* * *

Митинг-стрит — одна из основных транспортных артерий в Чарлстоне. Она ведет не только в деловой и туристический центр города, но и в районы, которые не назовешь респектабельными. У дороги чернокожий мужчина продавал с машины аккуратно выстроенные в ряды арбузы; над ним располагалась афиша клуба для джентльменов «Дайамонд». «Мустанг» преодолел железнодорожный переезд, проехал мимо захламленных складов, опустевших аллей, привлекая внимание ребятишек, играющих на заросших зеленью участках, и стариков, сидящих в креслах у себя на крылечках; краска на фасадах их домов давно начала осыпаться, а в щелях между ступеньками нагло обосновались сорняки. Единственным зданием, которое выглядело новым, был построенный из красного кирпича офис городской администрации. Оно как бы провоцировало тех, кто жил неподалеку, пойти на приступ и вынести оттуда все ценное. «Шевроле» держался за мной на протяжении всего пути от аэропорта. Пару раз я притормаживал, сделал полный круг: от Митинг-стрит свернул на Калхун— и Хатсон-стрит, а потом снова вернулся на Митинг-стрит, только чтобы проверить ребят. Они следовали за мной, не отставая до самого отеля «Чарлстон Плейс» и только там оставили меня в покое.

На галерее гостиницы после проповеди собрались состоятельные белые и черные жители города, разнаряженные в пух и прах. Они прохаживались, болтали, смеялись — разминались после службы. Местами раздавались предложения пройти в зал ресторана: для некоторых воскресный бранч после службы был традицией. Я миновал толпу, по лестнице поднялся к себе в номер. В нем были две кровати королевских размеров, а из окна открывался вид на телемонитор возле банка на другой стороне улицы. Я уселся на ближайшую от окна кровать и позвонил Эллиоту Нортону, чтобы сообщить ему о своем приезде. В трубке послышался долгий вздох облегчения.

— Гостиница нормальная?

— Да, в порядке, — сказал я нейтральным голосом. «Чарлстон Плейс», естественно, был роскошным местом. Но чем больше отель, тем проще постороннему проникнуть в номера. Я не заметил никого, напоминающего представителей службы безопасности, хотя, возможно, так и было задумано. В коридоре никого не было, кроме горничной, которая толкала тележку с полотенцами и туалетными принадлежностями. На меня она даже не взглянула.

— Это лучший отель в Чарлстоне. Там есть спортзал, бассейн, — сказал Эллиот, — если предпочитаешь что попроще, я могу найти местечко, где тараканы составят тебе компанию.

— За мной была слежка от аэропорта.

— Угу.

Он даже не удивился.

— Думаешь, твой телефон прослушивают?

Возможно. Я как-то не удосуживался проверить. Но здесь трудно сохранить секреты. Я же говорил тебе, неделю назад от меня ушла секретарша, и она отчетливо дала мне понять, что кое-кто из моих клиентов — неподходящие особы. Одним из последних ее дел было заказать тебе номер в гостинице на случай, если ты все же решишь приехать. Не исключено, что информация просочилась куда надо.

Я не очень тревожился из-за «хвоста». Те, кто имели отношение к этому делу, в любом случае вскоре узнали бы о моем прибытии. Меня больше беспокоила возможность того, что наши планы насчет Атиса Джонса станут известны, а это вызовет ответные меры против нас.

— Ладно, на всякий случай: больше никаких звонков в или из гостиницы, твоего офиса или дома. Для обычных разговоров нам понадобятся два новых мобильника. Вечером куплю. Что-нибудь более серьезное подождет до личной встречи.

Сотовые телефоны тоже не были идеальным средством, но, если подключиться неофициально и пользоваться ими осторожно, возможно, и обойдется. Эллиот рассказал, как проехать к его дому. Он располагался в восьмидесяти милях на северо-запад от Чарлстона. Я пообещал подъехать попозже, где-то во второй половине дня. Прежде чем повесить трубку он добавил:

— У меня была еще одна причина, чтобы ты остановился в «Чарлстон Плейс», кроме твоего удобства.

Я выжидал.

— Ларузы появляются там на воскресном бранче — так, потусоваться, посплетничать, обсудить дела. Если сейчас спустишься вниз, наверно, увидишь их: Эрла, Эрла-младшего, может быть, кузенов, деловых партнеров. Я прикинул, что, возможно, ты бы не возражал против возможности присмотреться к ним, но, если за тобой был «хвост» от аэропорта, скорее всего, они в такой же степени интересуются тобой, как и ты ими. Извини, приятель.

Я оставил это замечание без комментариев.

Прежде чем спуститься вниз, я просмотрел телефонный справочник и позвонил в фирму по прокату автомобилей «Лумис». Договорился, что мне в течение часа на стоянку в гараж пришлют «неон». Должно быть, те, кто за мной следят, будут присматривать за «мустангом», а мне не хотелось чересчур упрощать им жизнь.

Я заметил группу Ларуза, когда они выходили из ресторана. Старика Эрла легко было узнать по знакомой из газетных фото фирменной экипировке — белый костюм, черный шелковый галстук, как у китайского плакальщика на похоронах. Это был мужчина около шести футов ростом, лысый, грузный. Рядом с ним стоял сын — мужчина примерно моих лет, более стройный, но очень близкий отцу по типу внешности, хотя в ней сквозило и нечто женственное, изнеженное, что отсутствовало в старшем Ларузе. Стройную фигуру Эрла-младшего скрывала белая рубашка свободного покроя, черные брюки слишком плотно облегали ягодицы и бедра, что делало молодого человека похожим на исполнителя фламенко. Очень светлые волосы почти скрывали брови, и я готов был поспорить, что ему приходится бриться не чаще одного раза в месяц. Пятеро их спутников — трое мужчин и две женщины — о чем-то оживленно беседовали на ходу. К группе быстро присоединился восьмой член, мужчина с зачесанными назад черными волосами. Он приблизился к Эрлу-младшему, что-то сдержанно сообщил ему на ухо и отошел в сторону. Эрл немедленно взглянул в мою сторону. Он что-то сказал отцу, затем отделился от группы и подошел ко мне. Я не знал чего ожидать, но в любом случае не предполагал увидеть протянутую навстречу руку и улыбку сожаления на лице Эрла-младшего, когда он приблизился.

— Мистер Паркер? — уточнил он. — Позвольте представиться — Эрл Ларуз, сын.

Я пожал его руку:

— У вас так принято — следить за всеми приезжими от самого аэропорта?

Его улыбка дрогнула, затем вернулась на место, на этот раз выражение сожаления стало еще более явным.

— Извините. Нам было просто интересно узнать, какой вы.

— Не понимаю.

— Нам известно, почему вы здесь, но мы понимаем. Мы не хотим, чтобы между нами возникли какие-то проблемы. Понимаем, что вам надо выполнять свою работу. Мы бы хотели, чтобы человек, виновный в гибели моей сестры, понес наказание в полном соответствии с законом. В настоящий момент мы считаем, что это Атис Джонс. Если будет доказано, что это не так, мы согласимся с доводами следствия. Мы давали показания полиции и рассказали все, что нам известно. Все, о чем мы вас просим, — это соблюдать конфиденциальность и проявить уважение и деликатность, не беспокоить нас. Нам больше нечего добавить к тому, что было сказано.

