам, — Альсина попросту его выгнала, чтобы общаться с Хозяином один на один.

Свечка догорела до следующей черной полоски. Мигающий огонек отсчитывал время. Когда последняя черная полоска растворилась в тающем воске и огонь приблизился к белой, ведьма-танцовщица вскинула вверх амулет и сосредоточила на нем все свои мысли. В ее сознании послышался отрывистый голос Туландры Ту, — звук доносился издалека, чуть слышный, он напоминал разговоры, которые ведутся во сне; в то же время она увидела самого колдуна, он сидел на железном троне —• но все было смутно, тускло, как в тумане.

Речь Туландры Ту отзывалась в сознании Альсины так тихо, что ей приходилось напрягаться и при этом следить за жестами и движениями губ волшебника, чтобы понять, о чем он все-таки говорит.

— Ты хорошо поработала, дочь моя. Что нового в Мессантии?

Она покачала головой:

— Ничего.

Призрачный шепот продолжал отдаваться в ее голове:

— Тогда у меня для тебя есть еще одно задание. С первыми лучами солнца ты должна снова влезть в одежду пажа, сесть на коня и отправиться на север...

Альсина ужаснулась.

— Неужели мне снова придется ходить в этих гадких лохмотьях, и жить в глуши, и спать, когда по постели ползают муравьи и жуки? Молю тебя, Мессир, дозволь мне остаться здесь и побыть женщиной еще хоть немного.

Конан на Дороге Королеп

Колдун сардонически вскинул бровь.

— Таверны Мессантии нравятся тебе больше?

Она решительно кивнула.

— Придется с ними распрощаться, увы! Здесь уже все сделано, и мне нужно, чтобы теперь ты следила за Приграничным Легионом и его командиром. Нужно уезжать отсюда, и, если ты находишь это жестоким, вспомни о почестях, что ждут тебя в будущем, — ведь я дал тебе слово.

Войско, посланное королем Аргоса, должно было уже выйти на Паллосскую равнину. Не больше чем через два солнечных восхода Амулий Прокас, по всей вероятности, примет решение переправиться через Алиману и отойти в Пуантен. Предчувствие подсказывает мне, что он изберет Ногарскую переправу. Отправляйся в путь и проберись между враждующими сторонами так, чтобы выехать на дорогу, что идет от Куларио к югу, и появиться с севера. При первом же благоприятном моменте свяжись со мной.

Глухой голос затих, туманное видение растаяло. Альсина осталась наедине со своими размышлениями.