Югов Владимиp

Одиночество волка

Владимир ЮГОВ

ОДИНОЧЕСТВО ВОЛКА

1

Вертолет шел над западным выступом полуострова. Изгибаясь, внизу бежала маленькая речушка Карасавай. Пассажиры насупленно молчали. Старик-снабженец, возвращавшийся с Большой земли из отпуска, вчера, в пьяном откровении, рассказывал, за что попал сюда. Пятнадцать лет назад, тогда мужчина в соку, убил он полюбовника своей жены, некоего Митьку. Случилось это во время сенокоса. Убивал он Митьку косой. \"Голову Митькину она подхватила и долго никому не отдавала, пока не приехала милиция\"... Старик бубнил об этом себе под нос и заедал водку помидором, купленным в Москве на базаре. Теперь он, после отсидки, живет здесь. С ним старушонка. Готовит и стирает ему портки. А та, первая жена, проживает все в той же деревне, вдовует. Главное, дети тоже с ней не живут, считают - отец был прав, не блуди...

Журналист Квасников ехал на север в командировку, он, вспомнив Анну Каренину, развернул целый трактат по проблеме семьи и положении женщины в семье и обществе. Выпив порядочно, мужики с его жидкой, лежащей на яви, теорией не считались, и он горячился: снабженец хотя бы должен понять, что даже Каренин не только простил жене свои обиды, но оказался способным проявить великодушие к ее, если говорить попросту, Митьке.

Оба они - и убийца, и теоретик - теперь сидели рядом. Вертолет болтало, и Квасникова кидало порой к груди убийцы, и он дышал его перегаром.

После того, как вышли из вертолета, упал в снег здешний человек Иван Хатанзеев - истосковавшийся по родной земле. Упал вроде нарочно, а руки машинально сгребали снег: и два года, оказывается, длинная служба.

Первый пилот Кожевников, рыжий парень в лихо сдвинутой на затылок белой заячьей шапке, земляк Хатанзеева, проходил мимо.

- Маманя дома, гляди, сто раз выбегала? - Приятно осклабился. Ладонь приставит козырьком и глядит, а?

- Старушка-мать ждет сына с битвы, - присел на корточки и щелкал фотоаппаратом Квасников.

В шагах ста - аэровокзал. В густо засиненном воздухе, не похожем на воздух пасмурного утра и осеннего вечера, виднелся обыкновенный деревянный дом. На крыше - желтая большая труба. К деревьям, голым и черным, протянулись провода. Где-то в овражке чихает движок. Свет попадает на присмиревшие деревья за домом. Они красные на макушках. На разлапистой сосне хлопьями пристроился снег.

- Ну, мужики! - Старик Вениамин Харитонович поглядывал на Хатанзеева. - В вокзал, что ли, попрем?

- Зачем? - недавний солдат отряхивался от снега. - Или северный ветерок бьет русского мужичка?

Прямо на снегу он стал накрывать стол. Ваня всем так и говорил: выйдем на моей земле - загуляем! Ловко нарезанная колбаса укладывалась стопочками рядом с подмерзающими дольками лука. Бутылку спирта вынули из вещмешка. Она приятно побелела.

Все стояли в нетерпеливом ожидании. Стол постепенно становился царским. Кравчий Ваня старался не упасть в глазах общества - подрезывал сала, разворачивал крупные свежие помидоры, которые, видно, умненько сохранил, открыл две банки с маринованными огурцами.

- Тешь мой обычай! - Поглядел на старика. - Садись в головах! Ты тут долго был! - И вдруг присмирел: - Я два года, товарищ старшина, - это уже к недавнему своему старшине, которого вез к себе, - все это видел во сне! Вы рано утром будите нас: \"Падйоом!\" А я еще бегу да бегу по снегам. И каждый раз туда, туда! - Махнул рукой в сторону от вокзала.

- Шоб ее разбомблило, Ваня, эту твою землю.

Старик Харитон Вениаминович тяжело вздохнул.

Миша Хоменко, новоиспеченный на севере летный диспетчер, следовавший этим же рейсом, уловил в слове разбомблило родные мотивы и нервно рассказал, как его недавняя квартирная хозяйка ругала мужа: \"Ханыга! Не можеш питы два видра андрациту прынесты? Я, баба, повынна их перты? А ты, ледарцуга, на лисапеди не хочеш прывезты?\". Голос у Миши был трогательно чувствителен.

Квасников вынул блокнот и записал для себя свежие слова, переспрашивая, что такое _п_е_р_т_ы_. Недавний киевский студент отвечал хмуро: ему с самого начала не нравилась эта земля, выпавшая в последний день институтского распределения.

Пошла по кругу прилипающая к ладоням алюминиевая кружка.

Квасников, оказалось, неразведенного спирта не пил. Старик этого ему не простил, презрительно сплюнув в снег. Квасников ринулся к кружке, чуть прикрыл глаза, опорожнив спирт до дна, и долго, высокомерно глядя на всех, особенно на старика, дул в пустынную тундру. Там все лежало тихо и спокойно. Там лежал и поселок по имени Самбург, куда они все направлялись.

2

К поселку Самбург навострил лыжи Алексей Духов, или попросту Леха. Это потом у него будут чистые ксивы, жена, которая любила когда-то человека, разбившегося на гоночном автомобиле. А тогда - дальняя дорога да неизвестность.

Все можно, конечно, изменить. Ощериться, к примеру, пригладить ежик, осушить непокорность в глазах. Хуже с пальцами и плечом. На пальцах навеки запеклись зеленые буквы выколок: К, М, П, Р, С, Т, Д. Шалости детства. Начальные буквы имен девочек улицы, на которой когда-то жил. Ни Катя, ни Рита, ни Светлана не любили его, да и он их тоже не любил. Другое дело М. Тут разговор особый, длинный.