В его монологе сквозил оттенок заученности. Более того, я почувствовал в нем некую отстраненность, отчужденность что ли. Хотя сразу нельзя было определить, что за этим скрывалось. Издалека за нами наблюдал его отец. В лице Эрла-старшего отчетливо была заметна враждебность. По каким-то непонятным причинам, она, казалось, направлена на сына в такой же степени, что и на меня. Молодой человек повернулся и подошел к группе своих собеседников. Пока спутники шли по крытой галерее, а затем рассаживались по машинам, выражение враждебности сменилось беспристрастным. Мне ничего не оставалось, как вернуться к себе в номер. Я принял душ, съел сэндвич и стал ждать, когда пригонят машину. Когда позвонили из службы приема гостей, я спустился, подписал нужные бумаги и отправился на парковку. Надев темные очки, я выехал из гаража. Солнце светило в лобовое стекло. «Шевроле» поблизости не появился, не было заметно и кого-нибудь другого, кто проявлял бы интерес к моей машине или ко мне. По дороге из города я остановился у большого торгового центра и купил два новых мобильных телефона.

Эллиот Нортон жил в двух милях от Грэйс-Фоллз в скромном белом доме, построенном в псевдоколониальном стиле. По бокам главного входа возвышались две колонны, вдоль всего второго этажа тянулась веранда-галерея. Место выглядело так, словно здесь ничего не изменилось за последние лет двести. Большой кусок пластика, прикрывающий дыру в крыше, никак не нарушал атмосферу подлинной старины. Я нашел Эллиота позади дома. Он разговаривал с мужчинами в комбинезонах, которые стояли, прислонившись к грузовичку, и курили. Надпись на машине гласила, что это рабочие из «Дэйвз Констракшн энд Руфинг» из Мартинеса, штат Джорджия (это была их реклама «Хочешь сэкономить? Звони Дэйву»). Слева от них высилась груда настила, уже приготовленного так, чтобы на следующее утро можно было приступать к работе. Один из кровельщиков машинально поигрывал куском почерневшего, обгоревшего шифера. Когда я подошел, он прервал свое занятие и сделал движение подбородком в мою сторону. Эллиот поспешно оглянулся и бросился ко мне, протягивая руку:

— Боже, как же я рад тебя видеть!

Он улыбнулся. Часть волос слева на голове у него подпалилась, а то, что осталось, было коротко острижено. Левое ухо прикрывала марля, на щеке, подбородке и шее — следы от ожогов. Левая рука в специальной повязке была покрыта волдырями.

— Не сочти за комплимент, Эллиот, но выглядишь ты ужасно.

— Я знаю. Пожар сокрушил большую часть моего гардероба. Проходи, — он положил мне руку на плечо и повел к дому. — Угощу тебя чаем со льдом.

Внутри ужасно пахло гарью и сыростью. Вода протекла сквозь пол верхнего этажа, повредила штукатурку в комнатах внизу, и теперь коричневые пятна расплывались на белом потолке. Часть обоев уже начала отставать от стен, и я готов был побиться об заклад, что Эллиоту придется менять часть пола в коридоре. В гостиной виднелась разобранная постель, вешалки с одеждой были развешены по оконным карнизам, часть вещей была навалена на спинки стульев. Все это напоминало какое-то единое бедствие — пожар, потоп, переезд и обыск.

— Ты по-прежнему здесь обитаешь? — поинтересовался я.

— Ага, — ответил он, отмывая какие-то стаканы от пепла.

— В отеле, наверно, было бы безопаснее.

— Возможно, но тогда эти ребята вернутся и уделают мой дом до конца.

— Они могут вернуться по-любому.

Он покачал головой:

— Не-а, пока это все. Убийство не их масштаб. Если бы они хотели, они бы сразу со мной разобрались.

Он достал из холодильника кувшин с чаем и наполнил стаканы. Я стоял у окна, разглядывая двор и участок. В небе не было заметно птиц, окружающий участок лес тоже был безмолвен. Вдоль побережья появились первые перелетные птицы: древесные утки присоединялись к крачкам; соколы и певчие птицы вскоре последуют за ними.

Здесь, в глубине континента, их отлет был не так заметен, и даже местные обитатели не так бросались в глаза, как прежде; их брачные весенние песни закончились, на смену яркому летнему оперению постепенно приходили более мрачные зимние тона. Как будто стараясь компенсировать отсутствие птиц, их ярких расцветок, начали распускаться полевые цветы, наслаждаясь тем, что самая сильная летняя жара сошла. Бабочки мелькали среди астр, подсолнечника и золотых шаров, привлеченные костром оранжево-пурпурных тонов. А под листьями их поджидали полевые пауки.

— Итак, когда меня познакомят с Атисом Джонсом?

— Будет проще всего, если ты поговоришь с ним за пределами штата. Завтра во второй половине дня мы заберем его из Центра заключения округа Рич-ленд, пересадим во вторую машину на заднем дворе клуба «Кэмпбелл\'с Кантри Корнер», чтобы подстраховаться от любопытных. Оттуда я отвезу его в безопасное место в Чарлстоне.

— А кто второй водитель?

— Сын того старика, что будет присматривать за нашим парнем. Он надежный человек, толк в этом знает.

— Почему бы не засунуть его куда-нибудь поближе к Колумбии?

— В Чарлстоне у нас больше шансов с точки зрения его безопасности, поверь мне. Ему будет лучше на востоке, в гуще негритянского окружения. Если кто с вопросами появится, мы тотчас же об этом узнаем, и у нас будет полно времени, чтобы его перепрятать, если понадобится. В любом случае это временно. Не исключено, что мы поместим его в более безопасное место или приставим телохранителя. Посмотрим.

— Ну, а что он сам говорит? — поинтересовался я.

Эллиот покачал головой, потер глаза грязными пальцами.

— Он говорит, что у него с Марианной была интрижка.

— Они были любовниками?

— Ничего серьезного. Атис думает, что она использовала его, чтобы позлить папочку и брата, и его это вполне устраивало, — он прищелкнул языком. — Чарли, мой клиент не суперобаяшка, если можно так выразиться. В нем двести фунтов веса, сверху — дырка рта, снизу — дырка ануса, и порой между ними нет большой разницы. По его словам, в ночь гибели девушки, они трахались в лесочке. Они поссорились, она побежала в чащу. Он пошел за ней, думал, что они потерялись, а потом нашел ее с пробитой головой.

— Оружие?

— Подручное средство: тяжеленный камень. Полиция арестовала его, при этом у него на руках и одежде были следы крови, частички пыли и осколки камня, совпадающие с орудием убийства. Он подтвердил, что прикасался к ее голове и телу, когда обнаружил ее и оттащил камень от нее. На его лице была кровь, но это совсем не те следы, которые могут появиться, пока ты кого-то уродуешь глыбой. У нее внутри не обнаружено следов спермы, хотя были признаки смазки презерватива, такой же презерватив был обнаружен у Атиса в портмоне. Похоже, секс был по обоюдному желанию, но опытный прокурор может представить дело как изнасилование. Ну, типа, они договорились, потом она передумала, а ему это не понравилось. Не думаю, что это выглядит убедительно, но уверен, что они попытаются протолкнуть свою версию любыми способами.

— Думаешь, найдутся факты, чтобы посеять семена сомнения у присяжных?

