Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Джон Коннолли

Черный Ангел

Пролог

Восставшие ангелы падали, окруженные гирляндами огня.

И в своем падении, кувыркаясь в пустоте, они были прокляты, как прокляты недавно ослепшие, поскольку как темнота страшнее и ужаснее для тех, кто знавал свет, так и отсутствие благоволения и милости острее чувствуется теми, кто когда-то жил в этом благоволении. Они звали и плакали от боли и мук, и их горение впервые высветило тени. Те, кто падали первыми, оказались сплюснутыми в глубинах, и там они создали свой собственный мир. А когда последний ангел падал, он обернулся на небеса и увидел все, что должно было быть потеряно им на веки вечные, и это видение было настолько ужасно, что жгло ему глаза; а когда небеса сомкнулись над ним, ему было дано увидеть, как лицо Бога исчезает среди темных облаков. Так был он проклят еще и этим проклятием, став изгоем, отвергаемым даже своими собратьями, ибо что могло быть мучительнее для них, чем видеть каждый раз, когда они смотрели в его глаза, призрак Бога, мерцающего в черноте его зрачков?

И столь одинок был он, что разорвал себя надвое, чтобы иметь спутника в этом опустошительном одиночестве, и вместе эти части-близнецы одного и того же существа блуждали и скитались по все еще создающемуся мирозданию. Пришло время, и они объединились с горсткой других, тех, кто не хотел существовать, съежившись в том суровом царстве их собственного создания. В конце концов, что такое ад, как не вечное отсутствие Бога? Ад это не конкретное место, ад это вечный отказ от надежды, искупления, любви. Но эти ангелы впоследствии стали утомляться от бродяжничества по пустынному миру, не находя выхода своему гневу и отчаянию. Они нашли глубокое, темное место, и там они спрятали себя глубоко и надолго и ждали прибытия людей. И после многих лет люди прорыли шахты и осветили туннели, и самая большая из этих шахт оказалась среди богемских серебряных рудников в Кутна-Гора, и называлось это место Кант.

И сказывают, что, когда в шахте достигли самых глубин, шахтерские лампы замерцали, как если бы задул ветер, хотя никакого ветра и в помине не было на такой глубине. И глубокие вздохи услышали люди, как будто души были выпущены из неволи. Запахло гарью, и туннели разрушились. Поднялся вихрь грязи и пыли, он пронесся по руднику, давя и ослепляя все на своем пути. Те, кто выжил, говорили о голосах из бездны и биении крыльев в темных облаках. Вихрь свирепствовал в главной шахте, прорываясь наверх в ночное небо.

И мятежные ангелы приняли облик людской и приступили к созданию невидимого царства, которым они могли бы управлять через обман и коварство и развращенную волю других. Падших ангелов возглавили демоны-близнецы, самые могущественные из их числа, Черные Ангелы. Первый, которого звали Ашмаил, окунулся в пламя сражений, он нашептывал пустые обещания славы в уши честолюбивых правителей. Другой, по имени Иммаил, вел свою собственную войну с церковью, теми, кто представлял на земле того, кто низвергнул его брата. Он упивался огнем и насилием, и его тенью отмечено разграбление монастырей и сожжение церквей. Каждая половина этого двойного существа носила отметину Бога белым пятнышком на глазу: Ашмаил — на правом, а Иммаил — на левом.

Но, упиваясь своим высокомерием и яростью, Иммаил допустил, чтобы его увидели, пусть и на мгновение, в его истинном обличье падшего ангела. Цистерианский монах по имени Едрик из монастыря в Седлеце вступил в борьбу с Иммаилем. Они схватились над чанами с литым серебром в большом литейном заводе около самого Седлеца. И, когда Иммаил переходил из человеческого облика в другой, Едрик сумел схватить его и сбросить в кипящую расплавленную руду. Едрик призвал братьев начать медленно охлаждать металл, и Иммаил так и остался закованным в серебро, бессильный освободить себя из этой самой безупречной из тюрем.

Ашмаил почувствовал его боль и устремился освободить брата, но монахи хорошо прятали Иммаила. Все же Ашмаил никогда не прекращал искать своего брата, и со временем к нему в его поисках присоединялись такие же, как он. И еще люди, растленные его посулами. Все они метили себя так, чтобы могли узнавать друг для друга, и их меткой был дрек, двузубец, поскольку, как говорится в древних книгах, это было первое оружие падших ангелов. И они называли себя «приверженцы», «поборники», «сторонники».

Часть первая

Тому, кто не постигнет правды о так называемом дьяволе, никогда не разобраться в истоках зла. Ориген (186-225)
Глава 1

Крепко держась правой рукой за поручень, женщина сходила из автобуса-экспресса, осторожно наступая на каждую ступеньку. Вздох облегчения вырвался у нее, как только она оказалась на земле. Это облегчение она всегда испытывала, когда выполняла простую задачу без происшествий. Она еще не была стара — только что разменяла пятый десяток, — но выглядела и чувствовала себя намного старше, потому что многое вынесла, и накопившиеся печали усилили предательский ход времени. Она давно перестала ежемесячно ходить в парикмахерскую красить свои серебристо-серые волосы. От углов глаз, словно затянувшиеся шрамы от старых ран, пролегли глубокие морщины, такие же как и на лбу. Женщина знала, откуда эти борозды, порой она ловила себя на том, что вздрагивает, будто от боли, увидев свое отражение в зеркале или в витрине магазина. Морщины становились заметнее и глубже, когда она задумывалась. На ее лице отражались одни и те же мысли, одни и те же воспоминания, одни и те же лица, которые она вспоминала: мальчик, теперь уже мужчина; ее дочь, какой она была когда-то и какой теперь могла бы быть; тот, кто зародил эту маленькую девочку в ее чреве, его остервенелое, перекошенное злобой лицо. Иногда она видела это лицо разбитым, буквально изодранным в клочья, каким оно было тогда, когда закрывали крышку гроба над ним, стирая наконец его физическое присутствие в этом мире.

Ничто, пришла она к выводу, не прибавляет лет женщине быстрее, чем проблемное дитя. В последние годы она пережила череду неприятных случайностей и отходила после столкновения с ними значительно дольше, чем когда-то. Ей все время приходилось быть начеку, хотя порой это были совершенно незначительные мелочи: край тротуара; ничтожные, не удостоившиеся внимания коммунальных служб трещины на тротуаре; внезапный толчок, как раз в тот момент, когда она поднималась со своего места в автобусе; оставленный незакрытым кран и вода, залившая пол кухни. Она боялась всех этих несчастливых случайностей больше, чем подростков, собиравшихся на автостоянке у торговых рядов около ее дома, поджидавших тех, кого они могли по каким-то своим причинам счесть легкой добычей. Она знала, что никогда не попадет в число их жертв, ведь они боялись ее сильнее, чем полицию, чем своих более порочных сотоварищей, поскольку знали о человеке, тень которого сопровождала ее по жизни. Что-то в ней восставало против этого, хотя их страх приносил ей чувство уверенности и защищенности. Эта защищенность была ею дорого оплачена, приобретена, как она верила, потерей его души.