Его взяли прямо из казармы и повели на первое следствие по поводу избиения первогодка. Следователь, непрерывно дымящий сигаретой, сказал ему, что есть еще две нераскрытых кражи. И нервно предложил взять их в долю к своему преступлению. Леха, или подследственный, с недоумением взглянул на него и покачал головой. Ни о чем плохом не думая, он по просьбе следователя, полез, взгромоздившись на табуретку, прикрыть слишком широко открытую форточку. И потом лежал на цементном полу, еще не поняв, что же произошло. Пожалуй, в эти секунды он окончательно потерял веру не только в светлое будущее, но и в самое красивое настоящее. Леха валялся на цементном полу, выплевывая изо рта сгустки крови, а следователь тыкал себе в рот очередную сигарету дрожащей рукой и предупреждающе гудел: \"А ты думал как! Тебе только бить? Ты думал, с тобою панькаться будут?\"

Автор должен рассказать правду об этом Новичке и его избиении. Духов знал Бориса Козлова (Козла) и до армии. Всегда при деньгах. Папаша, кажется, вечно ездил на \"Волге\", он возглавлял какую-то автоконтору. Мать у Козла работник торговли. Майор, допрашивавший Алексея, вдруг сказал: Козлы приперли одежку на личную лейблу командира полка, а разные дефициты и теперь никак не разделят.

Зачем сказал? Чтобы Духов понял: конец?

Козел-младший убежал из казармы в одном исподнем, сел на электричку и, как не замерз, необъяснимо. Стояла сорокаградусная холодина. Козла действительно ударили, но не Духов, а Степа Довгань. Ударил за дело. Вечерочком на кухне они соорудили чифирчик. А что? Их вот-вот должны были прицепить к эшелону, которому одна дорога - южная...

Козел выложил все замполиту. Было их пятеро, и всем им хотели пришить дело - мол, губят здоровье и не хотят южной дороги. Это они-то?! До чертиков надоела муштра, они рвались _т_у_д_а_...

Зачем было трогать эту паскуду? Козла - не Степу, не других, забраковали. Духов загремел в тюрягу из-за \"обувки\" к лейблу и всякого дефицита. Духов просился: отправьте с ребятами, буду вечно обязан! Показательно - отправили к жуликам и ворам.

Степу и еще двоих убило на войне. Духов их не продал. Знал бы заложил. Может, остались бы живы? Козел ходит по городу оглядываясь, а Степа, Веня Копысов и Артык Джалалов лежат в жаркой земле дружеской нам страны. Лишь Духов с отбитыми почками и Коля Смолярчук обойдены смертью.

Ладно!

Самое-то страшное, что Духов и Волов - последний старшина Хатанзеева - служили поначалу в одной части.

3

В аэропорту у них проверяли документы. Вахитов - начальник тюрьмы приехал сюда лично. Он знал первого пилота Кожевникова и по секрету поведал ему: ушел среди белого дня здешний Духов. Три дня уж как ушел и ни слуху ни духу.

- Может, в болотах, - каюк? - У Кожевникова рябое лицо застыло: хотелось угодить знакомому.

- Не-е. - Вахитов без пяти минут пенсионер. Узнав о побеге Духова, говорят, сел в кресло и помельчал.

Почему-то пристальнее всего приглядывались к Волову. Вахитов и так и этак вертел его паспорт. Наконец, спросил:

- Где же ты родился-то? Чё тебя в наши края-то понесло?

Шут знает, где Волов родился, записан в Киеве. Мать рассказывала по-разному. То, мол, поехала поступать в техникум в Житомир и там встретила майора. Преподавал якобы военное дело. Рост у него был метр девяносто шесть, это мать точно помнит. Она говорила, что обожает мужчин крупных, устоять перед ними не может. Так и появился-де Сашка. По второй байке: вроде он инженер, у которого умерла жена. Все там было в счастье и в ладе. Инженер любил ее лучше, чем первую жену, не стеснялся об этом говорить.

В пять лет Сашка познакомился с новым материным сожителем. Это был не майор и не инженер. Невысокий ростом мужик, заросший какой-то мусорной щетиной. Дня через два принес Сашке велосипед. Не новый, но починить удалось.

Чуть ли не в первый день сожитель изрек:

- У нас, по нашей конституции, жизнь вольная. Все равны. А кто не пошел в гору, - тот не виноват. Виновата мафия.

Сожитель, слава богу, оказался знаком с мировой педагогикой, особенно выделяя японцев - воспитывают детей, не трогая, как мы, славяне. Что хочут, то и делают. Зато вырастают людьми. Иначе бы, как и мы, прогорели бы в трубу. Сожитель в сердцах однажды хлестнул кнутом и мать за то, что она ударила Сашку по голове.

- Дура! Хочешь елопом сделать? Как мы с тобой? Ударишь еще раз зарежу ночью!

Сожитель к тому времени определился как специалист: ездил на Орлике, крепкой лохматой лошаденке; несложное досталось ему в жизни дело - по утрам опоражнивать ящик с мусоркой. Мусору оказывалось не так и много. Дом, где жил Сашка с матерью, сожителем, а потом и с братиком Сережкой, был всего двухэтажный. Людские нечистоты сожитель вывозил через овраг, к яблоневому саду, и сбрасывал в специально вырытую экскаватором яму. Сашка иногда обгонял его уже не на том велосипеде, который подарил материн сожитель (тот он однажды пропил), а на другом, на взрослом. Дали ему в обществе \"Локомотив\", как перспективному. Тренер Мусин уверял - сделает из Сашки чемпиона мира.

У Сашки оказалось здоровье, чему страшно завидовал сожитель, с тоской обозревая свое безропотное, совместное с матерью создание, которое окрестили Сереженькой и которое уже в трехлетнем возрасте научилось мыть бутылки и банки, приносимые сожителем из дерьмовой ямы. Сожитель одно время забыл было японский метод воспитания, когда вольному воля, и захотел приучить Сашку к тому же. Взялся бы за бутылки из-под масла. Но Сашка догадался изъять у мужика из-под подушки кривой охотничий нож и, видно, научившись у него в случае с матерью, заорал дико:

- Убью, как приставать станешь!

С тех пор и велосипедил Сашка на казенном имуществе - когда хотел и как хотел. Сожитель понуро восседал на бричке, посылал пасынку вслед салют рукой - дескать, дуй своей дорогой, а мы с Сережкой сами управимся. Утром, правда, всегда вздыхал, нагружая в потертый донельзя рюкзак, такую же потертую сумку из чертовой кожи, тарахтящую посуду:

- Ты бы хучь братана подкачал, чемпион! Ить кровки вы!

Тогда водку продавали не в два часа. Да и очередей за ней не было. На сданные бутылки можно было поправиться. Что материн сожитель успешно и делал. Сашка, закончив восемь классов, поступил на мебельную фабрику, обучился специальности столяра - ему это нравилось, радость плясала в глазах, когда слышал смоляной запах стружки. Бригадир дядя Федя прищуривался и за Сашку, видно было, тоже радовался...

