- А с этими тоже... С Масловым. Только и всего - тоску нагонят. Из тоски-то ничего путного не сошьешь. Ни костюма нового, ни рубахи свежей...
- Разобьется эта учительская семья, - заметила, поджав сухие губы, Маша-бухгалтерша.
- Проблему с жильем надо решать, - перебил Местечкин.
Местечкин сильно принарядился за короткое время. В справном кожухе, валенках, в карманах торчат теплые шерстяные варежки.
- А чего ее решать, квартирную проблему? - подняла голову от бумажек Маша-бухгалтерша. - Вещей у вас больших нету? И переезжайте...
- Директор сегодня будет в десять, а сейчас восемь только, поддержал разговор Местечкин. - Можно и посмотреть жилье, ежели Маша не против.
- А чё я буду против?
Волов, чувствовалось, ей нравился. Статный, степенный, видный.
Вышли все вместе.
Местечкин по дороге хвалил бывшего старшину. И вообще... Тот, наконец, взялся на севере за ум: тут - вот и Маша расскажет, сколько этой работы!
- А к Лохову вы так и не согласились идти? - спросила так себе, как бы от нечего делать, Маша.
Он промолчал.
Машин дом от конторы неподалеку. Место удобное. Рядом пекарня, чуть в сторонке - баня. Комнату Маша уже предварительно освободила. Только висела женская заячья шапка с длинными ушами. Кверху козырьком на спинке у вешалки валялась военная фуражка.
Маша заторопилась, стала все это прибирать.
- Да не суетись ты, - засмеялся Местечкин. - С этого, что ли, новоселье начинают?
- Нельзя, - строго сказала Маша-бухгалтерша. - Товарищу вашему надо к директору.
- Рюмку и можно, - не согласился Местечкин. - Давай, Маша, не жмись!
Волов наотрез выпивать отказался.
Маша перестелила постель. Постель была мягкая, это виделось и отсюда.
- Ой, - охала весело Маша, - сегодня водовоз прикатит! - И выпрямилась: - Вот, мужики, как бабы северные живут! Все сами делают! И воду таскают, и дрова рубят, и печь разжигают!
Она была полной, крупнотелой, грудь дышала, пока она набивала подушки.
- Теперь у тебя мужик в доме, - сказал, посмеиваясь, Местечкин. - Он все это мигом поможет.
- Да уж жди от вас помощи! - стеснительно зарделась. - Все самой и придется...
Как раз приехал водовоз - высокий разбитной парень. Машу он обманул: вчера обещал - заедет к ней самой первой, она ему пятерку сунула, а, выходит, с мутной водичкой приехал - кто-то дал больше.
Подгоняет, недоволен.
- Лед уже метр на речке, - жалуется водовоз, косясь на Машу и на ее нового квартиранта. - Торопись, хозяйка!
- На метр ты, скажем, загибаешь, - вступил в разговор Местечкин. Сантиметров двадцать ежели наберется, то и того хорошо!
Взял ведра и стал черпать из бочки воду, перенося ее в Машину сорокаведерную бочку. Еще две бочки стояли рядом, в коридоре, за которым был утепленный сортир. Выскочил из комнаты чуть ли не голый Машин сын рыжий пацан. Без стеснения, сонно оправился по легкому.
- Вот дурак здоровый! - Маша дала ему подзатыльник. - Погляди-ка на себя, - ругнулась, - уж жеребцом вырос, а стеснения нету!
- Ну-у! - хмыкнул сын, которого водовоз назвал Серегой. - Чего бьеся!
Водовоз Сереге подмигнул.
- Чё? - сказал Серега. - Квартирант новый?
- Иди, иди! Твоего еще ума дело!
Водовоз сидел с Местечкиным и покуривал.
- Видал, - сказал он Местечкину, показывая на Серегу. - Первый на деревне вор.
Выскочила пятилетняя дочь Маши.
- Сележка, - запищала она, - давай уходи!
- Самые демократичные люди на селе, - сказал водовоз. - Гальюн не закрывают за собой.
- Обманул ты меня, Гена, - сказала Маша. - Чего же ты мне не первой привез? Гляди, какую муть приволок? Болотом так и отдает!
- Начальство тебя опередило, - покуривал Гена-водовоз. - Сегодня Мамоков стал на первый пай!
- Тоже нашел начальство, - засмеялась Маша.
- Все вы у меня тут сидите, - показал на свою шею Гена-водовоз. - Кто тут вас разберет, кто из вас какой! Вон взять Витькина отца... Дуба дает, а за попом посылает! Видала, Маша, - обратился непосредственно к хозяйке, - Витькин отец и за попом посылает!
- Творил, творил, а теперь за попом посылает, - сказала и Маша. Шамана на него или черта рогатого!
- Добра, Маша, пропадет, ой и пропадет! - с сожалением сказал Гена-водовоз.
- Ниче! Витька это добро вынюхает, из-под земли достанет.
- Слушай, а где он попа найдет тут? Тут их нету! - продолжал говорливый Гена-водовоз.
- Найдет! Под Тюмень слетает. Там у него зарыто и зарыто. Это ему тьфу плюнуть!
Гена-водовоз ухмыльнулся:
- Маша! А сколько у тебя на книжке? Ты хоть пересчитала раз до конца?
- Чё? Надоело воду возить, по пятерке брать? Жениться на мне захотел?