Порой она молилась за него. Пока остальные прихожане вслед за проповедником возглашали «Аллилуйя!», били себя в грудь и трясли головами, эта женщина оставалась безмолвной, лишь беззвучно молилась, прижав подбородок к груди. Когда-то давным-давно она, бывало, просила Бога, чтобы человек этот смог бы снова повернуться к Его сияющему свету и получить спасение, отказавшись от насилия. Теперь она больше не надеялась на чудо. И, думая об этом человеке, она молила Бога, чтобы, когда эта заблудшая овца предстанет во время Страшного суда, Господь проявил милосердие и простил все его прегрешения. Чтобы участливее посмотрел на жизнь, прожитую этим человеком, и нашел в ней хоть малые крупицы добродетели, которые могли бы позволить простить этого грешника.

Но, может быть, не всех можно спасти, искупив их грехи, видимо, есть грехи ужасные настолько, что навсегда остаются по ту сторону прощения.

По словам священника, Бог прощает все, но только если грешник искренне признает свои грехи и захочет стать на путь исправления. Если это действительно так, то страшно подумать, но ее молитвы не будут иметь никакого значения и он останется проклятым навечно.

Женщина показала свой билет мужчине, разгружающему багаж из автобуса. Он был с ней груб и резок, но, похоже, он так вел себя со всеми пассажирами. Какие-то юноша с девушкой замешкались, словно не хотели покидать место, освещенное светом из окон автобуса. Потом, прижав сумочку к груди, она покатила чемодан к эскалатору, крепко держась за ручку. При этом тревожно оглядывалась вокруг, вспоминая напутствия соседей по дому: «Не принимай никаких предложений помочь. Не разговаривай ни с кем, даже если кто-то предложит помочь тебе с багажом, пусть даже этот кто-то прилично одет и очень вежлив...»

Но никто не предлагал ей помощи, и она без приключений вышла на суетливо-деловитую улицу этого чужого ей города, грязного, заполненного многолюдной толпой, неумолимого и беспощадного. Такими же чужими для нее могли бы оказаться Каир или Рим. Еще дома она старательно записала адрес на листочке бумаги. Человек из гостиницы объяснил ей по телефону, как добраться, она слышала раздражение в его голосе, поскольку ему пришлось несколько раз повторять адрес и название гостиницы. Но она ничего не могла поделать — она не различала знакомых звуков, когда кто-то говорил с таким явным иностранным акцентом.

Она шла по улицам, везя за собой сумку. Она тщательно отмечала номера улиц, пытаясь делать как можно меньше поворотов, пока не подошла к большому зданию полицейского участка. Там она прождала целый час, пока наконец не появился полицейский, готовый выслушать ее. Он держал перед собой почти пустую папку-скоросшиватель, но ей нечего было добавить к тому, что она уже сказала ему по телефону, а он, в свою очередь, мог лишь заверить ее, что они делают все, что могут.

Все же она тщательно заполнила еще какие-то бумаги, надеясь, что какая-нибудь самая незначительная деталь, которую она сообщит им, может вдруг привести их к ее дочери. Затем покинула участок и на улице остановила такси. Она протянула водителю листок бумаги с адресом ее гостиницы через маленькое отверстие в стекле, отделяющем пассажира от водителя. Потом спросила водителя, сколько стоит доехать туда, но он только пожал плечами. Он был выходцем из Азии и не сильно обрадовался маршруту, прочитав адрес.

— Как движение. Кто может знать?!

Он махнул рукой в сторону медленно движущегося потока автомобилей, грузовиков и автобусов. Кто-то сигналил, кто-то сердито кричал друг на друга. Над всей этой суматохой нависали непомерно высокие здания. Ей не понять тех, кто предпочитает оставаться в таком месте.

— Двадцать, может быть, — сказал таксист.

Она надеялась на меньшее. Двадцать долларов — сумма немалая, а она не знала, как долго ей придется пробыть здесь. Она забронировала гостиничный номер на три дня, и у нее хватало денег, чтобы потом заплатить еще за три дня, ведь можно и на еду тратить поменьше, и научиться разбираться в путанице лабиринтов подземки. Она читала о подземке, но никогда не была там и не имела ни малейшего представления о том, как работает этот транспорт. Она знала только одно: ей не нравилась даже мысль о необходимости спуститься под землю, в темноту, но она не могла позволить себе пользоваться такси все время. Лучше уж автобусы. По крайней мере они едут по земле, хотя, казалось, в этом городе по земле все двигалось слишком медленно.

Он может предложить ей деньги, конечно, как только она найдет его, но она откажется от любого подобного предложения так же, как она всегда отказывалась, неизменно возвращая присланные им чеки по тому адресу, который он ей дал. Его деньги были заражены, как и он сам, но сейчас она нуждалась в его помощи. Нет, не в его деньгах — в его знании. Что-то жуткое случилось с ее дочерью, в этом она не сомневалась, хотя и не могла объяснить, откуда знает об этом. Алиса, о, Алиса, ну какие силы завлекли тебя сюда? Ее мать была благословенна — или проклята — этим даром. Она ведала, когда кто-то страдал, и чувствовала, если кто-нибудь из дорогих ей людей попадал в беду. Мертвые разговаривали с ней, сообщая ей многое. Ее жизнь была заполнена шепотами.

Этот дар матери не передался ей, и за это женщина была благодарна, но иногда она сомневалась, не достался ли ей слабый след этого дара, одна только искра большой мощи, которая жила когда-то в ее матери. Хотя разве не все матери были прокляты способностью ощущать самые потаенные глубокие страдания своих детей, даже когда те были далеки от них. Одно она могла сказать наверняка: последние дни она не знала ни минуты покоя и слышала голос дочери, взывающий к ней, когда приходил мимолетный сон.

Она расскажет ему об этом при встрече, надеясь, что он поймет. Даже если он не поймет, он поможет, ибо они с ее девочкой были одной крови.

Если и существовало что-то, что он понимал и принимал в этом мире, это была кровь.

* * *

Я припарковался на улочке недалеко от дома и остальную часть пути проделал пешком. Я мог разглядеть Джекки Гарнера, ссутулившегося возле стены дома. От его дыхания в воздухе образовывалась легкая струйка пара. На нем были черная шерстяная шапка, черная куртка и черные джинсы. Перчатки он почему-то не надел. Под курткой я разглядел имя Сильвия на футболке.

— Новая подружка? — поинтересовался я.

Джекки распахнул куртку. Надпись на футболке гласила «Тим „Мэйняк“ Сильвия» и поясняла плохонькую карикатуру этого великого человека, одного из наших доморощенных местных героев. Тим Сильвия (или, лучше сказать, все его шестьдесят восемь и 260 фунтов) стал в сентябре 2002 года первым гражданином Мэна, способным постоять за себя и за Мэн в заключительном первенстве, и в тяжелой борьбе с соперниками добился титула чемпиона в тяжелом весе в Лас-Вегасе в 2003 году, нокаутировав непобедимого чемпиона Рикко Родригеса в первом же раунде. «Я здорово приложил его», — сказал Сильвия репортеру в интервью после боя, в ту же секунду наполнив сердца всех обитателей восточного даун-тауна гордостью. К сожалению, уже после его первого боя в чемпионском звании против Джена Гиганта МакДжи тест на применение анаболических стероидов дал положительный результат и Сильвия добровольно сдал свой пояс и титул. Я вспомнил, как Джекки рассказывал мне однажды, что он присутствовал на том поединке. Несколько капель крови МакДжи попало на его джинсы, и с тех пор Гарнер надевал их только в особых случаях.