Приходя с работы, Сашка все чаще стал находить мать обеспокоенной. Оказывалось, что ее _ч_у_д_и_щ_е_ после утреннего похмелья еще не возвращалось. Мать кричала, чтобы Сашка нашел его хоть под землей.

Чего искать-то? _Ч_у_д_и_щ_е_, чтобы не ползти домой по-пластунски, с помощью граждан, еще тогда лояльных к своим хмельным соотечественникам, забирался в давно облюбованный автобусный маршрут номер семнадцать. Автобус курсировал от метро \"Большевик\" до \"Автовокзала\" ровно 34 минуты. Сперва сожитель очухивался на третьем-четвертом круге, а когда Сашка стал частенько задерживаться на снятие чудища с маршрута, когда у него на носу была уже армия, и он этого чмура уже терпеть не мог, тот катался обычно до самого вечера.

Сашка брал его с последнего сиденья на остановке \"Вторая линия обороны города\". Сожитель, всякий раз боясь, что крепкий, под метр девяносто ростом, пасынок пнет его с досады натренированной ногой в живот - издохнешь насовсем, - жалобно заговаривал о скором конечном сгорании.

Умерла прежде, однако, мать. Умерла прямо на работе. Дом, в котором они жили, принадлежал совхозу. Город в последние годы вырос, от совхоза остался сад да парники, а остальное переехало в другую часть городской черты. Мать работала в парниках. Работа тяжелая, но денежная. Огурцы и помидоры воровал каждый второй. Это сожитель, дурак, мыл бутылки. А соседи его на глазах бухли от достатка. Кончалась власть помидоров, ранних огурцов - начиналась пора яблок. Дирекция совхоза давно плюнула на этот насиженный в свое время участок. Ее больше волновало широко развитое животноводство. Директор в скором времени получил звезду Героя за это высокоразвитое животноводство.

Сашкину мать в великой скорби и любви (никогда и никого не продала) проводили в последний путь. Говорили о легкой смерти. Ойкнула, повалилась, и бог прибрал. Материн сожитель сидел за длинным столом, соорудил его Сашка на дворе, недоуменно моргая глазами, не имеющими никакого цвета, и, видно, туго понимал, что его прежняя жизнь кончилась. Он не был на той территории прописан: мать не захотела ради него, Сашки, с ним расписываться. Сашка-то, - говорила она, - может, без нас действительно выйдет в люди.

Сашке было страшно жалко этого человека в черном засаленном пиджаке с чужого плеча. Серая его рубаха и неумело повязанный галстук были в жирных пятнах, он успел их посадить за этим длинным столом.

В прошлом году летней душной ночью, перед отлетом на очередную войну, почтальон, рядовой Смирнов, принес письмо. Не часто приносили Сашке письма. Несколько раз писал Мусин, сожалел, что у Сашки травма за травмой. Но он еще верил во что-то. Скорее, это было надежда Сашке... Это же письмо, принесенное Смирновым, оказалось от какой-то Анюты, теперь временно занимающей его, Сашкину, жилплощадь. Анюта описывала \"новости\". Сожитель покойной матери находится уже год в ЛТП. Но и там, как оказалось, собирает бутылки: летом - рядом парк, отдыхающие ведь всегда пьющие, то воду газированную, то водку и вино хлещут. Да и вообще... Тут уж не нужен. За мусором теперь приезжает машина. А Сережа ваш в детском доме для недоразвитых. Анюта, конечно, комнату освободит, как только Саша вернется. Между прочим, ей девятнадцать лет, она блондинка, ростом метр семьдесят три, все говорят, что симпатичная...

Лучше бы не было этого письма! Читал его ранним утром, лучи южного солнца просвечивали письмо насквозь, словно хотели его, это письмо, сжечь. Почему так тяжел оказался и рюкзак! Сколько горя прет иногда на своем горбу человек. Сережка-то причем? И этого, бывшего сожителя... Этого жалко!

В госпитале, наконец, озарило: ну какое теперь чемпионство после всего, что тут с ним произошло? Было первое ранение, было второе и теперь это, третье. Зачем Мусин лжет? Зачем ему это нужно? Лучше бы сказал, как помочь Сережке. Из госпиталя и написал он письмо в военкомат о мамином сожителе: человек имеет право на жилье, он там проживал немало лет! Просил также сообщить, в каком детдоме находится брат, как помочь ему выйти оттуда? Никакой Сережка не дефективный, просто тихий. И почему в его квартире, когда он тут, на войне, кто-то имеет право проживать?

Обратное официальное письмо принесла ему Надя. О Наде он потом часто думал. Хорошо бы вернуться на родину вместе с ней. Неровная, нерусская красота всякий раз возбуждала его. От Нади пахло чем-то восточным. Она ему объяснила, почему ему кажется:

- У меня отец таджик, а мать русская.

Мужиков, видевших там все, можно понять. Как баб тамошних. Их тоже надо не только понять. Им надо посочувствовать. И Надю тоже можно понять. И уж ей-то особенно надо посочувствовать. Как попала с высшим образованием, да владеющая английским? Зачем? Приехала за деньгами? На ляха эти деньги! Он кинулся догонять ее, брал в библиотеке книжки. Так разве с подполковником Арефьевым посоревнуешься? Розовое тело Нади, золотая звездочка сережки в мочке уха... Черт с вами!

После ее приезда к нему в госпиталь он и решил для себя вопрос: как дальше жить? Возвращаться домой, по сути к нищете? Получать глупые двести, жениться на этой дурной Анюте, которая устроившись в совхозовской столовой уборщицей и посудомойкой, не хочет освободить его законную квартиру? Взяться снова за велосипед? Хотя бы тренером. Но кто его возьмет без специального образования? Мусин - что? Такой же человек, как все. Не сделает он Сашке исключений.

Голова раскалывалась от мрачных дум. Вокруг были такие же ребята, трахнутые войной, у многих были родители, на первый случай можно притулиться. А ему, Сашке...

Разумный сосед лежал рядом в палате. Небольшого росточка, ненец по национальности, Иван Хатанзеев. Был он в Афганистане снайпером, попал туда добровольно. Уже перед самой демобилизацией нашелся и на него стрелок прошил ему левое плечо. Жизни на Большой земле Иван не знал, но догадывался, что живут не ахти, если такие заработки... Подолгу вели они беседы.