— Возможно. Я ищу опытного свидетеля, кто разбирается в характере следов крови. Обвинение со своей стороны будет подыскивать человека с прямо противоположными показаниями. Ведь здесь обвиняется черный мужчина в убийстве белой девушки из клана Ларузов. Здесь все вокруг этого крутится. Обвинение постарается пригласить в присяжные белых со средними доходами, немолодых или пожилых, для кого этот парень — страшилище. Самое лучшее, на что мы можем надеяться, это как-то разбавить состав, но...

Я так и знал! Всегда есть это «но». Не бывает сюжетов без «но».

— ...за всем этим есть старая история, этакий скелет в шкафу, самый худший, какой можно придумать.

Он щелкнул по стопке папок на кухонном столе. Я проглядел полицейские отчеты, показания свидетелей, расшифрованные стенограммы допросов Атиса Джонса в полиции, даже фотографии с места преступления. Но мне попадались и ксерокопии страниц из книг по истории США, вырезки из старых газет, книг по истории рабства и выращивания риса на Юге.

— Здесь мы имеем дело с кровной местью, — заключил Эллиот.

Глава 9

Сверху лежали папки синего цвета с материалами, собранными полицией сразу после гибели Марианны Ларуз, и показаниями свидетелей. В зеленой папке хранилась подборка исторических сведений, рядом лежала тонкая белая папка. Я открыл ее, внимательно рассмотрел фотографии и аккуратно закрыл. Я еще не был готов разбираться с отчетами о состоянии, в котором обнаружили тело девушки.

Однажды мне уже приходилось заниматься адвокатской работой, так что я довольно ясно представлял, что ждет меня впереди. Ключевым моментом здесь был, конечно, Атис Джонс, по крайней мере вначале. Обвиняемые часто рассказывают следователю то, что не всегда сообщают даже своему адвокату. Иногда это происходит из элементарной забывчивости, а иногда из-за того, что они больше доверяют следователю, чем адвокату, особенно если это модный спец, который перегружен делами и клиентами. А между тем основой основ является правило, что адвокату сообщается вся возможная информация — и благоприятная, и не очень. У Эллиота уже были показания тех, кто знал Джонса, в том числе школьных учителей и бывших работодателей. Они могли бы помочь сформировать положительный образ его клиента перед лицом присяжных заседателей, так что эта часть работы была сделана до меня. Мне придется проработать вместе с Джонсом отчеты полиции, ведь на их основе будет выстраиваться обвинение против него, но, кроме того, он сможет заметить возможные ошибки или вспомнить о свидетелях, с которыми следствие еще не контактировало. Полицейские отчеты также пригодятся, чтобы проверить показания: в них обычно есть телефоны и адреса всех, с кем беседовали полицейские. А после этого и начнется собственно работа: всех этих свидетелей придется опросить еще раз, потому что обычно в ходе предварительного дознания полицейские их допрашивают поверхностно, оставляя эту работу следователю или представителю прокуратуры. Придется получить показания, заверенные подписью, и если большинство свидетелей готовы что-то сообщить, то гораздо меньшее их количество будет готово поставить свою подпись под кратким изложением своих рассказов без дополнительных усилий с моей стороны. Вдобавок, скорее всего, представители прокуратуры уже с ними побеседовали, при этом у них всегда получается донести до свидетелей мысль о нежелательности предоставления информации следователю со стороны защиты, что создает дополнительные трудности. Принимая во внимание все это, у меня впереди будет немало работы, и вряд ли мне удастся сделать что-либо значительное до возвращения в Мэн.

Я придвинул к себе зеленую папку и пролистал ее. Часть материалов в ней относилась к восемнадцатому веку и ранней юности Чарлстона. Последние вырезки датировались 1981 годом.

— Где-то здесь может скрываться одна из причин, почему погибла Марианна Ларуз и почему Атиса Джонса будут судить за убийство, — сказал Эллиот. — На них лежало это бремя, и не важно, знали ли они об этом. Вот что разрушило их жизни.

Он что-то переставлял в кухонных шкафчиках, пока говорил, а к столу вернулся, сжимая что-то в кулаке.

— Но, по сути, — мягко произнес Эллиот, — вот из-за чего мы сегодня здесь.

И он разжал кулак — тонкая струйка желтого риса просыпалась на скатерть.

* * *

Эми Джонс

Возраст 98 лет, опрошена Генри Халдером в Ред Бэнк, Южная Каролина

Из сборника «Век рабства: интервью с бывшими рабами в штатах Северная и Южная Каролина», под ред. Джуди и Нэнси Букинхэм (Новая Эра, 1989 г.)

\"Я родилась в округе Коллетон рабой. Папу звали Эндрю, маму — Виолеттой. Они принадлежали семье Ларузов. Господин Эдгар был хорошим хозяином своих рабов. У него было около шестидесяти семей, перед тем как появились янки и все порушили.

Старая хозяйка сказала всем черным, чтобы бежали. Она пришла к нам с мешком столового серебра, завернутого в покрывало, потому что янки отбирали все драгоценности. Она сказала, что больше не сможет защищать нас. Они взломали амбар, где хранился рис, и разделили его, но всем не хватало. Самые плохие ниггеры пошли за армией, но мы остались и смотрели, как умирали наши дети. Мы не были готовы к тому, что происходило. У нас не было ни скота, ни птицы, ни земли, ни образования. Янки пришли и забрали у нас все, что было, оставив взамен свободу. Они сказали, что мы теперь такие же свободные, каким был наш хозяин. Мы не умели писать, поэтому нам надо было просто сказать, какую фамилию мы хотим. Наш господин Эдгар давал нам одну треть того, что мы добывали своим трудом, теперь мы оказались свободны. Сначала папа умер, потом — мама. Они работали на плантации всю жизнь и умерли после того, как им дали свободу.

Но они мне рассказывали. Рассказывали о Старом Хозяине, о батюшке господина Эдгара. Они рассказывали мне, что он сделал...\"

* * *

Понять итог — значит, понять историю, историю Золотой Каролины.

Рис здесь стали выращивать в шестидесятые годы девятнадцатого века, когда завезли его семена с Мадагаскара. Из-за отменного качества и цвета зерен его называли Золотая Каролина. Он принес богатство поколениям семей, которые выращивали его. Они были англичанами — Хэйворды, Дрэйтоны, Мидлтоны, Ла-Рузы.

Ларузы были потомками влиятельного семейства из Чарлстона, одного из немногих могущественных кланов, которые контролировали все стороны городской жизни, от вопросов членства в Обществе святой Сесилии до организации в городе светской жизни, которая начиналась в ноябре и продолжалась по май. Превыше всего эти люди дорожили своим именем и репутацией, что всячески поддерживалось и деньгами, и приобретенным влиянием. Они не могли и подозревать, что их огромное богатство и неоспоримая безопасность будут потеряны из-за действий одного раба.

Рабы трудились от первого до последнего луча солнца шесть дней в неделю, кроме воскресенья. Чтобы созывать работников, использовался металлический гонг. Его звуки растекались по освещенным предзакатным солнцем рисовым полям; черные силуэты на этом фоне напоминали охваченных пожаром чучел. Тогда они распрямляли спины, поднимали головы и медленно шли к амбарам и хижинам. Они питались патокой, грушами, кукурузным хлебом, иногда мясом. В конце длинного дня они сидели в своих самодельных одеждах из золотистой соломы и белой ткани и разговаривали за едой. Когда прибывала новая партия обуви на деревянной подошве, женщины размачивали недубленую кожу в теплой воде и смазывали ее жиром или салом, чтобы обувь мягко облегала ступни; и запах прочно приставал к их пальцам, так что, когда они обнимали своих мужей на семейном ложе, вонь мертвых животных смешивалась с любовным потом.