— Неплохо.

— Их делает мой приятель. Могу достать тебе несколько штук подешевле.

— Зачем напрягаться, не стоит. По правде говоря, мне вообще не нужны такие.

Мои слова сильно задели Джекки. Все-таки для парня, который мог сойти за старшего брата Тима Сильвии, только забросившего тренировки, он был слишком чувствителен.

— Сколько их там, в доме? — поинтересовался я, но внимание Джекки уже переключилось на другой предмет.

— Эй, да мы одинаково одеты.

— Что?

— Одеты одинаково. Смотри: на тебе шапка, такая же куртка, джинсы. Если бы не твои перчатки и моя футболка, нас могли бы принять за близнецов.

Джекки Гарнер был хорошим парнем, но в тот момент я подумал, что у него все-таки с головой не все в порядке. Кто-то как-то говорил мне, что, когда Гарнер служил в армии в Берлине, прямо перед тем, как разломали Стену, снаряд случайно упал совсем близко от него. Целую неделю парень пролежал без сознания и потом еще шесть месяцев не мог вспомнить ничего из того, что случилось позже 1983 года. И хотя в основном он поправился, в его памяти оставались пробелы и он иногда смущал парней в «Бул Муз Мьюзик», спрашивая о «новых» компакт-дисках, которые выпускали лет 15 назад. Его комиссовали, и с тех пор он работал наемником. Он разбирался в оружии, знал, как вести слежку, и отличался недюжинной силой: на моих глазах он как-то завалил сразу троих парней в драке в баре. Но тот снаряд определенно натворил каких-то бед в голове Джекки Гарнера. Иногда он вел себя прямо как дитя неразумное. Совсем как сейчас.

— Джекки, мы не на танцульках. Ну и что, что мы одеты одинаково? — Он пожал плечами и посмотрел куда-то вдаль. Скорее всего, я опять его обидел.

— Я всего лишь подумал, как это забавно, — выдавил он с притворным безразличием.

— Да уж, в следующий раз позову тебя сначала помочь мне подобрать гардероб. Ладно, Джекки, пошли, а то холодновато. Надо быстрее заканчивать с этим делом.

Дело за тобой.

* * *

Обычно я не брался за такое. Муторно все это: залоги, заклады, долги, беглецы. Те, кто похитрее, удирали из штата куда-нибудь в Канаду или на юг. У меня, конечно, были свои люди в банках и телефонных компаниях, как и у большинства частных сыщиков, но все же мне не слишком нравилась сама мысль гоняться за каким-нибудь мерзавцем по стране за какие-то пять процентов от их обязательств, карауля, пока он выдаст себя у банкомата или вытащит карточку для оплаты за номер в мотеле.

Этот тип был совсем другое дело. Звали его Дэвид Торранс, и он попытался угнать мой автомобиль, чтобы на нем удрать после неудавшейся попытки ограбить бензоколонку на площади Конгресса.

Мой «мустанг» был припаркован на автостоянке у этой самой бензоколонки, и Торранс сломал замок зажигания, тщетно пытаясь завести мою машину, после того как кто-то заблокировался в его собственном «шеви». Копы изловили его через два блока, когда он пытался удрать уже пешком. За Торрансом тянулась целая серия менее значительных грешков, но с помощью речистого адвоката и апатичного полусонного судьи его отпустили под залог двадцать тысяч долларов, предоставленный неким Лестером Питсом, обязав ежедневно отмечаться в полицейском участке в Портленде.

Однако Торранс дал деру. Причиной для побега стало состояние здоровья той женщины, которая во время налета получила от Торранса удар по голове, вследствие которого позднее впала в кому, и против Торранса тут же выдвинули более тяжелые обвинения, и, возможно, его ждало даже пожизненное заключение, если бы женщина умерла. Если же Торранс не объявился бы, Питсу пришлось бы выплатить все двадцать тысяч, кроме того, его доброе имя оказалось бы запятнанным, а сам он вступил в конфликт с местными органами принудительного исполнения наказаний.

Я взялся за дело Торранса еще и потому, что знал о нем то, что никто еще, похоже, не знал: он встречался с женщиной по имени Оливия Моралес, официанткой в мексиканском ресторане в городе, у которой был ревнивый бывший муж с настолько мощным запалом, что вулканы могли показаться спокойными рядом с ним.

Я видел Торранса и Оливию вместе, после того как она закончила смену, за два или три дня до грабежа. Торранс был «фигурой» в том смысле, в каком бывают подобные типы в маленьких городках вроде Портленда. О нем ходили легенды, но до того провалившегося грабежа его не удавалось уличить ни в одном серьезном преступлении больше из-за какого-то везения и удачи, нежели из-за большого ума и изворотливости с его стороны.

Но он был тем малым, с которым считались и перед которым пасовали остальные босяки из-за его якобы ушлости. Но я никогда не признавал теорию наличия сравнительно большого интеллекта там, где дело касалось мелких преступлений, и тот факт, что в определенном кругу Торранса воспринимали как продувную бестию, сильно меня не впечатлил. Большей частью преступники — своего рода разновидность тупиц, поэтому-то они и преступники.

Если бы они не нарушали закон, они занимались бы чем-нибудь еще, чтобы пощипать чьи-то кошельки, например, проводили бы выборы во Флориде. Тот факт, что Торранс пытался совершить налет на бензоколонку, вооруженный одной бейсбольной битой, явно указывал на то, что он еще не поднялся с низов в воровской иерархии.

До меня дошли слухи, что Торранс сильнее увлекся наркотиками в последние месяцы, а ничто не разжижает мозги человека быстрее, чем старый «деревенский» героин.

Я рассчитал, что Торранс обязательно встретится со своей подругой, раз на него свалились неприятности. Мужчины в бегах обыкновенно стремятся к женщинам, которые любят их, будь то матери, жены или подруги. Если у них есть деньги, они постараются помешать тем, кто их ищет.

К сожалению, к Лестеру Питсу обращаются лишь те, чье положение близко к отчаянному, и Торранс, вероятно, использовал все доступные ему средства, чтобы раздобыть денег. Какое-то время он будет вынужден держаться поближе к дому, ведя себя сдержанно, пока не подвернется случай. Оливия Моралес, похоже, была верной подругой.

Джекки Гарнер хорошо ориентировался на местности, и я поручил ему держаться поблизости от Оливии Моралес, пока сам занимался другим делом. Он проследил, какие закупки она делает на неделю, и отметил, что она взяла упаковку «Лакки», хотя сама явно не курила. Джекки отправился за ней до дома, который она снимала, и видел, как немного погодя к дому подъехали двое мужчин на красном фургоне «додж». Когда он описал их мне по телефону, я признал в одном из них единокровного брата Торранса Гарри. Вот почему меньше, чем через сорок восемь часов, после того как Дэвид Торранс исчез из поля зрения, мы с Джекки уже стояли, пригнувшись, у стены сада, готовые сбить его «в полете».