Старшина Волов был потом снисходителен к рядовому Хатанзееву, когда они попали в одну часть на дослужку. После дембеля и уговорился Волов. С согласия отца Ивана ехал поначалу оглядеться.

Взять вещмешок, по привычке вскинуть на плечо, поднять тощий чемодан и заставить себя подумать: одним человеком здесь стало больше, - какая разница? Не надо криком кричать. В таких случаях меньше говорят - получше осматриваются.

Он был, наверное, в майора - слишком высок и плотен, чтобы не застрять в проходе аэропорта и не задеть притолоку в дверях. Невольно пришлось нагнуться.

Лишь пробормотал Кожевникову: \"Духов, Духов... Что-то знакомое...\"

4

В госпиталь к Волову Надя приезжала зимой. Ей выпал отпуск. Волову ребята передали замороженную клубнику. Он уже поднимался, и только-только начал ходить. Третий сосед по палате Кистень выковырнул из спрессованной кучи несколько клубник.

- Ягода, как хорошая затяжка сигареты после прыжка с парашюта, уходя подмигнул он.

Хоть криком кричи - так хорошо стало. Приехала. А где же, позвольте спросить, Арефьев? Убили. Ах, прости, Надя! Я, честно, не знал... Бедный, бедный Арефьев! Оказался женатым к тому же. Жалко. Очень жалко. Надя приехала просто так. Дома, в тишине, уже невмоготу.

Волов по знакомой тропочке привел ее к овражку. Здесь где-то огород кончался. Он представил Надю всю в черном. Плывет на лодке, в которой гроб Арефьева. Не старая еще Надя. Жена Арефьва старше. Но и не такая молодая уже. Вот и лицо - желтое, худое.

- Чего ты, Сашка? Чего задумал? Ты погляди на себя... Посинел, дрожишь...

- Да не виноват же я перед твоим Арефьевым!

Надо было ее тогда понять. Не торопиться. Не упрекать. Тихо, возвратившись из госпиталя, поехать к ней. Даже Кистень, бабник и волокита, отметил эту ее восточную красоту. Правда, он был в своем роде: хотел перебраться на ночь в другую палату... Ну чего тут такого? Даже в тюрьме и то есть отдельная хата для свиданий. Кистеню и в голову не приходило, что она этого не хочет, что она приехала рассказать об Арефьеве.

- Слушай, - Кистень был неугомонен, - если сам не можешь, дай мне ее!

Пришлось его ударить. Вытирая губу, из которой сочилась кровь, Кистень скулил:

- И сам не гам, а другим не дам.

5

Леха не услышал крика. А если бы даже услышал, точно выразить свое отношение к нему, убей бы, не смог. Крики лебедей в поднебесье будоражили его душу в детстве. Эти сказки о лебединой любви, когда погибает самка и после этого добровольно падает с высоты лебедь, разбивая грудь, шли за Лехой порядочное время. Теперь, пожалуй, услышав прощальный крик лебединый, он остался бы холоден к нему.

Но именно лебединый крик стоял в стылом небе. И Леха его не услышал. Лебедя и лебедку он увидел. Лебедка была кем-то ранена. И она спускалась к земле все ниже и ниже. А лебедь стремительно то взлетал вверх, то падал вниз. Однако он и не думал убивать себя.

Даже когда Леха в два прыжка настиг ее, жадно стал скручивать ей шею и она прокричала в последний раз, лебедь не стал разбивать себя от невосполненной, утраченной любви. Он с диким испуганным криком взмыл в темнеющее небо и, наверное, бросился догонять свою стаю.

Леха же выругался:

- Струсил!

Он хотел для жратвы иметь двух лебедей.

Вскоре Леха нашел землянку. Возрадовался, что она неприметна. И что идет снег. Все его следы заметет! Он обошел землянку вокруг, наткнулся на моток проволоки. И испугался. Значит, тут люди были? Значит, они опять сюда придут? Покой, с которым он шел в последнее время, заменился в душе суетой и страхом. Он долго шарил вокруг землянки. Но больше ничего не нашел.

\"Геологи были, - стал размышлять. - Ушли дальше, поди. Нефти тут нет. И - хорошо. - Леха знал здешние законы. - Лесорубы не имеют права валить лес в прибрежье. Следовательно, сюда, к землянке, не сунутся. А геологи могут лишь вернуться. Хотя... Чего они тут забыли? Этот моток проволоки?\"

\"Посмотрим, - забормотал он, входя в землянку. - Поживем поглядим...\"

На столе, сбитым из сосновых досок, Леха нашел керосиновую лампу. Она была кем-то аккуратно заправлена. Спички у него были. Лампа вспыхнула, осветила неуютное жилье. Сразу около стола Леха увидел печку. Тут тоже кто-то аккуратно уложил поленницы. Даже травка лежала - бери и разжигай.

\"Ладно! - промычал довольно. - Растопим и печку... Попотрошим и птиченьку. А потом уж побегим далее\".

Дед Лехин когда-то уходил на фронт вместе с М. - Машиным отцом. Отец ее вернулся с одной рукой, а деда не стало, погиб смертью храбрых. Так и остался Леха для Машиного отца желанным человеком. Отец у пацана был гиблым, пил. А дед... Машин отец похоронил земляка на чужой земле, похоронил после боя. И чужие дожди льют на могилу сибиряка. Много их, могил, на земле. А это дорогая для дяди Родиона. Отцом ли, дедом хотел стать для несчастного Лехи.

От самого первого привода в милицию до этой судимости дядя Родион поддерживал морально Леху. В эту студеную ночь, оказавшись с ним, дядей Родионом, с глазу на глаз, Леха почувствовал, что крепко устал, соскучился по жизни в теплой избе, с валенками, с разбросанными игрушками по полу, с недопитым в банке грибом, прикрытым чистенькой марлей. Он прислонился к большой русской печи, глядел на торопливо одевающегося дядю Родиона искоса, потому что по-другому, даже на таких людей, уже смотреть не мог.

Дядя Родион путался в теплых ватных штанах, болтая пустым рукавом рубахи, и повторял: \"Да ты садись! Да ты садись и раздевайся!\"

Наконец, он надел штаны и валенки, накинул ватник и, оглядываясь, начал готовить на стол.

- А Маша где?

- Маша-то? - деланно весело, переспросил дядя Родион. - А где ей быть? На посиделки побежала. И Витюху забрала...