Мужчины не учились ни читать ни писать: Старый Хозяин был очень строг по этой части. Их били кнутом равно за воровство, вранье и заглядывание в книги. Возле болота стоял глиняный домик, куда забирали больных оспой. Как правило, оттуда не возвращались. Еще в амбаре стоял «пони». Когда приходило время более серьезных наказаний, раба распластывали на нем, привязывали ремнями и избивали кнутом. Когда янки сожгли амбар, там, где стоял «пони» были видны следы крови, как будто сама земля покрылась ржавчиной.

Некоторые рабы из Восточной Африки принесли с собой знания, как правильно выращивать рис, что позволило плантаторам преодолеть проблемы, с которыми столкнулись английские колонисты. В связи с этим на многих плантациях была введена система, подразумевающая нормы выполнения труда, которая позволила опытным рабам трудиться отчасти независимо; они могли освободить время для других занятий: охоты, садоводства, по мере возможности улучшения быта своей семьи. Выращенные продукты или изделия могли быть потом обменены у хозяина на что-то необходимое, а также частично избавляли его от необходимости обеспечивать своих рабов.

Эта система стала причиной возникновения иерархии среди рабов. Начальником, занимающим самое высокое положение, был надсмотрщик, который являлся связующим звеном между плантатором и работниками. Ниже него стояли ремесленники: кузнецы, плотники и каменщики. Именно эти обученные работники были исконными лидерами рабского сообщества, и, следовательно, за ними нужно было следить, чтобы они не подстрекали других на беспорядки и не убежали.

Но самая важная должность была у ответственного за орошение: он держал в своих руках судьбу рисового зерна. Когда это было необходимо, рисовые поля затапливались пресной водой, хранящейся в резервуарах. Соленая вода с приливом проникала в глубь материка и заставляла пресную подниматься на поверхность прибрежных рек. Только тогда невысокие широкие воротца открывали, и вода устремлялась на поля. Именно эту дренажную технологию и привезли рабы из Восточной Африки. Малейшая поломка ворот или неисправность каналов привела бы к тому, что соленая вода могла устремиться на поля и рис бы погиб, так что ответственный за орошение, помимо открытия главных ворот, должен был следить за всей ирригационной системой и отвечать за ее нормальное функционирование.

Генри, муж Энни, был ответственным за орошение на плантации Ларузов. Его дед был захвачен в январе 1764 года и отправлен на фабрику «Барра Кунда» в Гвинее. Оттуда в октябре 1764 его перевезли в Джеймс Форт, что на реке Гамбии, главный пункт отправки рабов в Новый Свет. Он прибыл в Чарлстаун, ныне Чарлстон, в 1765 году, где его купила семья Ларузов. К тому времени как он умер, у него было шестеро детей и шестнадцать внуков, самым старшим из которых был Генри. Генри женился на молодой Энни за шесть лет до смерти деда, и к моменту его кончины уже имел троих детей. Из них только Эндрю дожил до совершеннолетия, имел собственных детей — эта линия так и продолжалась до конца двадцатого века, завершившись Атисом Джонсом.

Как-то в 1833 году они привязали ремнями к «пони» Энни, жену Генри, и пороли ее, пока не переломился кнут. Но к тому моменту кожа на ее спине была сорвана, так что они перевернули женщину и продолжили уже новым кнутом. В их намерения входило наказывать, но не убивать: Энни была слишком ценной вещью, чтобы ее убивать. Ее выследила команда человека по имени Уильям Радж, чей потомок сжег Эррола Рича перед толпой зевак на северо-востоке Джорджии и чьей жизни пришел конец на одре из подожженного виски и опилок от рук чернокожего. Радж был «охотником», он вылавливал сбежавших рабов. Энни сбежала, когда человек по имени Кулидж прижал ее к дереву и попытался изнасиловать, увидев, что она одна шла по размытой дороге, потому что должна была принести мясо коровы, убитой вчера по приказу Старого Хозяина. Когда Кулидж истязал ее, Энни схватила с земли ветку и воткнула ему в глаз. А потом она убежала, потому что никто бы не поверил, что она сделала это из самообороны, даже если бы, Кулидж не потрудился придумать что-нибудь вроде того, что нашел ниггершу, пьющую украденное спиртное на дороге, и она напала на него. «Охотник» и его люди догнали Энни и вернули ее Старому Хозяину, а затем ее привязали к «пони» и забили до смерти на глазах у мужа и детей.

Через три дня Генри, муж Энни и опытный ответственный за орошение, затопил поля Ларузов соленой водой, уничтожив весь урожай. Пять дней его преследовала группа хорошо вооруженных людей, потому что он захватил с собой ружье «марстон», а тот, кто окажется на линии огня этого оружия, имеет неплохие шансы встретиться с Создателем. Поэтому всадники держались позади, а вперед послали цепь рабов, пообещав нашедшему золотую монету. Они зажали его в угол у топей Конгари. Неподалеку от того места сейчас находится бар «Болотная крыса», где Марианну Ларуз видели в день смерти — в голосах настоящего слышно эхо прошлого. Раб, который нашел Генри, лежал мертвым: в его груди зияли раны, оставленные «марстоном».

Они взяли три мотыги, полые Т-образные устройства с острым наконечником для рыхления земли, и распяли Генри на кипарисе, засунув его гениталии ему в рот. Но прежде, чем он умер, Старый Хозяин подъехал к нему на телеге, в которой сидели дети Генри. Последним, что он увидел в своей жизни, было то, как Хозяин уводит его младшего сына Эндрю в заросли, и оттуда стали раздаваться детские крики.

Вот как началась вражда между Ларузами и Джонсами, между хозяевами и рабами. Урожай был богатством. Урожай был историей. Его нужно было беречь. Поступок Генри некоторое время сохранялся в памяти семьи Ларузов, но потом был забыт, но грехи Ларузов передавались от Джонса к Джонсу. Прошлое все время возвращалось и становилось настоящим, распространяясь по цепи поколений, словно ген вражды.

* * *

Свет начал тускнеть. Люди из Джорджии ушли. С большого дуба, стоящего у окна, в поисках комаров слетела летучая мышь. Некоторые из них проникли в дом и звенели у меня над ухом, выбирая момент чтобы укусить. Я отмахивался от них рукой. Эллиот выдал мне репеллент, и я распылил его на незащищенные участки тела.

— Но все равно некоторые Джонсы продолжали работать на Ларузов, несмотря на то, что случилось? — спросил я.

— Угу, — кивнул Эллиот. — Рабы умирали. Такое случалось и раньше. Люди вокруг них теряли родителей, детей, но не принимали это на свой счет. В семье Джонсов были и такие, кто считал, что сделанного не воротишь и пора обо всем забыть. Но были и те, кто так не считал.

Гражданская война разрушила жизнь чарлстонской аристократии, как и весь уклад жизни в городе. В какой-то мере Ларузов спасла их предусмотрительность (или же измена, потому что они хранили большую часть сбережений в золоте, а не в валюте Конфедерации и ее ценных бумагах). Но, тем не менее, им, как и другим побежденным южанам, пришлось созерцать, как уцелевшие солдаты 54-го Массачусетского полка, которых еще называли «шоу ниггеров», маршировали по улицам Чарлстона. Среди них был и Мартин Джонс, прапрадедушка Атиса Джонса.