— Мы могли бы вызвать копов, — предложил Джекки больше для проформы, нежели по какой-либо другой причине.

Я подумал о Лестере Питсе. Он относился к тому сорту парней, которым в детстве всегда попадало за жульничество в играх. Если бы ему представилась хоть малейшая возможность ускользнуть от необходимости заплатить мне мою долю, он непременно этим воспользовался бы, и в результате услуги Джекки мне пришлось бы оплачивать из собственного кармана. Вызов полицейских предоставил бы Лестеру именно такой шанс. Так или иначе, я хотел пойматьТорранса сам.

По правде сказать, мне он не нравился, и он обязан был заплатить за мою машину, к тому же, вынужден признать, поимка этого типа обещала мне море адреналина. К тому времени я уже несколько недель вел безмятежную тихую жизнь. Пришло время для небольшого волнения.

— Нет, мы должны сделать это сами.

— Полагаешь, они вооружены?

— Не знаю. Торранс до сих пор никогда не пользовался оружием. У него мало времени. На брате не было куртки, выходит, он величина неизвестная. Что касается другого парня, у него вполне может быть автомат. Мы ничего не выясним, пока не выбьем дверь.

Какое-то время Джекки оценивал ситуацию.

— Жди меня здесь, — сказал он и убежал.

Я слышал, как где-то в темноте открылся багажник его машины. Когда Джекки возвратился, он нес четыре цилиндра, каждый примерно фут в длину, с изогнутым крюком вешалки на одном конце.

— И с чем это едят? — поинтересовался я.

— Дымовые шашки, — он поднял два цилиндра в правой руке, затем два в левой: — Слезоточивый газ. Десять частей глицерина на две части натрия бисульфата. У дымовых шашек есть вдобавок аммиак. Они жутко воняют. Все домашнего изготовления.

Я посмотрел на вешалку, разноперую ленту, истертые трубы.

— Ничего себе, а совсем как фирменные. И кто бы мог подумать!

Бровь Джекки изогнулась, и он стал разглядывать цилиндры. Затем поднял правую руку.

— Или, может, эти газовые, а эти дымовые. В багажнике ужасный беспорядок, они там катались туда-сюда.

Я посмотрел на него.

— Твоя мамочка должна тобой гордиться.

— Эх, она ни в чем таком не нуждалась.

— И меньше всего в боеприпасах.

— Итак, какие будем применять?

Обращение к Джекки Гарнеру казалось все менее и менее похожим на хорошую идею, но перспектива отсутствия необходимости слоняться кругами в темноте в надежде, что Торранс когда-нибудь покажет свое личико, или пытаться прорваться в дом и встретиться нос к носу с тремя мужчинами и одной женщиной, возможно вооруженными, была, без сомнения, более привлекательна.

— Дым, — решился я наконец. — Думаю, отравление их газами могут счесть незаконным.

— Мне кажется, обкуривание также незаконно, — заметил Джекки.

— О\'кей, посчитаем его менее незаконным, чем газ. Все, давай сюда одну из этих твоих штук.

Он вручил мне цилиндр.

— Ты уверен, это дым? — уточнил я на всякий случай.

— Уверен. Они весят по-разному. Я всего лишь пошутил над тобой. Потяни за штырь, затем бросай, не мешкай. И не слишком раскачивай из стороны в сторону. Это добро из летучих составов.

* * *

Далеко от Портленда, как раз когда ее мать прокладывала свой путь по улицам незнакомого города, Алиса очнулась от глубокого забытья. Ее лихорадило и тошнило, кости и суставы болели. Она снова и снова умоляла дать ей дозу, потому что почувствовала бы себя крепче. А они вместо этого вводили ей какую-то муть, которая вызывала ужасные, пугающие галлюцинации: какие-то жестокие существа толпились вокруг нее, пытаясь утащить ее в темноту.

Видения длились недолго, но их эффект изматывал, а после третьей или четвертой дозы она обнаружила, что все продолжалось и после того, как действие наркотика должно было постепенно проходить, — раздел между кошмаром и действительностью стал стираться. Кончилось тем, что Алиса взмолилась прекратить все это и взамен рассказала им все, что знала. Тогда они заменили наркотик, и она проспала без сновидений.

С тех пор время текло в расплывшемся неясном тумане бессмыслицы. Руки ее были привязаны к спинке кровати, глаза оставались завязанными с тех пор, как ее сюда притащили. Она поняла, что не один, а несколько человек держали ее здесь, поскольку разные голоса допрашивали ее за это время.

Дверь открылась, и шаги приблизились к кровати.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил мужской голос, который она уже слышала прежде. Сейчас он показался ей даже ласковым. По акценту она предположила, что мужчина — мексиканец.

Алиса попробовала заговорить, но горло страшно пересохло. К ее губам прижали чашку, и мужчина тонкой струйкой залил воду ей в рот, поддерживая затылок рукой так, чтобы она не пролила на себя. Его рука показалась ей холодной.

— Мне плохо.

Наркотики частично действовали, но ее измученному организму требовались уже значительно более сильные дозы.

— Скоро тебе станет лучше.

— Почему вы делаете это со мной? Это он заплатил вам?

Алиса ощутила замешательство, возможно, даже тревогу.

— О ком ты?

— Мой кузен. Он заплатил вам, чтобы вы меня украли и добили?

Раздался вздох облегчения.

— Нет.

— Но почему я здесь? Чего вы от меня хотите?

Она снова вспомнила, как ей задавали вопросы, но ей было уже не под силу вспомнить суть их вопросов или своих ответов. Алиса могла сказанным навлечь беду на подругу, она этого и боялась. Но ей уже не вспомнить ни имени подруги, ни ее лица. Сознание путалось, она была слишком утомлена, измучена жаждой.

Холодная рука погладила ее по лбу, легким движением убрала влажную прядь волос, прилипшую к коже, и она почти заплакала в знак благодарности за этот краткий миг заботы. Затем рука коснулась ее щеки, и она почувствовала, как пальцы исследуют края глазных впадин, челюсть, легко надавливая на кости. Алисе это напоминало действия хирурга, который обследует пациента перед операцией, и она испугалась.

— Больше ничего не надо делать. Все почти закончено.

По мере приближения к месту назначения стали понятны причины недовольства водителя. Такси двигалось по направлению к верхнему городу, и все вокруг становилось менее гостеприимным, даже уличные фонари перестали светиться ярким светом, разбитые лампы и осколки стекла были рассыпаны под ними на тротуарах.

Черных лиц теперь прибавилось, но ни одно из них не казалось дружелюбным. Какие-то здания еще сохранили былую красоту, и больно было видеть их низведенными до такой нищеты. Так же больно было смотреть на молодежь, проживающую в таких условиях, слоняющуюся вдоль улиц, терзающуюся собственными пороками.

* * *

Такси остановилось перед узким дверным проемом с названием гостиницы, и она заплатила водителю 22 доллара. Если он рассчитывал на чаевые, его ждало разочарование. У нее не было денег, чтобы давать чаевые только за то, что люди делали свое дело, но она поблагодарила его.