- Конечно, куда мне! Там Кубанцев все за тобой и за тобой!
Легок на помине ведет свою шарагу на работу мимо дома Маши Кубанцев. Ростом повыше поди старшины, даже в такой зимней одежде стройность так и прет из парня, смоляной чуб, заячья шапка-ушанка, черный полушубок с белым воротником.
- Здоров, невеста! - оскалился белыми, ровными, как на подбор, зубами.
- Здоров, женишок!
Кубанцев кивает на нового квартиранта и дружески смеется:
- Это что же, изменила?
Подает первым руку старшине.
- Кубанцев, бригадир.
- Волов.
- А чё не говоришь: \"Прораб\"?
- А еще не приспело.
- Не-е, уже вчера приказ читали. Приходи, покомандуй.
Один из рабочих осклабился:
- Чё, бачко? Больно строг, да, бачко?
- Рекомендую! - засмеялся Кубанцев. - Придурок Валеев! Айда! крикнул всем. - Начальство может задерживаться, а мы не можем.
Гена-водовоз сказал полушепотом перед отъездом, понукая силой застоявшуюся лошадку:
- Смотри, Маша! Он не на тебя глядит, а на твою дочь Таньку! Держи ее в узде! - И крикнул зло: - Но, проклятая! Что? Я за тебя буду воду возить?!
Уже одевшийся и вышедший на улицу рыжий Сережка вызверился:
- Чё кобылку забижаешь?
- Иди, иди в школу! - огрызнулся Гена-водовоз. - Не то опоздаешь.
А поселок уже проснулся, а кому не надо вставать - спят беззаботно. Младенцы-люди. Их дома-люльки стоят в изморози, придавленные ночным свежим снегом. Дороги позамело. Да какие дороги тут! Проедет водовозка, проедет Ерка на мерине Казанчике, останутся следы, звонкий голос Вальки-молочницы покричит вдогонку: \"Что, черт? Али опять пьяный и порастерял по дороге весь корм? За молоком приедь! А то как пымаю, - приколошмачу!\" После этого испуганно промчится уже по заметенному снегу Ерка. Нё, нё! - будет орать он на ленивого меринка Казанчика, а тот, не больно разбирая дорогу, примчится к дому Кусева, станет как вкопанный, и будет поджидать, сколько угодно, своего непутевого Ерку. Слезет с передка санок своих, помнется-помнется, а потом осторожненько будет скрести в окошечко к Кусеву: авось, севодни Кусев поднимется на ту ногу и отпустит хотя бы напополам. Напополам - это и Васе-разведчику, и Мише Покою. По-братски!
Но сегодня Ерка трезвый, как стеклышко. Самым первым начал он рабочее утро: нагрузил сено, овса насыпал в мешки. По мягкому новому снегу, полагаясь на своего умного Казанчика, поехал к ферме. Валька-молочница вышла за ним на улицу, позевала - затрусила на ферму. Он, Ерка, хотел ее подвезти, она отмахнулась: \"Паняй, паняй! Скотина не кормлена!\"
Звенят подойники. Запахло парным молоком. Над свежими снегами поплыл еще запах хлебушка. Это заработала пекарня. Подле пекарни остановились геологи. Кто-то из них побежал к Кусеву.
Вася-разведчик тут как тут.
- Вася, что нового? - спрашивает его кто-то из лоховцев.
- Концерт готовим, - говорит важно Вася-разведчик.
- Какой концерт? - не понимает, наверное, новичок. Самодеятельности, что ли?
- Настоящий концерт. А вы насовсем в поле? Жалко, не посмотрите.
- А ты нам свой номер теперь покажи. Пока Кравчук-младший за бутылкой побежал.
- Нет, не могу. Я сегодня на работу поступаю.
- Куда это, Вася?
- Мы с Мишей Покоем идем поступать к новому прорабу.
- А чего вы будете делать?
- Дома строить.
- А ты разве умеешь?
- А чего их там строить? Разборные-то дома? Клади да клади!
- Спьяна-то все балки перепутаешь.
- Ты за меня будь спок! Я не перепутаю.
- А Миша Покой тебе спьяна подсунет не ту балку?
- Миша тоже завязал.
- А если он нечаянно пришибет тебя? Ты подумаешь, что он завязал, а он вовсе и не завязал и пришибет тебя? Кто за вас будет отвечать? Новый прораб?
- Веселые вы парни! - обиженно говорит Вася-разведчик. - А Ерофеич ведь помер.
- Сурок?!
15
Ерофеич, по прозвищу Сурок, - Витькин отец. Витька здешний бич. Тот, которого имел в виду директор совхоза, когда предупреждал Волова о здешнем неприличном контингенте. Пахан - зовет его в глаза и за глаза Витька.
Когда появилась газета с материалом \"Где край земли...\", Сурок всем показывал место, где говорилось о нем: упоминался _в_е_т_е_р_а_н_о_м_, Сурок, - следовало из текста, - готовил эту богатую землю поколениям нынешним, которые пришли и открыли недра земли. Поселок этот, как явствовало из материала журналиста Квасникова, будет впоследствии городом, а так вечным кругом пойдут поколения, а Ерофеич в этом круге не последний: одним из первых ставил дома на этой суровой земле!
Квасников не предполагал, что за перечислением всех, скопом, ветеранов, последует в поселке столько кривотолков.