И снова этим двум семьям было суждено столкнуться.

Той ночью всадники скакали в темноте, черные на фоне дороги, освещенной луной. Пройдет много лет, прежде чем человек с оливковым цветом кожи и отметинами раба на ногах открыто скажет, что видел их, а сейчас они кажутся силуэтами на негативе, черными на белом. Они пока не знают о том, что ждет их в будущем, их и их потомков. Верша историю, маленький отряд едет по своим делам на лошадях, драпированных тканями, с оружием и кнутами, глухо стучащими о седла.

Это Южная Каролина времен 1870-х, а не на пороге нового тысячелетия, и ночные всадники нагоняют ужас на эти места. Они едут по стране и, как им кажется, вершат правосудие над бедными неграми и республиканцами, поддерживающими их, не желая соглашаться с Четырнадцатой и Пятнадцатой поправками Конституции. Они являются символом страха белых перед черными, и многие белые поддерживают их. Своды Законов о черных, запрещающие неграм носить оружие, занимать положение выше слуги или фермера и даже покидать свои владения и принимать гостей без предварительного разрешения, уже представлены как альтернатива реформам.

Со временем Конгресс отстоит свои позиции с помощью Поправки о Реконструкции Юга, Принудительного Закона 1870 года и Закона о Ку-Клукс-Клане 1871 года. Губернатор Скотт создаст черное ополчение для защиты голосующих на выборах 1870 года, вызывая еще большее недовольство среди белого населения. Со временем будут вынесены предписания об арестах в девяти округах, что приведет к заключению под стражу сотен членов Клана, но пока закон разъезжал на драпированной лошади и нес с собой мщение, и действия Федерального правительства не спасут тридцать восемь жизней, не отменят ни акты насилия и избиения, ни поджоги ферм и полей.

Не помогут они и Мисси Джонс.

В 1870 ее муж Мартин, несмотря на угрозу насилия, ратовал за то, чтобы предоставить избирательные права черным. Он не отрекся от Республиканской партии и за это имел дело с кнутом. Потом он посвятил себя организации черного ополчения и промаршировал по городу вместе со своими людьми одним солнечным воскресным днем. И, хотя едва ли каждый десятый из них был вооружен, это был акт высокомерия по отношению к противникам равноправия.

Это Мисси услышала, что приближаются всадники; Мисси сказала мужу, чтобы тот бежал, потому что на этот раз, если они его найдут, то убьют. Они еще не тронули ни одной женщины в округе Нью-Йорк, и у Мисси, пусть она их и боялась, не возникло мысли, что они начнут с нее.

Но для нее сделали исключение.

Четверо мужчин изнасиловали Мисси Джонс, посчитав, что если не могут напрямую достать Мартина, то сделают это через его женщину. Они не совершили с ней ничего кроме этого, ей даже показалось, что они получили удовольствие. Но на самом деле это было так же прагматично, как если бы они заклеймили корову или зарезали курицу. Последний даже помог ей привести себя в порядок и усадил на стул в кухне.

— Скажешь ему, чтоб вел себя прилично, поняла? — сказал он. Он был молод и красив, и она распознала в нем черты его отца и деда. У него был типичный подбородок Ларузов и светлые волосы, как у всех них. Его звали Уильям Ларуз. — Нам бы не хотелось сюда возвращаться, — предупредил он.

Две недели спустя неподалеку от Дельфии Уильям Ларуз и двое его товарищей попали в засаду, устроенную вооруженными дубинками людьми. Его спутники сбежали, а он остался, свернувшись клубком, когда удары посыпались на него. В результате побоев его парализовало, и до конца своих дней он был способен двигать лишь правой рукой и употреблять только мелко перетертую пищу.

После того, что произошло с ней, Мисси Джонс почти не разговаривала с мужем, редко роняя одно-два слова. Она так и не вернулась в супружескую постель, а вместо этого спала в сарае вместе со скотиной — так она оценивала себя благодаря усилиям людей, изнасиловавших ее, чтобы причинить боль ее мужу; медленно, но неизбежно впадала в безумие.

* * *

Эллиот поднялся и вылил остатки кофе в раковину.

— Как я уже сказал, были те, кто хотел забыть прошлое, и те, кто о нем помнил.

Последние его слова повисли в воздухе.

— Думаешь, Атис Джонс принадлежит к последним?

Он пожал плечами.

— Думаю, какой-то части его души был мстительно приятен факт, что он спит с дочкой Эрла Ларуза, то есть в каком-то смысле имеет самого Эрла. Я даже не знаю, была ли Марианна в курсе истории двух семей. По-моему, Джонсы придавали ей большее значение, чем Ларузы.

— Но эта история известна всем.

— Ну да. В местных газетах были публикации на эту тему; писали их те, кому охота копаться в чужом грязном белье, вот и все. Но я буду удивлен, если кто-то из присяжных не знает об этом, и все эти факты могут всплыть на суде. Репутация для них все. Что бы они ни делали в прошлом, теперь они жертвуют на социальные нужды. Поддерживают благотворительные фонды для черных. Поддерживали совместное обучение. Не украшают свои дома флагом Конфедерации. Они искупили грехи предыдущих поколений, но, может быть, обвинение будет использовать вражду и заявит, что Атис Джонс гнет линию своей семьи и решил наказать их, забрав у них Марианну.

Он встал и потянулся.

— Если, конечно, мы не найдем того, кто действительно ее убил. Тогда начнется совершенно другая игра.

Я отложил копию фотографии Мисси Джонс, не дожившей до пятидесяти и лежащей в дешевом гробу, затем снова просмотрел материалы на столе, пока не нашел последнюю вырезку. Это был репортаж от 12 июля 1981 года, раскрывающий подробности исчезновения двух молодых чернокожих женщин, которые жили неподалеку от Конгари. Их звали Эдди и Мелия Джонс, и после того, как их видели вместе в местном баре, обе пропали без вести.

Эдди Джонс была матерью Атиса.

Я показал вырезку Эллиоту.

— Что это?

Он протянул руку и взял статью.

— Это последняя загадка для тебя. Мать и тетя нашего клиента исчезли восемнадцать лет назад, и никто их больше не видел.

* * *

В ту ночь я ехал обратно в Чарлстон с радио, настроенным на ток-шоу из Колумбии, но сигнал начал теряться, и появились помехи. Проигравший кандидат в губернаторы Морис Бэйсинджер, владелец сети ресторанов «Пигги Парк», докатился до того, что вывесил флаги Конфедерации у своих зданий. Он утверждал, что это символ южного наследия, и, возможно, так оно и было, только вот что именно считать этим наследием? В прошлом Бэйсинджер дважды участвовал в избирательной кампании кандидата в президенты Джорджа Уоллеса, был лидером \"Национальной ассоциации защиты белых людей \" и привлекался к суду из-за того, что нарушил Закон о гражданских правах 1964-го года, отказавшись обслуживать чернокожих в своих ресторанах. Он даже выиграл дело, но это только привело его в суд высшей инстанции. После этого он вернулся в Демократическую партию, но старые привычки нелегко бросить.

Глядя на темное шоссе, я думал о флаге, о семьях Джонсов и Ларузов и о значимости истории, которая, словно альпинистская связка, соединяя их, тянула вниз, в пропасть. Где-то в этой истории крылась разгадка смерти Марианны Ларуз.