Он не помог ей достать вещи из багажника, лишь щелкнул замком и, пока она сама доставала сумку, все время тревожно косился на молодых людей, которые наблюдали за ними на углу улицы.

Вывеска обещала телевизор, кондиционер и ванну. Чернокожий клерк в футболке с надписью «D12» сидел, углубившись в какой-то учебник.

Он протянул ей регистрационную карточку, взял плату вперед за три ночи, затем дал ей ключ на длинной толстой цепи с половинкой кирпича вместо брелока.

— Ключ оставите у меня, когда пойдете куда-нибудь.

Женщина посмотрела на кирпич.

— Разумеется. Попытаюсь не забыть.

— Номер на четвертом этаже. Лифт там, слева.

Лифт пропах пережаренной пищей и людским потом. Аромат в ее комнате был немногим лучше. Повсюду на протертом ковре виднелись подпалины, большие черные круги, которые не могли оставить сигареты. К стене прижималась узкая железная кровать, номер оказался такой маленький, что передвигаться по нему можно было только боком.

Под грязным окном темнел радиатор, не подававший признаков жизни, рядом с ним стоял скособоченный стул. К стене крепился умывальник, над ним висело крошечное зеркало. Телевизор был привинчен тоже к стене, наверху, в правом углу комнаты. Она открыла дверь, полагая, что за дверью окажется ванная комната, но вместо этого в небольшом помещении обнаружила унитаз, сливное отверстие в центре пола и шланг для душа. Насколько она могла понять, принять душ можно было, лишь усевшись на унитаз или встав над ним, широко расставив ноги.

Она положила одежду на кровать, поставила зубную щетку и туалетные принадлежности рядом с раковиной. Потом посмотрела на часы. Было еще рано. Все, что она знала о том месте, куда направлялась, она почерпнула из единственного шоу по кабельному телевидению, но догадывалась, что активная жизнь здесь начинается только с наступлением темноты.

Она включила телевизор, легла на кровать и смотрела игровые шоу и комедии, пока не спустились сумерки. Тогда она натянула пальто, положила немного денег в карман и вышла на улицу.

* * *

Двое мужчин подошли к Алисе и снова что-то ввели ей. Считанные минуты потребовались, чтобы ее голова затуманилась, ноги и руки отяжелели. С ее глаз сняли темную повязку, и она поняла: конец близок. Как только к ней вернулось зрение, Алиса смогла увидеть, что один из мужчин был маленького роста и жилистый, с седой заостренной бородкой и редкими седыми волосами.

По цвету его кожи, рыжевато-коричневой, она предположила, что это и был тот самый мексиканец, который говорил с ней какое-то время назад. Другим оказался невообразимо толстый человек, огромный живот которого болтался, раскачиваясь, между бедрами, нависая и заслоняя пах. Его зеленые глаза утопали в складках, в поры на его коже въелась грязь. Непомерно раздувшаяся шея багровела, а когда он прикоснулся к Алисе, в ее кожу будто воткнули колючки и обожгли пламенем.

Двое мужчин подняли Алису с кровати и посадили в инвалидное кресло, затем покатили по полуразрушенному коридору, пока не привезли в облицованную белым кафелем комнату со сливным отверстием в полу. Они переместили ее на деревянный стул, кожаными ремнями привязали ей руки и ноги и так оставили ее прямо напротив длинного зеркала на стене. Она едва признала себя в отражении в зеркале. Серая бледность проглядывала сквозь ее темную кожу, как если бы белый человек аккуратно надел негритянскую полупрозрачную маску поверх лица. Ее глаза были налиты кровью, в уголках рта и на подбородке запеклась кровь. Прямо на голое тело был надет белый хирургический халат.

Комната ослепительно блестела чистотой, а свет люминесцентных ламп над головой беспощадно высвечивал черты ее лица, истрепанного годами потребления наркотиков и занятий проституцией. На какую-то секунду ей показалось, что она видит в зеркале мать, и это сходство заставило ее глаза заполниться влагой.

Прости меня, мамочка. Я никому не хотела сделать этим больно.

Ее слух обострился — последствие наркотиков, прокачиваемых через ее кровеносную систему. Изображение перед нею стало расплываться, меняться, принимать иные формы. Вокруг нее слышались голоса, они о чем-то шептались. Она попыталась повернуть голову и понять, кто это, но не смогла. Панический ужас накатил на нее.

Затем свет ламп исчез, и она погрузилась в полную темноту.

* * *

Женщина остановила такси и назвала водителю место, куда хотела ехать. Сначала у нее мелькнуло сомнение, не воспользоваться ли общественным транспортом, но она приняла решение пользоваться им только в светлое время дня. Ночью ей следовало путешествовать на такси, несмотря на расходы. В конце концов, вдруг что-то случится с ней в подземке или на остановке автобуса, прежде чем она успеет поговорить с ним. Тогда кто станет искать ее дочь?

Шофером такси оказался совсем молодой человек, белый. Таксисты в большинстве своем не были белыми, она это успела отметить еще раньше. Тех, кого она видела за рулем такси, можно было встретить разве только в больших городах и заморских землях.

— Мэм, вы уверены, что это — то самое место, куда вам надо? — удивился молодой человек.

— Да, — сказала она. — Отвезите меня в Поинт.

— Это неприятное место. Вы надолго туда? Не стоит там задерживаться, я могу подождать вас и привезти сюда обратно.

Она совсем не напоминала проститутку из тех, что он когда-либо видел, хотя он знал, что Поинт потакал самым разным вкусам. Нельзя сказать, будто место, где эта милая седовласая женщина остановила такси, отличалось особенной благочинностью, но таксисту не хотелось думать о том, что могло бы случиться, окажись она среди обитателей самого дна Поинта.

— Я все же пробуду там некоторое время. Не знаю, когда смогу вернуться, но благодарю вас за заботу.

Чувствуя, что он больше ничего поделать не может, таксист нырнул в поток и направился к Хантс-Поинту.

* * *

Он называл себя Джи-Мэк, он был плейа. Он одевался как плейа, потому что это составляло существенную часть такого явления, как плейа. В этом была вся суть. Золотые цепи и кожаное пальто, под которым изготовленный по специальному заказу черный жилет облегал голый торс. Штаны, специально скроенные широкими в бедрах, сужались к щиколоткам настолько, что он с большим трудом просовывал в них ноги. Пшеничные пряди волос скрывались под широкополой кожаной шляпой, а на поясе крепилась пара сотовых телефонов. Он не носил оружия, но оружие всегда оставалось под рукой. Это были его угодья, и на них паслись его «телки». Он надзирал за ними и теперь, за их задницами, едва прикрытыми короткими черными юбками из искусственной кожи, их титьками, выпирающими из дешевых белых не то бюстье, не то топов. Ему нравилось одевать своих женщин в одном стиле — нечто вроде бренда его фирмы.

Буквально все, мало-мальски заслуживающее внимания в этой стране, имело свой характерный отличительный знак, не важно, покупалось ли это в Баттерфризе, штат Монтана, или Эсвайпе, штат Арканзас. У Джи-Мэка работало не так много девочек, как у некоторых, но он только начинал разворачиваться. И имел большие планы.