Беглец прощупал комнату с ног до головы, зацепился взглядом на мужской гимнастерке, прикинул, что она велика для дяди Родиона.

Дядя Родион увидел его эту зацепку.

- А это гость у нас.

- Кто?

- А Ваньки, что из Чернигова. Родственника твоего. Студент. Они тут...

- Ладно, дядя Родион. Не надо рассказывать. Я ведь так это.

- Ну, коль так... Ищут тебя, Лексей.

- Знамо ищут. Их дело искать.

- Ты что же, в самом деле убег?

- Убег.

- Тебе же три месяца осталось всего, Лексей.

- Три месяца.

- И чего же ты так...

- Погоди, дядя Родион. Я тебе покажу одну штуку. Ежели что в ней не поймешь, спросишь. Я объясню. Вот эта штука.

Леха подал порядком истертую бумагу - видно, немало уже носил. Родион надел очки, внимательно посмотрел на бумагу.

- Письмо, что ли?

- Письмо, письмо... Ты читай. Вслух читай!

6

Издевательское это было письмо. Писал его в тюрьму Лехе какой-то Козлов. Писал так: вот, мол, в письме и встретились! Съел, Леха? Да, ты меня избил. Но что же? Я теперь на свободе, а ты - тянешь за меня срок. И я этому очень рад. Я рад, что тебя посадили. И рад, что дружков твоих чуть к стенке не поставили. Я был бы еще больше рад, чтобы тебя расстреляли. Таких, как ты, нужно уничтожать. Вы все подонки. И будешь ты, Леха, подонком до конца своих дней. А я живу - кум королю и сват министру. А помнишь, как ты мне говорил: \"Ты - ноль, ты - доходяга, и харчи твоих воров-родителей тебе не помогут. Так и будешь ты доходягой. И ни одна баба не полюбит тебя\". Так вот, Козел ваш бывший, теперь под сто кило, не харя - будка, и бабы лучшие в постель с бывшим доходягой с радостью ложатся. У Козла денег по-прежнему навалом. А Лехе в тюряге только и остается, как пишут в газетах про тюрьмы, какого-нибудь малолетку изнасиловать. Но ведь за то срок еще потянешь...\"

Леха подошел к дяде Родиону, взял письмо.

- Хватит. Далее там еще злее...

- Ты потому и убежал? - Дядя Родион поднял очки к жиденьким своим волосикам, что взъерошились на голове; глаза у него сузились, беспокойно забегали.

- Вот ты, дядя Родион, говорил мне... Что все, дескать, у нас в ажуре. Ты... Впрочем, к месту и не к месту это доказывал. А, видишь, как у нас плохо, ежели людишки, подобные Козлу, смеют насмехаться. Они, ты знаешь, мало того, что живут лучше всех - им еще подавай издеваловку...

- Погоди, погоди... Ты, спрашиваю, и убежал потому?

- Убежал я не потому. Это я уже недавно, может, пять-шесть часов тому убежал из-за Козла. Кто-то же должен из нас, пятерых, кому он жизнь сломал, наказать его. Вижу, в моем деле, в которое впутался, можно и не наказать. Из пятерых я только могу сделать это.

- А ко мне-то что пришел? Я в мести тебе не помощник. Простил бы ты его. И повинился властям. Ну дадут за побег еще год-другой. Отсидишь. А так... К стенке могут поставить за убийство.

- И что? Он-то от стенки выкрутился. А они... Они... Они лежат там. И лишь я да еще один в живых.

Тут загремела дверь. Кинулся Леха в угол, за занавеску. Дядя Родион побледнел, очки у него свалились со лба. Кто-то размеренно входил в сени.

7

- Вспомнил! - крикнул Волов. - Вспомнил! Духов... Алешка... Я же с ним в одном вагоне ехал... Да, да! Здешний. Помню.

Они сидели рядом - Волов, Хатанзеев и некто Местечкин. Из части уезжали они втроем. Местечкин, узнав о планах Волова заработать, жадно стал просить у Ивана вызов на себя. И уговорил таки. Можно, конечно, понять и Местечкина. Жизнь ожидается не такая сладкая. Отец плотничает в колхозе, мать в свои пятьдесят пять настолько износилась на буряках, старуха-старухой. Дом тоже старый, если его перестраивать, по крайней мере тысяч двадцать одного кирпича надо. Местечкин думал перед дембелем так: устроиться на кирпичный завод, там, говорят, можно выгнать до трехсот, да кроме всего каждому из работающих дают в пределах определенной нормы кирпич бесплатно. На примете у Местечкина девчонка, в Иванково она попала после Чернобыля. Эта девчонка шустрая и бедовая, как сам Местечкин, приезжала к нему в часть с матерью Местечкина. Там, видно, и обкатали идею севера и заработка.

Какой он шустряк Волов с Хатанзеевым убедились вскоре. В Москве оказался лишний билет до Салехарда, и даже Квасников не мог его выбить, а Местечкин билет захватил: я, говорит, плацдарм поеду готовить. Все правильно. Если бы билет предложили Ивану, тот бы отказался: раз вдвоем с Воловым едет, что же разделяться? Уж следуй уговору. Чтобы впотьмах не искать бригадира-то. С Воловым уговаривались поначалу ехать в бригаду, к отцу Ивана. Как отец и писал. Местечкин же ехал в совхоз, куда входила и бригада. В совхозе работы, как и предполагалось, навалом.

И вот Местечкин сидит в кругу однополчан недавних. Хвастаться не хвастается, но и не хочет унижать себя. За короткое время, пока они ждали рейса из-за непогоды, Местечкин оформился снабженцем, приехал сюда с двумя тэбэсками за картошкой. Он рассказывал, как продумал все. На улице-то мороз. А для чего оленьи шкуры? Все будет о\'кей!

- Ну ладно, парни! Я пойду, а? Встретимся.

И важно пошагал, уже все вроде зная и испытав тут.

Приехавший встречать журналиста директор совхоза потом пришел к ним и стал расспрашивать о Местечкине: кто он да что он? Местечкин прямым путем прет на место Харитона Вениаминовича. Директору, как понял Волов, не понравилось, как Местечкин быстро снюхался с \"основным тутошним контингентом\".

- Страшны ведь не бичи пришлые, а свои. От наших хорошему не научишься. Эти все знают, все, хе-хе, видят. Всем ножку подставят перекувыркнешься и не встанешь.