Ерофеич-покойник жил тут действительно давно. Естественно, приехал не по собственной воле. Он попал в свое время в железные лапы кагановичской комиссии, которая в тридцать первом нагрянула на Кубань и подчистую выметала там хлеб из сусеков и амбаров. Ерофеич и заступись за свой кровный труд. Как избежал вышки - бог хранитель рядом стоял. Витька, когда напивался, орал: кулак! Он считал, что отец сволочь, если народил его, зная заведомо: будут считать кулацким сынком и дороги, конечно, в жизни не дадут. Учился он в школе спустя рукава, рано стал пить и гулять с девками, поймал в семнадцать лет скверную болезнь, выдержал трехдневное издевательство над собой, и рассказывал об этом всегда гогоча, будто подцепил не гонорею, а награжден был медалью за спасение человека.
- Сынов у меня три, - говаривал, выпив, - явно в ответ на выпады младшего Ерофеич. - Они-то завоевали, а ты, четвертый, не справился...
Старший у Ерофеича воевал, средний тоже пошел в люди, а Витька все ехал на дурачка.
Дней пять назад, перед самой смертью, Сурку вдруг полегчало. Он поднялся на ноги, сходил за бутылкой к Кусеву. Тот дал без слов: как-никак из могилы, гляди, выкарабкался. Витька куда-то завеялся. У него темных делишек сколько угодно. Чудился Ерофеичу разговор чужой. Вроде даже знакомый голос. Леха?! Сбежал из тюрьмы и тут, выходит. К Мамокову бы пойти и заявить! Убьют ведь потом.
Сидел один за бутылкой, и вся жизнь проходила перед ним. Не сладкая жизнь-то. Казаковал он бойко, воевал за белых, но вовремя спохватился - к красным перешел. Если бы не этот его лояльный, как сказал один из комиссии, шаг в сторону советской власти, быть бы ему на суку. Очутился на севере, у этой речушки. Кулаком он никогда не был. Здесь - да. Здесь, чтобы не помереть, он копил копейку к копейке. Власти советской Сурок верить перестал вовсе после того, как трудом праведным, работая на заготовке дров, построил себе дом, а его отняли для почты.
- Все вам можно, - плакал навзрыд, прося не отнимать собственным горбом нажитое добро. Куда там!
- Ты кулак. Ты деньги схоронил от родной власти.
Потом он уже не был дураком. Дом новый поставил, но с виду неказистый. Никто не забирал. И копил, копил.
Перед самой смертью Витька пришел с Валеркой Меховым, закадычным своим дружком. Витька страшно удивился:
- Встал?! Ух, деляга! Почему не говоришь, старый хрыч, где закопал? С учеными собаками найду!
- Хорошо бы, если бы я тебя застрелил! - спокойно ответил Сурок.
- Да я бы тебя и сам укокошил за милую душу, - пьяно отозвался Витька. - Давай, кто кого!
- Давай!
Взялись за ружья. Но Валерка Мехов был потрезвее и стал советовать Витьке: \"Он убьет - старый, судить станут - помрет, а ты убьешь - сядешь за убийство. Пускай расписку напишет: мол, так и так! Виноват во всем, воспитывал плохо, прошу его не судить, ежели убьет\".
- Видел, что предлагает? - спросил сын отца.
Сурок не стал спорить, написал: \"Прошу этого гада не винить в случае смертного исхода по гражданской дуэли между сыном и отцом. Убьет - так надо, так его воспитал и вскормил...\"
Вышли из дому.
- Ерофеич, - проблеял Валерка Мехов, - скажи напоследок где зарыл? Ну чё темнишь-то? Ведь сын он тебе, папаша! Скажи честно, где искать после твоей смерти?
- Я нажил сам. А вы - голоштанники! Ничему не научились. Только на глотку брать. Дровосеки вы и более никто!
- Ладно, - махнул рукой Витька. - Сказал, найдем - найдем.
Поселок уже спал. Пьяно покачиваясь, разошлись в разные стороны. Витька залег у крайней хаты, ближе к речке, где жинка киномеханика помои выливает. Отец окопался у катуха Вальки-молочницы, поближе к звероферме (чтобы бабы, ежели что, нашли тело).
Стрелялись по всем правилам. Ерофеич, дрожа всем телом (нахлынули из дальних лет воспоминания, былая взыграла кровь), окопался. Но и Витька не дурак. Как в армии его один придурок учил, пошел на военную хитрость: выставил свою фуражку. Отец в волнении ахнул не тогда, когда фуражка гарцевала, а когда Витька, перемещаясь из одной позиции в другую, открыл свой тощий зад. Он бахнул солью. При похоронах Витька хромал, все трогая правую ягодицу, куда угодила большая часть соли.
Уж и побесилась Валька-молочница, старательно составив акт в Москву, в Верховный суд: скотина ее могла быть расстреляна по дурости кулацкой. Она грозила и сыну, и отцу действительным расстрелом.
После семейной дуэли и помер Сурок. Своей смертью.
Пошел Витька на почту деньги снимать, чтобы старика похоронить. Встретил Вальку-молочницу, рыкнул: \"Ладно, не ори! Заплачу за моральный урон! От отыщу, куда спрятал деньги, и заплачу...\"
Новый прораб Волов попытался найти шарагу Кубанцева. Оказывается, пьют у Витьки. Могилу копать Витька поначалу решил сам, да куда там одному справиться! Долго торговался с Кубанцевым, сошлись на трехстах новыми.