Он наблюдал, как Шантал, эта высокая чернокожая проститутка с ногами столь тонкими, что он всякий раз поражался, как им удавалось удерживать ее тело, покачиваясь на каблуках, направлялась к нему.

— Глядим, с добычей, детка?

— Стольник.

— Стольник? Ты... мать твою... дуришь меня?

— Дела вялые, малыш. Ничего и не успела, так, всего-то пустые случаи, да сквалыга какой-то попытался надуть меня, только время потратила. Тяжело сегодня, малыш.

Джи-Мэк вытянутой рукой крепко зажал ей подбородок.

— А что бы мне не попытаться поискать, протащить тебя вниз по переулку да вытрясти хорошенько? И что, не найти мне стольника? И не найти мне бумажки повсюду? Думаешь, буду нежности расточать тебе, когда внутрь полезу? Ты этого захотела от меня?

Она затрясла головой, пытаясь высвободиться. Он чуть ослабил хватку, наблюдая, как она полезла под юбку. Секундой позже ее рука появилась с пластиковым пакетом. Внутри виднелись банкноты.

— Слышь, ты чего, хотела со всем этим деру дать? — изумился он, забирая пакет одними ногтями, со всей предосторожностью, чтобы потом руки не пахли ее духами. Она отдала ему и сотню из своей сумочки. Он поднял руку, словно готовясь ударить, затем позволил руке медленно опуститься и улыбнулся своей лучшей, одобряющей улыбкой.

— Прощаю, поскольку ты у меня новенькая. Но попробуй, мать твою, снова облапошить меня, сука, я так тебя, дерьмо, уделаю, ты кровоточить будешь неделю. А теперь убирай свою задницу отсюда.

Шантал кивнула и засопела, втянув воздух носом.

Правой рукой она погладила его пальто, затеребила лацкан.

— Прости, малыш. Я только...

— Проехали. Мы с тобой все выяснили.

Она снова кивнула, затем повернулась и отправилась назад на свое место. Джи-Мэк смотрел ей вслед. Еще часов пять есть, пока дела пойдут на убыль. Вот тогда-то он запрет ее и покажет, что случается с суками, которые ловчат с Джи-Мэком, пытаются обмануть его, утаить от него деньги.

Он и не думал воспитывать ее, зачем ему худая слава. Нет, он разберется с ней втихаря.

— С этими... — он грязно выругался, — всегда так. Только попробуй, спусти одной, так в следующий раз они все начнут тебя грабить, а потом только и останется, как самому идти на их место. Учить их надо в самом начале, иначе нечего и держать их при себе. Забавная штука — ты их наказываешь, а они все равно остаются с тобой.

Значит, сработал верно, и они чувствуют себя нужными, словно они теперь в семье, которой у них не было никогда. И ты, как стоящий папаша, наказываешь их, потому что любишь своих деток. Можно и поощрить тех, кто получше, но недовольных уже не будет, потому что каждой достается по заслугам. Все хорошо, пока все остается внутри семьи. Они — твои женщины, и ты можешь делать с ними, что тебе заблагорассудится, если только можешь дать им ощущение принадлежности, в котором они нуждаются. Надо быть психологом с этими суками, знать и соблюдать правила игры.

— Извините меня, — неожиданно раздался голос.

Он посмотрел вниз на невысокую седовласую чернокожую женщину в пальто. Она что-то держала рукой в сумке. Казалось, подуй на нее ветер с достаточной силой и она рассыплется.

— Чего тебе, бабуля? Ты вроде немного старовата, чтобы с тобой шалить.

Если женщина и поняла оскорбление, она не показала виду.

— Я тут ищу... ее, — выговорила она, доставая фотографию из бумажника, и Джи-Мэк почувствовал, как его сердце покатилось вниз.

* * *

Дверь слева от Алисы открылась, затем закрылась, но огни в коридоре за дверью также были погашены, и ей не удалось разглядеть того, кто вошел. Только пахнуло каким-то смрадом, и ее затошнило. Она не могла слышать шагов, и все же не сомневалась, что какая-то фигура кружится вокруг нее, оценивая.

— Пожалуйста, — выговорила Алиса, и на это ушли все силы. — Пожалуйста, что бы там я ни сделала, простите меня. Я никому ничего не скажу. Я даже не знаю, где я. Отпустите меня, и я буду хорошей девочкой, обещаю.

Шепот нарастал, послышался смех вперемежку с голосами. Потом что-то коснулось лица, она кожей почувствовала покалывание, и ее сознание переполнили образы. Казалось, кто-то роется в ее воспоминаниях, как в вещах или бумагах, на краткий миг поднося их к свету, затем отбрасывая ненужное ей под ноги. Она видела мать, тетю, бабушку...

Дом, полный женщин, на клочке земли на краю леса; мертвец, лежавший в гробу, женщины, собравшиеся вокруг гроба, ни одна из них не плачет.

Одна из них протягивает руку к хлопковой простыне, закрывающей мертвецу голову, вот простыня откинута: у него почти нет лица, оно разворочено, кто-то сотворил страшную месть над ним. В углу застыл мальчик, он высоковат для своего возраста, на нем дешевенький, взятый напрокат костюм, и она знает его имя.

Луис.

— Луис, — шепчет она, и ее голос, кажется, отзывается эхом по всей этой комнате, отделанной кафелем. Тот кто-то, что рылся в ее памяти, отходит в сторону, но она все еще слышит его дыхание, пахнущее землей.

Землей и чем-то горелым.

— Луис, — повторила она.

Ближе, чем брат мне. Моя кровь.

Помоги мне.

Ее руку, сжатую рукой другого, поднимают. Рука застывает на чем-то изодранном и разбитом. Она ощупывает то, что когда-то было лицом: глазные впадины, теперь пустые; фрагменты хрящей там, где когда-то был нос; лишенная губ щель для рта. Щель открывается, обхватывает пальцы, затягивая их внутрь, затем осторожно закрывается, и она снова видит тело в гробу: человек без лица, его голова, размозженная ударами того, кто...

— Луис!

Она уже теперь кричит, кричит им обоим. Рот на ее пальцах больше не мягок. Зубы прорываются из мякоти, острые, словно иглы, и впиваются в ее руку.

Это бред. Это не явь.

Но боль — это уже явь, и чье-то присутствие не ее бред.

Она еще раз зовет его по имени:

— Луис...

И начинает умирать.

* * *

Джи-Мэк по-прежнему отворачивал от нее лицо, разглядывая своих женщин, автомобили, улицы — все что угодно, лишь бы занять чем-то свое внимание и заставить ее отойти от него.

— Ничем не могу помочь, — выдавил он. — Обратись в «Пять-ноль». Там пекутся о пропавших.

— Она работала здесь, — сказала женщина. — Та, которую я ищу. Она работала на вас.

— Сказал же, ничем не могу помочь. Двигай отсюда поскорее, иначе нарвешься на неприятности. Никому не охота решать твои загадки. Люди здесь хотят делать деньги. Это бизнес. Видишь, кругом один доллар.

— Я могу заплатить вам. — Она вытащила стопочку потертых банкнот.

— Не нужно мне денег. Прочь с глаз моих.

— Пожалуйста, — с мольбой произнесла она, протягивая фотографию молодой чернокожей женщины. — Только посмотрите на эту фотографию.