Волов рассказал, как после госпиталя попал в часть, которая стояла под Ташкентом. Местечкин служил в ней.

- А кто надоумил вас ехать к нам? - Настороженность директора была понятна: новые все-таки люди.

Иван как раз вышел, Волов ответил:

- Хатанзеев.

- Вы с ним тоже служили?

- Нет. Мы с ним лежали в госпитале после ранения.

- Это понятно. Вас, выходит, он и соблазнил? И вы действительно в пастухи пойдете?

- Если возьмете.

- Это правильно. Если возьму... У Хатанзеевых, видите ли, в настоящее время числятся несколько пастухов. Отец Ивана, братья - Алеша и Василий. Пастухом числится и жена Василия. Василий, прямо скажу, непутевый. Пьет, дебоширит. Я думал так: приедет Иван - займет его место. А Ваську мы пошлем лечиться... Как же вас оформлять? Единицы-то нет!

Вот тебе раз!

Когда вернулся Иван, директора уже не было - он хлопотал вокруг, как он выразился, картошки и московского журналиста Квасникова. Волов передал Ивану разговор с директором.

- Мне это понятно, - Иван рассудительно нахмурился. - Темнит, товарищ директор. Я только что разговаривал по рации с отцом... Что тебе сказать...

Он впервые назвал старшину на \"ты\".

- Может, мне и не ехать? - Волов в раздумье сморщился.

- Ехать! В обязательном порядке ехать! За нами уж и нарты выехали.

Леон Юрис

- Ну, а вдруг...

Боевой клич

Часть I

- В обиду тебя не дадим, Саша.

Пролог

8

Они звали меня Мак. Впрочем, имя не имеет значения. Таких, как я, различают по шевронам и нашивкам. Тридцать лет в Корпусе морской пехоты США.

Старший брат у Ивана - Алеша. И высок, и строен; необычно синие глаза; лицо, с волосами густыми, черными донельзя. Васька, средний, замусолен, грязен, с росточком малым. Васька у Ивана выпросил бутылку. Торопясь, пьет прямо из горлышка. Хлопает Волова по плечу: \"Красивый друг брата! Бабы любишь, а?\" И машет перед носом заскорузлым пальцем:

На борту военных кораблей я побывал во всех уголках мира, охранял посольства в Париже, Лондоне, Праге. Я знаю каждый порт и любой бордель на Средиземноморье не хуже, чем свою винтовку. Повидал северное сияние в Исландии и великолепие стран под Южным Крестом. И, конечно же, зеленые холмы Кореи, те самые, что когда-то видели наши морские пехотинцы в 1871. Для Корпуса уже вошло в традицию воевать в Корее...

- Не моги, не моги чужой жена взять!

Однако не буду отвлекаться, потому что, когда старый морской волк вроде меня начинает рассказывать свои приключения... А ведь речь должна пойти вовсе не обо мне.

Жена его Наташа молча глядит на него.

Оглядываясь назад, я часто вспоминаю ребят, с которыми служил, и подразделения, в которых довелось тянуть лямку. Сколько их было за эти тридцать лет! Но как ни странно, только одно подразделение я считаю своим, и только об одном человеке я вспоминаю как о своем командире. Сэм Хаксли и батальон, которым он командовал во Второй мировой войне. Батальон, известный среди морских пехотинцев под названием «Стервецы Хаксли». Что отличало их от остальных? Черт меня возьми, если я знаю! Самая отчаянная банда сорвиголов во всем Корпусе. А ведь они не были профессиональными солдатами. Да что там, многие даже не были мужчинами. Горстка безусых юнцов от восемнадцати до двадцати лет, которые и пары бутылок пива не могли одолеть...

До войны многие из нас знать не хотели, что и вне Корпуса существует жизнь. Загорелые, подтянутые, с задубевшей от солнца и ветра кожей, задиры и любители выпить... А потом началась война, и в Корпус пришли мальчишки, тысячи мальчишек. И нам приказали сделать из них солдат, морпехов. Господь свидетель, мы никогда не думали, что у нас это получится, и тем не менее вчерашние салаги стали морпехами.

И полетела в лицо пороша. Эта заснеженная, скрепленная на тысячи верст морозными жгутами, родная Ивану земля. Кто-то всегда должен радоваться и ей, этой земле; кому-то должно быть теплее на ней, лучше. Ведь всегда кто-то родился не там, где ты. И, выходит, ты любишь свою землю, а Иван Хатанзеев больше любит свою.

Так что же отличало этих ребят от остальных? Был у меня в отделении один парень, настоящий писатель. Вот он, пожалуй, мог бы объяснить. Он всегда здорово все разъяснял нам. С ним можно было говорить о чем угодно, на любую тему, и, казалось, не было такого на свете, чего бы он не знал.

Долго бегут олени. Уже и дрема окутала со всех сторон.

Говорят, что морские пехотинцы все немного с приветом, когда дело доходит до драки. Фанатики войны, охотники за славой. Но ведь если копнуть поглубже, то мои ребята ничем не отличались от таких же во флоте или в армии. У нас тоже были и свои трусы, и свои герои, и хохмачи. И те, кто сходил с ума от тоски по дому или по своей девчонке. Свои пьяницы, картежники, музыканты...

Снилась страшная война. Крикнул в холодном ужасе. И открыл глаза. Опять тундра, белая тишина.

И, конечно же, женщины. Те, кто ждал нас дома. И те, кто не захотел ждать.

Васька, пьяно покачиваясь, оправлялся прямо на нарты.

Но разве много таких людей, как Сэм Хаксли, Дэнни Форрестер, Макс Шапиро? Что заставило вчерашних мальчишек бросить уютные дома, своих любимых, родителей и надеть военную форму? Что заставило их отдавать свои молодые жизни на Гвадалканале, на пропитанном кровью песке Таравы, на Сайпане? Они прошли через ад, но никогда не теряли этого поистине прекрасного чувства фронтовой дружбы...

Я всегда склоню голову перед тем, кто воевал. И неважно, в каких частях, главное, что человек знает, что такое война. Но тем не менее хочу подчеркнуть, что морпехи всегда были там, где труднее всего. Поэтому моя книга о батальоне непобедимых парней. И в том числе о моих ребятах — отделении связи.