Но здесь, в месте, кажущемся мне чужим, прошлое принимало странные формы. Оно было стариком, закутанным в красно-синий флаг и открыто выказывающим свое неповиновение под эмблемой с изображением свиньи. Прошлое было рукой мертвеца на лике жизни, призраком, обвитым гирляндой векового разочарования.

Прошлое, как мне предстояло выяснить, было женщиной, одетой в белое, со шрамами на коже.

Книга 3

\"Казалось, в мире призраков-теней Я сам стал тенью собственной мечты\". Альфред, лорд Теннисон «Принцесса»
Глава 10

И вот, наконец, в тишине своего номера я открыл дело Марианны Ларуз. В темноте вокруг как-то ощутимо присутствовал свет, словно тени были вещественны. Я зажег настольную лампу и выложил на стол материалы, которые отдал мне Эллиот.

Но, едва я увидел фотографии девушки, острое чувство утраты овладело мной, а ведь я даже не знал ее и уже никогда не узнаю. Я подошел к двери и хотел изгнать тени, наполнив комнату ярким светом, но вместо этого они просто отступили и затаились под столом и за шкафом, терпеливо ожидая, когда свет погаснет.

И мне показалось, что мое существование раздвоилось: я стоял у стола в гостиничном номере и держал в руках свидетельство того, что Марианну Ларуз безжалостно выхватили из этого мира, и в то же время неподвижно сидел в гостиной Блайтов, а Медведь произносил слова намеренной лжи; Сэндквист, словно чревовещатель, стоял рядом с ним, манипулируя и отравляя атмосферу в комнате жадностью, злобой и напрасной надеждой, в то время как Кэсси смотрела на меня с выпускной фотографии, и робкая улыбка блуждала на ее лице, будто она точно не знала, стоит ли улыбаться этому миру. Я понял, что пытаюсь представить ее живой, ведущей новую жизнь, уверенной, что ее решение прервать течение прежней жизни было правильным. Но я не мог, потому что вместо нее мне виделась только рука, изувеченная глубокими ранами, тянущаяся из ниоткуда.

Кэсси Блайт не было в живых. То, что я узнал о ней, говорило мне: она не та девушка, которая могла бы обречь своих родителей на жизнь в боли и сомнениях. Кто-то вырвал ее из этого мира, и я не знал, смогу ли найти его. Но, даже если и смогу, поможет ли мне это узнать правду об ее исчезновении.

Я знал, что Ирвин Блайт прав: пригласить меня в свою жизнь означало признать поражение и уступить смерти, потому что я появлялся в жизни людей тогда, когда уже не было никакой надежды, предлагая только возможное разъяснение, которое повлечет за собой так много скорби и боли, что, право же, неведение следовало воспринимать как благословение. Утешением несчастным служило лишь сознание того, что после моего вмешательства свершится правосудие и можно будет жить с уверенностью, что боль, которую испытали их любимые, не испытают другие женщины — чьи-то сестры, дочери, жены.

В ранней молодости я стал полицейским. Я поступил так, потому что считал это своим долгом. Мой отец был полицейским, как и мой дед по матери, но отец закончил свою карьеру в позоре и отчаянии. Он отнял две жизни, прежде чем лишить себя собственной, по причинам, которые вряд ли когда-нибудь станут известны, и я по молодости лет чувствовал, что должен подхватить его ношу и донести ее до конца.

Но я был плохим полицейским: не тот характер, не хватало дисциплины. По правде говоря, у меня были другие способности: упорство, жажда открывать и познавать, — но этого было недостаточно, чтобы приспособиться к той обстановке. Помимо всего прочего, я не умел абстрагироваться. У меня не было защитных механизмов, которые позволяли моим товарищам смотреть на мертвое тело и видеть в нем не человека, а отсутствие бытия, отрицание жизни — просто труп. Любой полицейский прежде всего должен уметь дистанцироваться от чужих страданий и боли, чтобы исполнять свой долг с холодной головой. Отсюда знаменитые полицейские черный юмор и отчужденность: они позволяют относиться к найденному трупу как к человеческим отходам, простому объекту расследования (но только не в случаях, когда это павший товарищ, — тут уж абстрагироваться некуда), чтобы спокойно осмотреть повреждения и при этом не быть раздавленным сознанием бренности бытия. Полицейские служат живым — тем, кто за их спинами, а еще — закону.

А я так не могу, никогда не мог. Вместо этого я нашел способ притягивать мертвых, а они, в свою очередь, нашли путь ко мне. И вот сейчас в этом гостиничном номере, вдали от дома, когда я столкнулся со смертью еще одной девушки, исчезновение Кэсси Блайт снова взволновало меня. Мне захотелось позвонить Блайтам, но что я мог сказать? Находясь здесь, я ничем не мог им помочь, а оттого, что я думал об их дочери, им легче не станет. Мне хотелось быстрее уладить все здесь, в Южной Каролине: проверить показания свидетелей, убедиться в безопасности Атиса Джонса, какой бы ненадежной она ни была, — и вернуться домой. Больше я ничем не мог помочь Эллиоту. Но сейчас тело Марианны Ларуз настойчиво притягивало меня: я должен взглянуть на него, дабы понять, во что себя вовлекаю и каковы будут последствия.

Я не хотел смотреть. Я уже устал от этого.

Но все же посмотрел.

* * *

Печаль — ужасная, всеподавляющая, беспросветная печаль.

Иногда она идет от фотографии. Невозможно забыть. Образы остаются с вами навсегда. Поворачиваешь за угол, проезжаешь мимо заколоченной витрины магазина, может, мимо запущенного сада, а позади него дом, гниющий, словно больной зуб, потому что никто не хочет здесь жить; потому что запах смерти все еще царит в его стенах; потому что владелец нанял каких-нибудь рабочих-иммигрантов и заплатил по пятьдесят баксов каждому, чтобы они вычистили дом, а они использовали дрянные дешевые средства: просроченные порошки и грязные швабры, которые скорее распространяют, чем искореняют зловоние, превращая правильные по форме пятна крови в хаотичные следы полузабытого насилия, темные полосы на белых стенах. Потом они покрасили его дешевыми водоэмульсионными красками, проходясь по испачканным местам по два-три раза, но, когда краска высохла, все снова стало видно: кровавый отпечаток руки, проступивший на белом, кремовом и желтом фоне, въелся в дерево и штукатурку.

Так что владелец запирает дверь, заколачивает окна и ждет, пока люди не забудут или кто-нибудь отчаявшийся или безразличный не согласится платить значительно сниженную арендную плату. Таким образом, он хочет забыть, что произошло, поселив в дом новую семью с ее проблемами и суетой — альтернативный способ стереть то, с чем не справились иммигранты.

Вы можете зайти внутрь, если хотите. Можете показать жетон и объяснить, что это просто формальность, что старые нераскрытые дела перепроверяются через несколько лет в надежде на то, что со временем откроются новые обстоятельства. Но вам это не нужно. Вы видели, что от нее осталось на полу кухни или в саду, в кустах или в постели — там, где застигла несчастную смерть.

А потом вы увидите фотографию. Муж или мать, отец или любовник найдут ее для вас, и вот вы смотрите, как они пальцами перебирают снимки в коробке из-под обуви или перелистывают страницы альбома, и думаете: может, они виновны, они превратили живого человека в то, что вы только что видели, а может, вы в этом уверены — не можете объяснить, почему, просто уверены, — и эти прикосновения к напоминаниям о потерянной жизни выглядят как повторное убийство, и вы должны их остановить, схватив за руку, потому что не сумели сделать это в первый раз, и у вас появилась возможность исправить свою ошибку.