Джи-Мэк взглянул на фото и тут же попытался изобразить полное безразличие, словно ничего особенного не увидел, но в животе у него резко кольнуло.

— Не знаю такой, — ответил он.

— Но, может быть...

— Я сказал, никогда не видел.

— Но вы даже толком не посмо...

И тут со страха Джи-Мэк совершил свою самую большую ошибку. Он резко развернулся и замахнулся на женщину. Удар пришелся по левой щеке. Она отшатнулась к стене, бледное пятно проявилось на ее коже — след от его удара.

Он грязно выругался.

— И не смей слоняться здесь больше.

Женщина судорожно сглотнула, и он увидел, как глаза ее наполнились слезами, готовыми пролиться через край. Она попыталась удержать их. «У старой суки железная воля», — невольно отметил он. Она снова положила фотографию в сумку, затем побрела прочь. С другой стороны улицы — Джи-Мэк заметил и это — на них внимательно смотрела Шантал.

— Мать твою, чего уставилась? — крикнул он ей и шагнул в ее сторону. Шантал попятилась, но тут ее заслонил зеленый «таурас». Делового вида тип средних лет опустил окно и вступил в переговоры с девицей. Когда они сошлись в цене, Шантал села в машину рядом с водителем и они уехали, направляясь к одной из многих комнат за пределами главной улицы. С этой сучкой придется побеседовать еще об одном ее пороке — любопытстве.

* * *

Джекки Гарнер стоял по одну сторону окна, я — по другую. С помощью маленького зубоврачебного зеркальца я видел, как двое мужчин в гостиной смотрят телевизор. Одним из них был Гарри, брат Торранса. Шторы на другом окне, которое я принял за окно спальни, были задернуты, и мне показалось, что я слышу изнутри голоса мужчины и женщины, говоривших между собой. Я дал знак Джекки оставаться на месте, затем сам передвинулся к окну спальни. Пальцами поднятой вверх правой руки я отсчитал: три, два, один, затем швырнул дымовую шашку в окно спальни. Джекки пробил своей шашкой стекло гостиной, затем через секунду последовал за ней сам. Немедленно вредоносные зеленые пары заструились из всех отверстий. Мы отступили, заняв позиции в тени, наискосок от парадного и черного входов в дом. Мне были слышны кашель и крики внутри, но я не мог ничего видеть. Тем временем дым полностью заполнил гостиную комнату. Зловоние стояло невероятное, глаза жгло даже мне, хотя я и стоял на большом расстоянии.

Парадная дверь открылась, и двое мужчин вывалились во двор. У одного из них в руке был пистолет. Мужчина упал на колени в траву, и его начало сильно тошнить.

Откуда-то над ним навис Джекки, прижал своей большой ступней руку с пистолетом, затем изо всех сил пнул его другой ногой. Второй мужчина, Гарри Торранс, лежал на земле не шелохнувшись, прижимая тыльные стороны ладоней к глазам.

Секундами позже открылся черный ход и появилась Оливия Моралес, споткнувшись на пороге. Почти вплотную к ней двигался Дэвид Торранс. Он был без рубашки и прижимал к лицу мокрое полотенце. Как только он вышел из дома, он отнял полотенце от лица и рванул в сторону соседнего двора. Его глаза покраснели и слезились, но так ужасно, как другие, он не страдал.

Дэвид почти уже забрался на стену, когда я появился из темноты и схватил его снизу за ноги. Он со всей дури шлепнулся о землю, пукнув при этом с оглушительным звуком. Так он и лежал там, разглядывая меня, слезы катились у него по щекам.

— Ты кто?

— Меня зовут Паркер.

— Ты отравил нас газом.

Он извергал обычные слова, как проклятия.

— Ты пытался украсть мою машину.

— Ага, но... ты... ты отравил нас газом. Какой же сукин сын травит людей газом?

Джекки Гарнер, неуклюже ковыляя, двигался по лужайке. Насколько я мог видеть, он оставил лежать на земле Гарри и другого мужчину, стянув их руки и ноги пластиковыми шнурами. Торранс повернул голову, пытаясь взглянуть на вновь появившегося.

— Вот этот и травит.

Джекки пожал плечами.

— Сочувствую. Но теперь по крайней мере знаю, что это сработает.

* * *

Джи-Мэк зажег сигарету и заметил, как дрожат руки. Он не хотел думать о девчонке на фото. Она исчезла, и Джи-Мэк никогда не хотел бы снова встретиться с теми, кто забрал ее. Они выяснят, что кто-то справлялся о ней, и тогда другой сутенер станет проявлять заботу о команде Мэка, потому что сам Мэк будет уже мертв.

И, хотя Мэк не знал этого, жить ему оставалось считанные дни.

Ему не следовало бить эту женщину.

* * *

А в белой, отделанной кафельной плиткой комнате Алиса, теперь раздавленная и разбитая, готовилась к последнему вздоху. Другой рот припал к ее губам в ожидании. Он мог чувствовать его прибытие, мог испытывать его сладость. Женщина содрогнулась, затем обмякла. Он ощутил, как ее душа вошла в него и новый голос добавился к большому хору внутри.

Глава 2

Дни похожи на листья, ожидающие своего часа, когда придется опасть.

Прошлое прячется в тени нашей жизни. Оно беспредельно терпеливо сохраняет спокойную уверенность в том, что все, что мы сделали, и все, что мы не сумели сделать, должно непременно вернуться и оставаться с нами навсегда. Когда я был молод, то без всяких мыслей провожал любой уходящий день, как пушинки одуванчика, которые вверяли себя ветру, легко и радостно выплывая из моих детских рук, и исчезали где-то за плечом, а я, тогдашний мальчишка, продолжал идти дальше по дорожке навстречу закату... и домой.

Тогда не о чем было сожалеть, ведь впереди предстояло еще столько дней. Царапины и ранки затянутся, обиды забудутся, и в мире достаточно света, чтобы озарить дни, которые шли на смену.

Теперь, оглядываясь назад через плечо на тропинку, которую я выбрал, я вижу, какой извилистой она стала, как заросла там, где семена прошлых поступков и наполовину уже забытых грехов пустили корни. Кто-то еще следует тенью за мной по моей тропинке. У этой тени нет имени, но она напоминает Сьюзен, мою погибшую жену, а вот и Дженнифер, моя первая дочь, которую убили вместе с матерью в нашем маленьком домике в Нью-Йорке, идет с ней рядом.

Какое-то время я жалел, что не умер тогда вместе с ними. Иногда те сожаления возвращаются с новой силой.

Я двигаюсь все медленнее по жизни теперь, и подлесок цепляет меня. Вот эрика оплетается вокруг лодыжек, трава щекочет кончики пальцев, и, когда я иду, под ногами похрустывает земля опавшими листьями полумертвых дней.

Прошлое, это чудовище моего собственного творения, поджидает меня.

Прошлое поджидает нас всех.

Я проснулся в темноте, рассвет еще только приближался. Рейчел спала подле меня в полном неведении. В маленькой комнате, рядом с нашей, безмятежно посапывала наша крошка дочь. Мы создали это место вместе. Тихую гавань для нас. Но то, что я видел вокруг себя сейчас, не было больше нашим домом. Какое-то странное совмещение несовместимого, сочетание несочетаемого, собранные вместе воспоминания о вещах.