Кубанцев как раз и шел от Витьки. Увидев Волова, сказал:
- Не такой снился, Сашок, рубль, когда мы сюда нанимались по договору. Обманул директор.
- Почему не приступаете к работе?
Засмеялся Кубанцев:
- С нас всегда, выходит, спрос. А ведь такая печальная действительность. Тушенка на первое, тушенка на второе и тушенка на третье. Об этом правильно указано в статейке товарища Квасникова. Думаешь, решен окончательно вопрос? Нет, Сашок. Не решен. Кусев какой был, такой и остался, со своим снабжением не справляется. А погода какая была, такая и осталась, - Кубанцев при этом нагло улыбался. - Климат обещали ученые изменить, а ехать сюда не хочут! Подумай, как ты издали его изменишь? И вообще... Хоронить сегодня пойдем! Какая работа?
Валеев, рабочий из бригады Кубанцева, очумело выскочил из балка поглядеть. Валька-молочница поставила ведро: она несет молоко в детсад, надо достойно проводить покойника. Валеев поскользнулся и бах по ведру. Молока как не бывало. Белой рекой полилось.
- Ах ты, вражина ты зачуханая! - Погналась за ним уже с пустым ведром. Резвая! Догнала - хряп по спине, хряп по башке непутевой. - Ах ты, недоделанный шабашник! Плати за молоко!
Валеев чухает свой горб, башку трет, бежит пуще молча, посапывая от натуги: поглядеть, как хоронят человека.
Несут гроб Ерофеича. Видишь, живут, умирают. Новый прораб Волов снимает шапку. Всю неделю - работы никакой. То именины. То снег пошел, то пасмурно, а то вот - похороны.
Витька худой, кадыкастый - идет за гробом первым. Чуть в сторонке Валерка Мехов. Далее идут дядя Коля, потом кузнец Вакула. Если бы украинское небо светило теперь над ним в это время года и в это время дня, можно было бы рассмотреть, как больны и Вакула, и дядя Коля. Иссохли старческие тела под вечными ветрами и снегопадами. Подходит их конец. Они были с покойником не дружны - по-разному жили на этой земле. И почему Квасников их уравнивал в своей статейке? Они - настоящие ветераны. А он, Сурок? Какой он ветеран?
Вася-разведчик растягивает меха баяна. Дрынь-дрынь-ды-дынь!
Руки у Васи мерзнут.
- Помирать, так с музыкой! - договорился вчера с ним Витька за червонец. - Ты, главное, пиликай!
- Дрынь-дрынь-ды-дынь!
- Играет-то как задушевно, - шепчет рядом с Воловым Маша-хозяйка. И гордо уже несет в пространство свой фундамент. Имеет, говорят, повод завлечь квартиранта этим. Толкует она про жизнь Сурка, раскрывает суть вещей кратко, но копает глубоко. Кулак, во-первых, а стукач, во-вторых. В щелку так и норовил заглянуть: какой там, у людей, метод лечения? Кто сменял шкурки за водку и спирт у ненцев, кто ловко сбыл на сторону? Хотя сам... Сам-то чё творил! И чего вот? Умер. Настрелялся, в сына палил. Теперь лежит и ни гу-гу! Какой это дурак об нем написал, что он тоже ветеран!
Кто теперь помнит, как приехал сюда Сурок? Пожалуй, лишь дядя Коля. И в страшном сне не снилось его отцу, который привез сюда Коленьку, что тут потом будет. В начале века Коленькин папочка приехал из Москвы как член комиссии - организовывать в Сибири маслобойные артели. Он был другом председателя этой комиссии Балашкина, и работал на Россию, не жалея ни пота, ни знаний. Дело спорилось. За пять лет создали они в Сибири почти триста маслоделательных артелей. По своим размерам, мощи и успехам Союз маслодеятелей вскоре занял одно из первых мест в кооперативном, как говорят, движении всего мира. Масло сибирских кооператоров завоевало лондонский рынок, рядом с прославленным датским и новозеландским маслом. Вскоре сибирское кооперативное масло стало отправляться и в Соединенные Штаты.
Отец Николеньки перед 1917 годом, когда Россия уже экспортировала масла около двух с половиной миллионов пудов, приехал по личному поручению Балашкина в эту тьмутаракань, в этот поселок, в этот Самбург. Что и говорить, Вальке-молочнице с ее худыми коровками, которых \"закормил\" алкоголик Ерка, ни один лектор не сказал правды: что, мол, было-то ого-го! Все лекторы обычно твердили: до революции было - караул, а при Сталине, как указывал вождь, де, без колхозов - неравенство, в колхозах равенство прав. А коль так, то и буренки при неравенстве на кладбище глядят. А после Сталина опять гоготали, как гуси, то про кукурузу, что выведет и пойдем твердым шагом вперед и выше; то, когда вообще в стойле было пусто и очередной директор, начисто разорив хозяйство, шел на повышение, отмечалось в районной газетке, как поголовно идет животноводство в гору, и по всей стране, и, несмотря на климатические суровые условия, в Сибири.