Алеша, расправляя затекшие плечи, потягиваясь, оттолкнул его:

После Перл-Харбора Корпус морской пехоты насчитывал всего несколько разбросанных по всему миру полков. Много хороших ребят — ветеранов Корпуса полегло, защищая чужие земли, названий которых у нас в Штатах раньше и не слышали.

- Васька, дурак! Совсем стыд потерял.

И тогда в Корпус пришли эти юнцы, чтобы удвоить, утроить наши ряды и вместе с нами пройти нелегкую дорогу к победе...

- Моя тундра. Что хочу - то делаю, - пробормотал Васька, засыпая на ходу.

* * *

Когда началась война (я имею в виду официально), шестой полк морской пехоты, где я служил, находился в Исландии. Полк наш имел славные боевые традиции и в свое время десятилетиями не вылазил из банановых войн. Во время первой мировой полк покрыл себя неувядаемой славой в Белль Вуде, остановив наступление германцев. За это французское правительство наградило нашу часть аксельбантом, который полагалось носить на левом плече.

Постоял, позевал.

Рассказывают, что в Шато-Тьерри, когда войска союзников начали отходить под натиском немцев, один из наших офицеров крикнул: «Отступать? Черта с два! Мы только пришли сюда!» Возможно, вы даже найдете эти слова в какой-нибудь исторической книге. Тогда это стало одним из боевых кличей морских пехотинцев.

- Эй, друг брата! - погрозил опять пальцем. - Жена у нас замуж пойдет один разок всего. У русских - это плаття мало купил и пошел к другом! У ненцев - нет-т! Жену взял и - хозяин. Она, жена... Сиди-посиди! Васька немножко попьет, песни заведет...

Весь Корпус завидовал нашему полку, потому что мы, без сомнения, были лучшими. Поэтому нам придумали дурацкую кличку «шоколадки». И все из-за глупой байки, якобы в 1931 году шестой полк направлялся в Шанхай и в корабельной лавке вдруг обнаружилось, что в наличии нет ни куска мыла, зато практически весь трюм завален шоколадом...

Мы без сожаления покинули Рейкьявик, так как женщины и погода здесь были ниже нуля, а от местного виски просто с души воротило. Как только мы вернулись в Штаты, полк тут же распотрошили, разбросав по всему Корпусу, чтобы создать основу для сотен новых подразделений. Тысячи парней проходили подготовку в военных лагерях, и ветераны ценились на вес золота.

Алеша что-то строго сказал по-ненецки, Васька нехотя пошел и лег на нарту. Сильная рука у Алешки. Обнял Волова, показал глазами вдаль.

Мне дали месяц отпуска, а потом отправили на Западное побережье вместе с моим старым корешом сержантом Бернсайдом.

Что и говорить, мы были рады остаться в родном полку, чтобы помочь создать его практически заново. Меня назначили командиром связи батальона, а Бернсайда моим заместителем и одновременно командиром отделения радиосвязи. Лагерь Элиот, куда мы прибыли, располагался недалеко от Сан-Диего, Громадные бараки, выстроившиеся строго по линейке, еще пустовали.

- Недалеко тут Печорское море, - приятно улыбнулся. - А дальше океан. Будет день на переломе лета. Съедутся оленеводы. Это у нас праздник тундровиков...

Берни и я с радостью узнали, что капитану Хаксли присвоили звание майора и назначили командиром нашего батальона. Он был выпускник Аннаполиса, стопроцентный американец и офицер до мозга костей; крутой, но справедливый. Ростом почти два метра, широкоплечий и несгибаемый, он невольно внушал уважение и как ни гонял своих подчиненных, те не очень обижались, зная, что Хаксли (или, как его называли за глаза, Френч) всегда рядом с ними, во главе колонны, разделяет все их тяготы.

- Как у нас праздник урожая. - Волов понимал, что надо что-то говорить, общаться с ними. Алеша ответу обрадовался: гость не обиделся, выходит, на Ваську.

...Итак, мы с Берни стояли у бараков, с нетерпением ожидая, когда пополнение выгрузится из машины. До этого у нас был всего один радиооператор — Джо Гомес, скандальный тип, прибывший в Элиот всего неделю назад.

Водитель передал мне список личного состава, и, когда я увидел новичков, лицо у меня вытянулось дюймов на десять. Впрочем, у Берни, наверное, еще больше.

- Сильные здесь соберутся ребята. И самые красивые девчонки. Ветер загонит в яр комаров. Будет самый ясный день. Комар нос затупит об олений рог. Весело побегут по росной траве нарты, забьют пару оленей, туши будут покрыты слоем жира. Грибов тучи. Подберезовики, подосиновики. Шляпки маленькие, с пятачок! Сейчас мороз, шибкий мороз. А тогда будут первые заморозки. Пригреет солнце... Здесь, Саша, легенда создана. Гляди, видишь две сопки стоят? Одна из них любит другую. Ждет год, ждет два. И сто лет ждет. И пять тысяч лет ждет. Но у другой сопки ледяное сердце. Никак не откликается! А когда придет любовь - лопнет ледяное сердце. И никто тогда любовь не остановит.

— Построиться! — со вздохом скомандовал я.

Эти ребята являлись самой жалкой пародией на морских пехотинцев.

- Любовь по-северному! - впервые усмехнулась Наташа.

— Браун Сирил!

Она уже умылась снегом. Чистая. Молодая. Нежная.

— Я!

- Чудак ты, Алеша! Это бульгунняха. Геологическое явление.

Господи Иисусе, да его же только от сохи оторвали! Небось, еще пару месяцев назад месил навоз где-нибудь на ферме в Техасе.

- Не скажи. Надо верить.

— Форрестер Дэниэл!

- Мы все тут верим. А придет - за бутылкой гоняется, в крайнем случае шампанское ищет, музыку молдаванскую заводит. И все ледяное сердце.

— Я!

- Надо верить. Все равно надо верить!

Этот вроде ничего, но совсем юнец.

- Правильно, бульгунняха, - ухмыляется Васька. - Лохова спроси! Бабу ждет-пождет - она не едет. Тут трапуар нету, помидор дорогой, после бань пива нету...

— Грэй Мортимер!

— Я!

Иван, проснувшись, сел на нартах, потряс головой и рассудил:

Еще один чертов техасец. Ковбои хреновы.

— Ходкисс Мэрион!

- Зачем горевать? Надо жить. Просто жить. Учиться. Отца любить. Девушку свою. Весну ждать.