* * *

Была кровать, которую мы с Рейчел выбрали, но стояла она теперь не в спальне, выходящей окнами на Скарборские болота. Нет, меня окружал город. Я мог слышать доносившийся снизу шум улицы и звуки сирены, завывающие вдалеке. Вот и туалетный столик из дома моих родителей, а на нем лежит косметика моей умершей жены. Я мог разглядеть щетку для волос на прикроватной тумбочке слева от меня, там, за головой спящей Рейчел. Волосы Рейчел — рыжие. Волосы, застрявшие в щетке, были светлыми.

Я вышел в коридор в Мэне, а спустился по лестнице в Нью-Йорке. Она ждала в гостиной. Там, за окном, болота светились серебром в сиянии лунного света. Какие-то тени двигались по воде, хотя ночное небо было безоблачным. Тени бесконечным потоком медленно перемещались на восток, пока где-то там, вдали, их наконец не втягивал в себя дожидающийся их океан. Теперь не слышно было движения транспорта, и никакие городские шумы не разрушали хрупкую тишину ночи. Все было неподвижно, если не считать теней там, на болоте.

Сьюзен сидела у окна, спиной ко мне, ее волосы стягивал зеленовато-голубой бант. Она смотрела через стекло на маленькую девочку, которая скакала вприпрыжку на лужайке. Волосы у девочки были такие же светлые, как у матери. Она считала шаги, от усердия опустив голову вниз.

И тут моя умершая жена заговорила.

«Ты забыл нас».

Нет, я не забыл.

«Тогда кто та, которая спит подле тебя теперь, на том месте, где когда-то спала я? Кто обнимает тебя в ночи? Кто она, родившая тебе дитя? Как ты можешь говорить, что ты не забыл, когда от тебя пахнет ее духами?»

Я здесь. Ты здесь. Я не могу забыть.

«Ты не можешь любить двух женщин всем сердцем. Одна из нас должна быть потеряна для тебя. Разве не правда, что ты больше не думаешь о нас в тишине между каждым ударом сердца? Разве нет в твоей жизни минут, когда нас нет в твоих мыслях, когда ты утопаешь в ее объятиях?»

Она выплевывала слова, и сила ее гнева распыляла кровь на стекле. Там, за окном, девочка перестала прыгать и посмотрела на меня сквозь стекло. Темнота затушевала черты ее лица, и я был этому благодарен.

«Она была твоим ребенком».

Она навсегда останется моим ребенком. В этом мире или в следующем, но она всегда будет моей.

«Мы не уйдем. Мы не исчезнем. Мы не отступимся и не оставим тебя. Ты будешь помнить нас. Ты нас не забудешь».

Она повернулась, и я еще раз увидел ее разбитое лицо и пустые глазницы, и воспоминания о мучениях, которые она вынесла ради меня, вернулись ко мне с такой силой, что я содрогнулся, все мое тело вытянулось, а спина прогнулась с такой силой, что я слышал, как трещит позвоночник. Внезапно я проснулся оттого, что душил себя в собственных объятиях: руки были скрещены на груди, пальцы вцепились в кожу и волосы на затылке. Рот скривила страдальческая гримаса. Рейчел гладила меня и шептала: «Тихо, тихо», а моя маленькая дочь плакала голосом той, другой, и весь этот мир был тем местом, которое мертвые не хотят покидать, ведь покинуть этот мир для них означает быть забытыми, а они никогда не будут забыты.

Рейчел успокаивающе провела рукой по моим волосам, затем пошла к нашему ребенку. Я слышал, как она воркует над дочерью, как ходит с ней на руках, дожидаясь, пока не утихнет ее плач. Она так редко плакала, эта маленькая девочка, наша Саманта, очень тихая девочка. Она совсем не была похожа на ту, что была потеряна, и все же временами я видел в ней некоторое подобие Дженнифер, даже в первые месяцы ее жизни. Также порой, мне казалось, я улавливал едва заметное сходство со Сьюзен в ее чертах. Но ведь этого не могло быть.

Я не забуду их. Их имена были в моем сердце наряду с многими, очень многими другими. Теми, кто однажды пропал, и теми, кого я не сумел отыскать; теми, кто доверял мне, и теми, кто противостоял мне; теми, кто умер от моих рук, и теми, кто умер от рук других. Каждое имя было написано, нет, вырезано бритвой, на моей плоти, имя поверх имени, буквы сливались и путались, и все же каждое отчетливо проступало, каждое тончайшей гравировки на моем сердце.

Я не смогу забыть.

Они не позволят мне забыть.

И они не отпустят меня.

* * *

Приглашенный священник в католической церкви Святого Максимилиана Колбейского с усилием совладал с собой и постарался внятно сформулировать свое смятение и недоумение от увиденного.

Что... что это на нем надето?

Объектом его смятения стал невысокого роста человечек, в прошлом вор-взломщик, одетый в костюм, который, казалось, сшили из какой-то особой синтетической ткани, добытой со складов НАСА. Сказать, что ткань поблескивала и мерцала при движении обладателя костюма, было бы недооценить ее способность преломления света. Этот костюм сиял, подобно ярчайшей новой звезде, охватывая каждый доступный цвет в спектре. Если бы Жестяной человек из «Волшебника из страны Оз», обновляя свой прикид, остановил выбор на мастерской по покраске автомобилей, в обновленном своем виде он чем-то напоминал бы Эйнджела.

— Похоже, его наряд сделан из какого-то металла, — заметил священник, не скрывая некоторого предубеждения.

— С высокими отражательными способностями, — добавил я.

— О, да. — Священник еще не оправился от потрясения и был явно сбит с толку. — Не думаю, что я когда-либо прежде видел хотя бы нечто подобное. Он... э... это ваш друг?

Я попытался не выдать голосом некоторого смущения.

— Он один из крестных отцов.

Наступила многозначительная пауза. Этот приглашенный священник служил миссионером в Юго-Восточной Азии и сейчас проводил отпуск дома. Вероятно, ему довелось многое видеть в своей жизни. В какой-то степени было лестно думать, что заштатный обряд крещения в Южном Мэне заставил его потерять дар речи.

— Надо, по возможности, держать его подальше от открытого огня, — сказал священник, как только сумел заставить себя произнести нечто вразумительное.

— Было бы разумно.

— Конечно, ему все равно придется держать свечу, но я попрошу его держать ее на вытянутой руке. С этим все должно быть в порядке. А крестная мать?

Теперь пришла моя очередь выдержать паузу перед ответом.

— Вот тут-то и начинаются сложности. Видите того джентльмена, стоящего рядом с ним?

Подле Эйнджела, возвышаясь над ним по крайней мере на фут, одетый в строгий темно-синий костюм, стоял его любовник Луис. Можно было бы описать Луиса как обывателя — республиканца, вышедшего из простонародья, — только любой уважающий себя обыватель-республиканец, вышедший из простонародья, поторопился бы запереть двери на все задвижки, закрыть ставни и ждать появления конной полиции, а не допустить в свою компанию этого человека.