Однако вы не делаете этого. Вы ждете и надеетесь, что ожидание принесет доказательства или признание, и будут сделаны первые шаги к восстановлению справедливости, к установлению равновесия между нуждами живых и требованиями мертвых. Но все равно эти незваные образы вернуться к вам позже, и, если рядом с вами тот, кому можно доверять, можете сказать: «Я помню. Я помню, что случилось. Я был там. Я был свидетелем, а потом попытался стать кем-то еще. Я попытался достичь некой степени справедливости».

И, если вам это удалось, если наказание свершилось и соответствующая пометка появилась на папке с делом, вы можете испытать... нет, не удовольствие, но... Умиротворение? Облегчение? Возможно, у того, что вы почувствуете, нет и не должно быть названия. Может, это просто спокойствие совести: она не напоминает вам имя, не говорит, что нужно вернуться, достать дело и напомнить себе о страдании, о смерти и о том равновесии, которое должно быть восстановлено, пока время не прекратит свое течение и жизнь не исчезнет совсем.

«Дело закрыто», — разве не прекрасная фраза? В этих словах сквозит ложь, вы чувствуете ее, когда она слетает с ваших губ. Дело закрыто. Только вот не совсем. Пустота, образовавшаяся на месте человека, продолжает сказываться на людях, оставшихся жить, сказываться в сотнях тысяч моментах, которые о нем напоминают, заставляют считаться с этой пустотой, потому что любое существование, осмысленное или нет, не проходит бесследно. Ирвин Блайт, в чем бы он ни был виноват, понимал это. Не бывает закрытых дел. Самое главное — это жизнь, прерванная или продолжающаяся, со своими последствиями в каждом случае. По крайней мере, само существование не имеет больше значения, потому что мертвые навсегда остаются с нами.

И, может быть, вы раскладываете фотографии и думаете: я помню.

Я помню тебя.

Ты не забыта.

Ты не будешь забыта.

Она лежала на спине на примятых лилиях; умирающие белые цветы, словно вспышки звезд на бумаге, отображенные самим негативом в знак протеста против основной картины. Череп Марианны Ларуз был сильно поврежден, кожа на ее голове разорвана в двух местах, волосы и нити ткани перепутались в ранах. Третий удар пришелся на правую часть черепа — вскрытие выявило трещины, расходящиеся до основания черепа и внутреннего края левой глазницы. Ее лицо залила кровь, а нос был сломан. Ее веки были крепко сомкнуты, лицо искажено гримасой боли.

Я перешел к результату вскрытия. На теле не оказалось укусов или ссадин, несмотря на то, что, по версии обвинения, она подверглась сексуальному нападению, но инородные волоски были обнаружены у нее на лобке; как выяснилось, они принадлежали Атису Джонсу. В области ее гениталий наблюдалась краснота — результат недавнего сексуального контакта, — но не было зафиксировано следов избиения или рваных ран, хотя во влагалище были обнаружены следы смазки. Следы спермы Джонса остались на лобке, но внутри ее не было. Как сказал Эллиот, Джонс сообщил следствию, что они всегда использовали презервативы.

Тесты выявили нити одежды Ларуз на свитере и джинсах Джонса, а также синтетические нити с сиденья его машины у нее на блузке и юбке. В соответствии с заключением шансы, что они имели другое происхождение, малы.

Итак, улики не доказывали, что Марианна Ларуз была изнасилована перед смертью, но обвинение собиралось убеждать в этом не меня. Уровень алкоголя в ее крови был выше нормы, так что хороший прокурор мог утверждать, что она была не в состоянии оказать сопротивление сильному парню, каким был Атис Джонс. Помимо всего прочего он использовал презерватив в смазке, а это снижает физические повреждения у жертвы.

Что не может быть подвергнуто сомнению, это то, что кровь Марианны Ларуз была обнаружена на руках и лице Джонса, когда он вошел в бар, обратившись за помощью, и что с ней смешались частички камня, послужившего орудием убийства. Анализ пятен крови выявил, что ее капельки разбрызнулись как от удара средней силы — вверх и вниз относительно уровня ее головы и еще в сторону, откуда был нанесен последний, смертельный удар. Убийца должен был испачкать в крови нижнюю часть ног, руки и, предположительно, лицо и верхнюю часть тела. На ногах Джонса не было отдельных пятен (хотя его джинсы пропитались кровью, когда он наклонился к ней, — это могло скрыть более четкие отметины), и он слишком старался вытереть лицо, чтобы можно было определить конкретные брызги.

В соответствии с заявлением Джонса, они с Марианной встретились в девять вечера. К этому времени она уже пила пиво с друзьями в «Колумбии», а потом приехала в «Болотную крысу», чтобы присоединиться к нему. Свидетели утверждают, что видели, как они вместе разговаривали, а потом вышли рука об руку. Один свидетель, завсегдатай по имени Д.Д. Герин отметил, что отпускал в сторону Джонса расистские комментарии незадолго до того, как молодые люди покинули бар. Он определил время своих нападок как «около одиннадцати».

Джонс заявил полиции, что потом они имели сексуальный контакт на сиденье его машины, она была сверху. После этого произошла размолвка, причиной которой стали замечания Герина и выяснение, стыдно ли ей находиться рядом с ним. Марианна выбежала, но вместо того, чтобы направиться к себе в машину, побежала в лес. Джонс сообщил, что она начала смеяться и звать его к ручью, но он был зол на нее и не пошел. Только после того, как ее не было минут десять, Джонс последовал за ней. Он нашел ее в ста футах от машины на тропинке. Она была уже мертва. Он заявил, что ничего не слышал за время ее отсутствия: ни криков, ни звуков борьбы. Атис не помнил, дотрагивался ли до ее тела, но понял, что дотрагивался, раз уж на его руках была кровь. Он также упомянул, что, должно быть, брал камень, который, как он позже вспомнил, лежал возле ее головы. Его расспрашивали люди из Государственного отдела исполнения закона (ГОИЗ), безо всякого адвоката, потому что он не был арестован и ему не были предъявлены обвинения. После беседы его арестовали по подозрению в убийстве Марианны Ларуз. Ему был предоставлен государственный защитник, который уступил свое место Эллиоту Нортону.

И тут появился я.

Я нежно провел пальцами по ее лицу, ощущая неровности фотобумаги, словно поры ее кожи. Прости, подумал я. Я не знал тебя. Я не могу сказать, хорошим ты была человеком или не очень. Если бы мы встретились в баре или кафе, сошлись бы мы, пусть так, как ненадолго пересекаются две судьбы, чтобы потом как ни в чем ни бывало идти отдельно друг от друга каждый своей дорогой жизни? Думаю, что нет. Мне кажется, мы совсем разные. Но ты не заслуживала такой смерти, и, если бы это было в моих силах, я бы вмешался и предотвратил то, что произошло, даже рискуя собственной жизнью, просто потому что не смог стоять бы и смотреть как человек, пусть незнакомый, страдает. Сейчас я попытаюсь пройти по твоим следам, понять, что привело тебя туда, где ты обрела вечный покой среди в этих примятых лилий, в то время как ночные насекомые пили твою кровь.