— Я!

А этот еще и в очках... Так, ну что там дальше.

- Ты истосковался, Ванечка. Потому тебе все и хорошо.

— Хуканс Энди!

— Я!

- Нет, Наташа. Я всегда знал: не надо думать больше, чем все есть. Зачем сердце надрывать? А там, далеко, говорил: это мой край, я там горд, я радость знаю, а другого не хочу!

Здоровенный швед. Наверняка бывший лесоруб. Этот левую ногу от правой не отличит. Да что они там, сдурели? Кого они мне прислали?

- Учиться поедешь? - с завистью спросила Наташа.

Следующее имя удалось прочитать только со второй попытки.

— Сияющий... Маяк!

- Да. И вернусь. В городе не останусь.

Может, у меня крыша поехала, или это кто-то из шутников в штабе постарался?

Алеша подошел опять к Волову.

— Я! — пискнули откуда-то из второй шеренги. — Я индеец!

- В тундре, Саша, люди сильные. Будут на празднике состязаться. И захочешь - не победишь враз. Нужна тренировочка, закалка.

Великан швед посторонился, и я едва не уронил слезу. Этот несчастный краснокожий напомнил мне жалостливую картину «Конец пути». От горшка два вершка, нос картошкой... Жалкое зрелище, только глаза у него были, как у шкодливого кота.

- Скажи уж, - вмешался Иван, - нам природа помогает.

— Звонски!

- Да, Саша, вырабатывается в нас сила и ловкость. Вот хорей, которым я управляю оленями. Подними-ка, попробуй по-нашему. Вот так.

— Константин Звонски! Мои друзья зовут меня...

- Давай, попробую. - Какая-то непонятная радость захлестнула его. Думаешь, русский мужик подведет?

— Я сам решу, как называть тебя! — рявкнул я. Еще один в весе петуха. Ну что же это за морпех весом в пятьдесят килограммов? Как он будет тащить на себе Ти-Би-Уай[1]?

Взялся за самый конец хорея левой рукой, как показал Алеша, с первого разика - гоп. Держит, и рука не дрогнет.

Бернсайд, бледный, как с похмелья, молча смотрел то на меня, то на пополнение. У Хаксли наверняка будет инфаркт, а старшину Китса, пожалуй, стошнит.

- А-ах-х! - сказала в восторге Наташа. Вырвалось у нее это невольно. Васька обиженно засопел, встал с нарт.

Тот, что был в очках, Ходкисс, нацепил вещмешок и нагнулся за двумя чемоданами.

- Это што, это што! Груженый нарта - вот надо поднимать!

— Что у тебя в чемоданах?

Волов разошелся. Поднатужился, но поднял.

— Фонограф и пластинки.

9

Я подошел к нему и посмотрел пластинки. Что ж, хороший свинг всегда пригодится для поднятия настроения, но то, что оказалось у Ходкисса, совсем не походило на свинг. Шопен, Чайковский, Брамс, ну и тому подобное.

И вот так, будто играючись, понеслась жизнь. Галдели, радовались, плакали при встрече. Целовались. Бранились. Играли в карты. Разглядывали голую женщину в замысловатой игрушке, привезенной Иваном. Выезжали в стадо по очереди. Учили все подряд Волова, как быть пастухом. Слушали Москву, голос Америки, опять бранились, приезжая в гости к Хатанзееву. И опять плакали. И клялись снова...

— Отведи их в бараки, Мак, — простонал Бернсайд. — По-моему, мне нужно в сортир.

Волов думал: идет ли ему зарплата? Спросить неудобно. Хотя бы какая ученическая. Это его беспокоило, не на шутку волновало.

— А ты чего ждал, сметану в пиве? — пискнул индеец, и все пополнение дружно заржало.

Через две недели после приезда Волов получил от Местечкина письмо. \"Жми на всех парах в совхоз, - призывал тот. - Цель наша ясна. С кем ни потолкуешь: говорят - удивляюсь! Тут деньги стригут, а он... В общем, примитивно, однако хорошо тому живется, кто с молочницей живет! Нам надо вертухаться по-особому. Не за тем приехали. С шабашниками директор за ручку. По полторы в месяц гребут. Письмо сожги. Посылаю с ненцем. Честнее их не найдешь тут!

...Сказать, что пацаны, прибывшие в лагерь Элиот, сильно отличались от ветеранов, значило ничего не сказать. Они были просто невинные младенцы! Старого доброго Корпуса больше не существовало. Сплошной детский сад.

P.S. Ты же плотницкие работы знаешь. Меня подсиживает твой знакомый Вениаминович. Все время пишет на Большую землю. Возглавишь бригаду возьми.

После первого же полевого учения старшина Китс стал всерьез подумывать об отставке или переводе в другую часть. Хаксли, обычно сдержанный и невозмутимый, как сфинкс, ругался последними словами, не стесняясь нашего присутствия.

Васька грозился застрелить тебя. Ты не верь. Самый безобидный народ...\"

Я находил для них самую грязную и тяжелую работу, какую только можно выдумать в полевых условиях, лишь бы поменьше видеть этих жалких цыплят. А когда дело дошло до работы на ключе, то мне захотелось обратно в Исландию.

Устало постучали в эту ночь в дом к Хатанзееву. Три мужика. Самый старший подал Волову ледяную руку: - \"Лохов моя фамилия! Корней Лохов. С ними я знаком, - кивнул на дом. - Геологи мы\"...

Тогда я не знал, кто они, откуда и каким ветром их занесло в шестой полк. Наверное, с этого и нужно начать...

Вот ты какой, Лохов! От Алешки и старика наслышан о нем. Это ведь тот Лохов, о котором и Квасников ехал писать. Лучший геолог здешний.

Тяжело поднялся.

Обмороженные лица, сосульки под усами, на бородах. Синие руки. Старик Хатанзеев принес бутылку - оживились. Заговорили. В шутку пообещали старику за угощение нефть найти, королем нефтяным сделать. \"Как в Техасе король будешь!\" Смеются заразительно. Показывают что-то старику на карте. Свалились в мертвом сне.

Когда загудел будильник, подошел Лохов:

- Мужик, - он дышал крепким табачищем, - сочтем твое согласие идти с нами - кивни головой. Обещаю, что тебя подождем, пока соберешься. Взрывник у нас отказал. Молодой хлопчик. Не привычный. Не подрасчитал.

Глава 1