Коленька вырос, стал на ноги. В 1918 году он на местном кладбище похоронил своего незабвенного родителя. В тетрадях его он нашел такие цифры: в восемнадцатом году, то есть уже в гражданскую, имелось в Сибири более двух тысяч артелей, родились они не советской властью, а еще при царе. Шестьсот тысяч хозяйств с тремя миллионами коровок, да не таких, как ныне у Вальки-молочницы доходяг. Горевал папенька Коли, что не добились большего...
Впервые обнародовал дядя Коля эти цифры тогда, когда, пожалуй, и не следовало их обнародовать. Вызвали дядю Колю, тогда тридцатилетнего работника рыбкопа, в район и сказали четко: коль станет заниматься агитацией и пропагандой, сменит на севере работку - на лесоповале остро нуждаются в рабочей силе.
Собственно, на пять лет потом он и загремел. Откуда, думаете, потянуло его к поэзии? Были у него соседи по нарам интеллигентные, интеллектуальные люди. У них он и учился понимать, что преходяще, а что вечно. После пяти лет он вернулся в поселок и уже молчал. Да, впрочем, он и не верил, что в условиях Западной Сибири можно производить масло. Может, папенька что-то напутал?
В тридцатые годы, точно не помнит, пригнали Ерофея.
Кубанцев берет нового прораба осторожно под локоток.
- Закопают теперь, - говорит он, - без нас. Дело есть.
- На смерти ближнего сберкнижку пополняешь?
- С Витьки-то что взял? Да в гробу я видал его в белых тапочках, чтобы ему за бесплатно пахать! Ты что, не знаешь, какая у него самого книжка? А у меня, поимей в виду, две жены законные, а одну еще тоже надо кормить. Ты говори, сколько нам накапало?
- Чего накапало?
- Как чего? Не финти. Валеев сказал.
- Так ты же сам и говорил, что Валеев твой - придурок. Я ему сказал, что с вас удерживаю. - И радостно сообщил: - Написал я на вас за все сразу. Палец о палец не стукнули, а отхватили за что?
- Так тебе, значит, мало, что ты у директора в душу плевал? Ну ладно! Чего ты хочешь?
- Сарай.
- Умру - не сделаю. Раз ты такой! В ножки поклонишься!
Кузнец Вакула - фамилия его в очерке Квасникова стояла рядом с именем Ерофеича (в газете так и было напечатано: _Е_р_о_ф_е_и_ч_ и кузнец В_а_к_у_л_а_. Только не большими буквами, а обыкновенно) сидел с дядей Колей после похорон и поминок (и на поминки пошли) и объяснялся с ним впервые длинно. Смерть Ерофеича, лютого их врага в прошлом, потрясла Вакулу не тем, что человек жил-жил и помер, а потому, что хоронили этого человека, как хоронят всех остальных.
- Все, все перевернуло во мне!
На поминках у этого человека говорилось такое, как у всех. Люди выпили, вспомнили, рассказывали: какой, оказывается, был хороший, как за добро совхозное стоял горой!
- Это разве дело! - качал головой Вакула.
- Но что же вы хотите, Вакула? - спрашивал дядя Коля. - О мертвых или хорошо, или ничего! Таков человеческий закон. В этом, согласитесь, немало прелести. И о нас, когда помрем, будут говорить...
- Ты помнишь, когда он приехал? Врал ведь: не при чем я! Не помню, один я к нему пришел или с тобой...
- Со мной вы не могли придти. Я тогда возвратился из мест не столь отдаленных. Вы со мной не общались. Вы были добровольцем.
- Специалисты нужны были. А шаманы пугали, - Вакула тускло поглядел на огонь лампы. - Погоди, но ты приехал из... Откуда ты приехал?
- Да брось ты притворяться! Ты же знаешь, откуда.
Дядя Коля заплакал.
- Тебе я... Не помню, не помню... А вот его! Он же - кулак!
- Кулак, не кулак! Неужели вы не читаете газет? Как кулаками делали? Неужели...
- Он - кулак. Не могу сказать о нем хорошо. Не хотел он нам помогать. Ты, помню, соглашался, он же...
- А я не хотел, может, опять на лесоповал.
- Ты думаешь, он встречал первое мая со знаменами? Это мы так праздники наши встречали. Почему он так написал, этот писака? Не могу, не могу! Никогда не прощу этому борзописцу. Рядом меня поставил с ним! Вакула стукнул по столу кулаком. - Понюхал и накатал!
- Я вам немножко налью... Вы не должны обижаться. Человек собственный судья своим поступкам. Простим ему. Может, это покойника всколыхнуло? И он задумался над тем, как жил.
- Сурок задумался? Не-ет!
16
В доме Витьки народу, как в цирке. Идет представление. Зрители - в основном бабы. Сунуться в дом они боятся. Витька саданет палкой - не увернешься. Злой, вражина. Валька-молочница с киномеханичкой наперебой рассказывают тем, кто опоздал, как ищут клад покойника два дружка - Витька и Валерка Мехов.
- Мечутся, мечутся! Из угла в угол, из угла в угол!
Новый прораб зашел в тот момент, когда Витька отрывал пол в сенцах. Поясница голая, джинсы в глине, разорвана правая штанина.
Увидав Волова, Витька отбросил топор, подбежал к постели, схватил подушки и перину.
- На-на-на! - кричал кому-то. - Не найду? Не найду? Найду!
Валерка Мехов шуровал штыковой лопатой где-то под крышей - только всю не снес!
Витька устал беситься.
- Вот, начальник, - пробубнил, сев на пол, - имей такого предка.
- Предок как предок, - высунулась Валька-молочница. - Дом, гляди, оставил, обстановку...
- А что ты хочешь? - огрызнулся Витька. - Когда последнюю трехсотку на него снял!
Валерка Мехов, прекратив бомбить крышу, оперся на свое боевое оружие и забегал своими маленькими глазами, прицеливаясь к Волову.
- Пришел нанимать? По двести пятьдесят в день положишь? Тогда бросим тут и займемся твоим складом для цемента высокого качества. Как, Витек? За неделю сварганим?
Витька тоже оглядел Волова.
- Верно? За этим пришел?
- За этим.
- Тогда кореш в точку сказал. Пять дней и пусть тонна [тысяча рублей] двести!
- Все равно больше никого не найдешь. - Валерка Мехов вновь стал ковыряться в разном дерьме. - Я те скажу, почему с рабсилой тут швах... Предки старались мало. Поколений мало понаделали.
- Не пойдет директор на такую сумму.
- А ты кто? Чё, он, что ли, и тут тебе мозги вправлять станет?
Подкатил пьяной походкой Миша Покой. Он присел неподалеку от Валерки Мехова на корточки.
- Не будешь ты счастлив, старшина, - проикал. - Нет, ты не будешь счастлив! И я не буду счастлив. У меня красный диплом. У тебя - братишка чокнутый. Нет, да? Все о тебе знают. Потому что твои письма Маша читает.
17
Странно, люди разделены и ныне не потому, что каждого в отдельности одолела глупость. Их разделили давно, вбив в глотки понятия, которые были нужны тем, кто ими управлял, кто ловко дурил громкими словами и понятиями. Даже дядя Коля, пять лет отбыв на лесоповале и чудом избежав еще пяток-десяток лет отсидки в местах не столь отдаленных, вернувшись в свой грешный, богом забытый, некогда тянувшийся к кооперативному сибирскому маслу поселок, считал себя совсем другим, по сравнению с Сурком, человеком. Он верил и теперь, несмотря на шумиху, поднятую в газетах насчет избиений крестьянина, названного кулаком, что Сурок был и остается даже в могиле классово враждебным элементом, а он, дядя Коля, всего-навсего пострадавший при зарождавшемся еще тогда культе личности элементом. В отношении его произошла ошибка. Мягкий характером дядя Коля простил эту ошибку. Он забыл, как жил полурабски в лагерях, как за пайку хлеба готов был продать душу. Другое дело - Сурок. Вернувшись в Самбург, дядя Коля получил вновь какой-то служебный стол в разросшейся конторе. Зла на него тут не имели. Был он до лагеря тихий, кроткий. Отца его, буржуя, уже никто не помнил. Служебный стол давал не шибкий заработок, но он все-таки - не лагерная голодуха. Боясь вернуться на лесоповал, дядя Коля никогда не ловчил, не злоупотреблял. Сказать, что Сурка он ненавидел за изворотливость и обман, - нет, этого нельзя сказать. Он просто созерцал это ловкачество. Сурок, будучи незаметной фигурой на служебной лестнице, через какое-то время оброс хозяйством, купил ружье, научился бить песца, лисицу. Он, - говорили между прочим, - к своей пушнине добавлял менную. Ненец, он, бедолага, и при советской власти оставался дитем доверчивым. Ш_п_и_р_т_ для него остался той светлой радостью, которая не меняла своего лица с выгоном из нового быта шамана, приходом врача, присылкой мыла, сахара. За шпирт ненец мог и жену отдать. И уж Сурок пользовался! Уходя в тундру, нес с собой спирт.
\"Классовый враг\" хоронил и пушнину, и купюры. Нашли Сурка вскоре нужные люди с Большой земли. Он вел с ними тайные торги. Мамоков, занятый своим делом, был доверчивый малый, не трогал Сурка. Не трогал он и его сына - непутевого злого Витьку. В тот день, когда Витька со своим, не менее злым дружком, откапывали клады, Мамоков уже подъезжал к тихому, в снегу, дому лесника Родиона. До этого много мест изъездили.
\"Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! В священном углу человеческого дома посадили меня, медведя! В гнезде из мягкого сукна и тонкого шелка я, лесной дух, сижу! Бесконечную юношескую удаль мне показывают, вечным девичьим весельем меня веселят! Бездонные чаши с озерными яствами передо мной ставят. И руками белыми, как вода Оби, гладят мою шерсть\"...
Это пел рядом с Мамоковым человек, по фамилии Нургалиев, известный на всю округу следопыт. Был такой крепкий мороз, что голова гудела, словно телеграфный столб. Олени и те дышали взахлеб. Там, где они проезжали, шкуры на чумах, кажется, шевелились от холода. Везде им что-то рассказывали. К примеру, у Хатанзеевых, что хозяин не вышел прощаться с недавним другом сына, этим русским Воловым. Обиженно сидел у очага, посасывая трубку. Ему не понравилось, что Волов уезжает так неожиданно. Но больше не понравилось ему, что Волов оказался гордецом: когда старик предложил ему деньги за работу, тот наотрез взять их отказался. И никак никто не мог уговорить его. Это нехорошо! - говорил старик, попыхивая трубкой. - Что думают о Хатанзееве? Плохо! Мужик работал - Васька бегал. Васька получит - мужик не получит!
У старика была чуткая совесть, он не мог позволить себе обидеть Волова, которого успел полюбить.
- Ладно, - сказал Мамоков. - Еще жизнь большая. Встретитесь. Лучше скажи: не было ли тут чужих?
Нет, чужих не было. Хотя след чужой нарты старик видел. След бежал в сторону поселка.
Мамоков кинулся с Нургалиевым туда, где старик видел след. Но его занесло. И они кинулись в сторону поселка.
Поселок-то небольшой - дворов на тридцать - сорок. Заезжали они к нему с речки. В домах еще горел свет. Слышалось радио, пахло хлебом и парным молоком. Они проехали возле новой конторы совхоза - домине комнат на пятнадцать-двадцать, совсем еще новом, не оштукатуренном, потом скатились опять к речке, где был раскинут балковый поселок геологов, объехали замерзшие два корабля, видные только потому, что там играли в казаки-разбойники мальчишки и от их беготни в тех местах, где корабли вмерзли в залив, обнажились мачты, потом свернули к клубу - небольшой избушке, рядом с которой строился дворец культуры, и поднялись к новому кварталу домов, впрочем с еще новыми, заложенными в прошлую осень, домами.
Нет, чужих нарт не обнаружили. \"Двигай, хозяин, к Родиону\", - сказал Нургалиев.
Тогда они и двинули. И Нургалиев тогда запел: \"Кай-о! Кай-о!\"
Эхо рвалось. Это бежали олени. Эхо рвалось где-то вдалеке, успокаиваясь постепенно...
Вместе с участковым Мамоковым и заходил к Родиону в дом старик с окладистой бородой. Вперевалку, на шее винтовка на ремне, подошел к столу, тяжело сел.
Родион узнал Нургалиева. Сердце екнуло.
У Родиона гостил заблудившийся якобы санитар из больницы. Недавно его послали в поселок за лекарствами - у них там, в больнице, покусанный волком человек. Санитар почему-то в поселок не доехал, остановился переночевать у Родиона.
Санитар был в подпитии. Когда Мамоков стал его журить, что там, может, человеку-то без лекарства худо, санитар, закивав головой, согласился. Но, поняв по-своему, что они гоняются за волками, предложил:
- Вы бы за другими волками погонялись. Слыхал, сбег с колонии какой-то сукин сын? А я в поселок мчусь.
- А чего же ты сюда пришел? - Нургалиев оглядывал хату Родиона, выискивая для себя какую-либо зацепку. Он ее и увидел - кепку, бог ее знает, как оказавшуюся в детской кроватке.
- А ну как он в мою машинку сядет и пистолет к виску приставит? - не унимался санитар.
Нургалиев поглядел на него снисходительно:
- Езжал бы ты, паря, по своим делам.
- А вы в совхоз потом? - Санитар испытывающе глядел на Мамокова.
- Чего? Али уж наклал? И вправду?
Мамоков по-хозяйски выпроводил санитара, посадил его на нарты и приказал их дожидаться. Возвратившись к Родиону, спросил:
- Сбежал, стервец. - И вздохнул: - И зачем сбегать? Главное, поймают.
Дядя Родион суетился, одеваясь. Он только крякал да ничего не говорил.
На столе у Родиона стояла фотография. Родион в лесу.
- И нас сфотографировал для газеты, - похвалился Мамоков, оглядывая фотографию. - Тот самый Квасников...
- А кто говорит - потонул, - выглянул из сенцев санитар, снова не поняв, о чем идет разговор. - Давние у них замашки, у этих каторжников...
Злые люди! Злые люди! Они не понимают, как становятся грубыми, мелкими, эгоистичными! Сбежал? Ну и что? Значит, там ему и в самом деле стало невмоготу! И он ничего не сделал! Он откровенно говорил, что ничего не сделал! Маша глядела только на Нургалиева. Она поняла: кепку он увидел, Леха ее сменял на шапку.
Ей казалось: Лешенька пришел к ней. Зная ее чистые слезы о нем, зная, что любовь ее к нему не прошла вот так враз, он и пришел. Пытались многие любовь эту вытравить, плели ей - у Алексея есть женщина, нужна ты ему! С тобой-то и в хлеву стыдно стоять: коровы замычат от обиды, что такую некрасивую рядом поставили!
Она воевала и с собой, и с ними. Кто же его станет любить? Кто? Если ему трудно теперь, кто станет любить? Она слала ему в тюрьмы посылки, и он, и другие не знали, что посылки идут от нее. Она уезжала, обманывала отца, вроде в район на Мошке - катере. Отец давно не спрашивал ее денег. Все деньги, которые она получала на лесопильной конторе, шли Лешеньке.
Про себя она уже решила: и за отца, и за Витюшеньку, и за этого непутевого Леху. Он тогда уснул и спал нечутко, и она, медленно высвободив руку из-под его головы, ступая босыми ногами уже по захолонувшему полу, пошла на цыпочках к койке отца.
Отец только притворялся, что спит - в самом деле в темноте он не сомкнул и глаз. Он был неспокоен. В тот миг, когда беглец переступил его порог, он еще не все понял. Когда пришла Маша, - понял. А потом не страх, - нет - страха у него не было и на фронте, а какой-то озноб от нечуткой, потерянной совести бил его под сердце: никогда он нечестным не был перед людьми. Он, по просьбе дочери, схоронил его в лесу... Он не знал, что там его давно нет. Он думал, что там.
Покрутились, повертелись. Первым вышел (после того, как Родион заверил: никого не было) Мамоков. Нургалиев, нагнувшись, с высоты своего громадного роста, шепнул на ушко:
- Ты фураню-то, фураню убери подалее!
И затопал в сенцах.
Родион путался опять в теплых ватных штанах, болтая пустым рукавом и повторяя: \"Каков Дёма, таково у него и дома!\".
Наконец он надел и штаны, и валенки, накинул и ватник. И вышел их провожать. Санитар храпел вовсю. Мамоков по-хозяйски предупредил:
- Гляди, Родион! Було бы не хуже!
Потом, вернувшись в дом, он шипанул:
- Он у тебя все живет?
- А ты что так все расспрашиваешь? - Маша взвизгнула. - Ты мне, что ли, указ? Я тебя должна спросить: чего так все!
- Нежности захотелось! - обиженно ощерился Родион. - И есть не стали... Все ясно! Родион лгун! Ха! Веры теперь нету...
Он хохотал, наливая себе щей, приговаривая: \"Без капусты щи не густы\"... Доставал нервно хлеб.
- Погляди, - крикнул. - Уехали ль? Да убери, убери то!
Кивнул на Лехину кепку, так и лежавшую на кроватке.
Маша поднялась с табуретки, на которой сидела как пригвожденная.
- Погоди! В печь, в печь! А мы... Тут она, родимая, где-тоть должна быть!
Под подушкой нашел бутылку. Самогон был крепкий, терпкий, обжигающий. Он выпил сразу стакан, налил себе снова, но теперь налил и Маше.
- Да спокойно поешь! - прикрикнул. - Чего уж теперь-то!.. Дурак! Осталось-то - плюнуть... Спрячется ли в дом, в тайгу уйдет, снегом по голову закидается... Эх, Леха! Видел же!
- Тишшш! - сказала дочь, показывая на губы. - Чшшш! Может, и не уехали?
Она встала перед ним на колени и тихо заплакала:
- Не губи, отец! Не губи, родной! Пусть уйдет!
- Куда? - спросил жалостливо. - Ведь знают: тут был! Или не догадались?
- Догадались. Но пусть уйдет куда-нибудь!
- Куда?
- Хоть на чужую сторону. Где-нибудь пристроится.
- Чужая-то сторона не медом полита, а слезами улита.
- Так не совсем на чужой, а на нашей где-то. Начнет все заново.
- Нет, не дело, дочь, говоришь. Порченое это яблоко. Хоть как скрой, а целый воз потом от него загниет. Да и мы все с оглядкой жить станем. Не мило ничего станет.
- О себе не думай. Ты старый, пожил. Я же, как сумею.
- А Витюха? Это что, его, что ль?
- Он ни о чем не узнает. И вырастет - не узнает.
- Это всего-то лишних два года, ежели что вернется назад и скажет добровольно.
Сказала решительно:
- Ему путь туда заказан. Есть там такие, которые подмывали его, чтобы сбежал: использовать! А ежели они его там порешат?
- Не ставь ты его овцою, - отец нахмурился.
- Мы-то с тобой, чего должны на воду дуть? Мы всегда в стороне находились, когда ему плохо было. В первый раз он и пришел к нам. Знает нас. Что-то тебе об этом говорит?
Он видел: невыносимо жалко ей Леху. Кому, собственно, есть дело до нее, до ее сына, до этого здорового, сильного мужика? Помнишь, - спросил себя, - свою жену-покойницу? Пошли нелады, когда прислали нового директора. Кому ты стал нужен? Только ей. Ты с ним схватился и остался один. Потом, через много лет, директора все-таки судили за воровство, за превышение власти. Но спасла-то Родиона жена. Все эти годы берегла. И здесь дочь одна с ним, беглецом. Никому дела до их душ нет. Чем живут оба? Почему сбежал? Почему помогает?
Отец пристально посмотрел на нее. Дочь за этот час извелась, и он ее не узнавал при неверном свете керосиновой лампы. Она как бы постарела, но стала строже, собраннее, девичьи пухленькие губки куда исчезли. Они были сжаты теперь, тонки, до синевы покусаны. Глаза ее, большие глаза покойницы-супруги, горели зловеще, решительно требуя от него дела, а не слов. Ну что же, - сказал он себе, - перед смертью возьму на душу грех. Не мне он нужен, - ей. Любовь эта сильна, и я тут посторонний. Я этого не знаю, позабыл об этом, и ныне все останется со мной. А ты как хочешь, ежели не боишься души своей!
Он встал и сказал:
- Ну что же! - Он уже не колебался. - Лизать нож - порезать язык, Маня! Давай его перехороним. Осторожного коня и зверь не повредит...
На дворе забрехали собаки. Дядя Родион на них прикрикнул, они сперва замолчали, а когда люди удалились, снова забрехали. \"Даже тварь бессловесная понимает, как все нехорошо!\" - тоскливо подумал Родион. Эх, Леха, Леха! Не удержался ты за гриву - за хвост-то не удержишься!
На месте Алексея не оказалось. Землянка была пуста.
Возвратились обратно к поселку Мамоков с Нургалиевым. Нургалиев отошел в сторонку и что-то прикидывал.