Прости, что мне приходится это делать. Мое вмешательство причинит людям боль, а некоторые детали из твоего прошлого, которые ты хотела бы скрыть, станут известны. Я могу тебе обещать только то, что человек, который убил тебя, не останется безнаказанным.

И вместе со всем этим я буду помнить тебя.

Вместе со всем этим ты не будешь забыта.

Глава 11

На следующее утро я набрал номер телефона в Аппер, Вест-Сайд. Трубку взял Луис.

— Ты все еще собираешься сюда подъехать?

— Буду через пару дней.

— Как Эйнджел?

— Потихоньку. Как у тебя дела?

— Скриплю помаленьку.

Я только что разговаривал с Рейчел. Мне было достаточно услышать звук ее голоса, чтобы проснулись чувство одиночества и все мое беспокойство за нее, когда она так далеко.

— Хотел тебя кое о чем попросить, — сказал я.

— Валяй, вопросы можно задавать бесплатно.

— Ты не знаешь никого, кто мог бы побыть с Рейчел немного, по крайней мере до моего возвращения?

— Вряд ли ей это понравится.

— Может быть, ты пришлешь человека, который не станет обращать внимание на это?

Повисла пауза, пока Луис обдумывал проблему. Когда он наконец заговорил, я понял, что он улыбается.

* * *

Все утро я провел за телефоном, затем поехал в Уотери и побеседовал с одним из полицейских, которые первыми оказались на месте преступления в ночь гибели Марианны Ларуз. Это был довольно короткий разговор. Он подтвердил содержание своего отчета, но было абсолютно понятно, что он считает Атиса Джонса преступником, а мою попытку поговорить с ним об этом деле — нарушением норм правосудия.

После этого я провел некоторое время со спецагентом Ричардом Брюэром в штаб-квартире ГОИЗ. Сотрудники этого отдела расследовали убийство, поскольку в Южной Каролине всеми делами такого рода занимались именно они. Исключение составляли дела, попадавшие под юрисдикцию Управления полиции Чарлстона.

— Им там нравится воображать себя независимыми, — обронил Брюэр. — Мы их так и называем: «Республика Чарлстон».

Он был приблизительно моего возраста, волосы соломенного цвета, основательная крестьянская комплекция. Ричард носил обычную форму, какую носили сотрудники отдела: зеленые брюки, черная футболка с зелеными буквами аббревиатуры на спине и «глок» сорокового калибра на ремне. Он был чуть поприветливей, чем полицейский, но немногое мог добавить к тому, что я уже знал. Брюэр рассказал, что Атис Джонс не имел близких, не считая нескольких весьма отдаленных родственников, оставшихся в живых. У парня была работенка в «Пиггли Уиггли» — сборщик полок. Он жил в маленькой квартирке в доме без лифта в Кингвилле, которую сейчас занимала семья украинских иммигрантов.

— До этого случая о парне мало кто беспокоился, ну а сейчас и подавно.

— Вы думаете, это он убил?

— Пусть решают присяжные. Но, если между нами, я просто не вижу другой подходящей кандидатуры поблизости.

— Это вы разговаривали с Ларузами?

Среди материалов, которые мне достались от Эллиота, были их показания.

— С отцом и сыном, с прислугой в доме. У них у всех алиби. Мы тут в общем профессионально работаем, мистер Паркер. Все основные моменты проработали. Не думаю, что найдется много брешей в отчетах.

Я поблагодарил его. На прощание Ричард дал мне свою визитку на случай, если возникнут еще какие-нибудь вопросы. Когда я поднялся уходить, он заметил на прощание:

— Ну и работенку вы себе нашли. Готов побиться об заклад, что после этого дела репутация ваша основательно протухнет.

— Это будет новое для меня ощущение.

Он скептически поднял бровь:

— С трудом верится, знаете ли.

Вернувшись в отель, я поговорил с людьми в Пайн Пойнт насчет Медведя. Они подтвердили, что он позавчера пришел вовремя и работал настолько старательно, насколько возможно. В голосе у них все же сквозила некая обеспокоенность, поэтому я попросил, чтобы они передали трубку ему.

— Как дела, Медведь?

— Нормально, — он подумал и добавил. — Хорошо, у меня здесь все хорошо. Я получу работу на лодках.

— Рад это слышать. Послушай, Медведь, я должен это сказать: если ты облажаешься или у людей из-за тебя возникнут проблемы, я лично тебя достану и отволоку в полицию, понятно?

— Понятно.

В его голосе не было грусти или обиды. Я так прикинул, что Медведь привык к угрозам и предупреждениям. Вопрос был в том, прислушается он или нет.

— Ну и ладно, — сказал я.

— Я не облажаюсь, — подтвердил Медведь. — Мне по душе эти люди.

После разговора с Медведем я час провел в спортивном зале гостиницы, а затем проплавал до изнеможения. Приняв душ, я принялся перечитывать фрагменты дел, которые обсудил с Эллиотом накануне. Пришлось вернуться к двум моментам: копии исторической заметки о смерти смотрителя ирригационной системы Генри Джонса и заметке двухнедельной давности об исчезновении матери и тети Атиса Джонса.

С фотографии в газете на меня смотрели две сестры, навсегда застывшие в облике молоденьких женщин. Они исчезли, мир практически сразу забыл о них и только сейчас снова вспомнил.

Когда наступил вечер, я вышел из отеля и отправился в кафе «Пинкни» выпить чашечку кофе с пончиком. Поджидая Эллиота, я просмотрел забытый кем-то номер «Пост энд Курьер». Мой взгляд привлекла одна заметка: выписан ордер на арест бывшего тюремного охранника Лэндрона Мобли после того, как он не явился на слушания в связи с обвинениями в «неподобающих действиях» по отношению к женщинам-заключенным. Единственной причиной, из-за которой заметка привлекла мое внимание, был тот факт, что Мобли пригласил Эллиота представлять его интересы и на слушаниях в исправительном комитете и в суде, который будет рассматривать дело об изнасиловании. Когда через пятнадцать минут подъехал Эллиот, я рассказал ему о публикации.

— Старина Лэндрон — тот еще тип, ну да он должен объявиться.

— Не очень-то похож на клиента экстракласса, — обронил я.

Эллиот взглянул на заметку, затем отшвырнул газету, хотя чувствовалось, ему кажется, что нужны дополнительные объяснения.

— Я знал его еще в юности, поэтому, наверно, он обратился ко мне. И потом, любой человек может рассчитывать на адвокатскую помощь, независимо от степени своей виновности.

Он поднял палец и жестом попросил официантку принести чек, но было в этом жесте что-то поспешное, что выдавало нежелание развивать эту тему.

— Поехали, — поторопил он. — По крайней мере, я знаю, где находится один мой клиент.

* * *

Исправительный центр округа Ричленд находится в конце Джон Дайл-роуд, где-то в ста милях на северо-запад от Чарлстона. О приближении к нему можно было судить по обилию адвокатских контор на обеих сторонах улицы. Это был комплекс низких построек из кирпича, окруженный двойным забором с колючей проволокой поверху. Длинные, узкие окна выходили на парковку и лес. Внутренний забор был под током высокого напряжения.

Мы практически никак не могли воспрепятствовать утечке информации об освобождении Джонса в местные СМИ, так что ничего удивительного в том, что парковка оказалась забита журналистами, фотографами, операторами с камерами приличных размеров. Они распивали кофе из пластиковых стаканчиков, курили. Я поехал вперед и был на месте уже минут пятнадцать, когда показалась машина Эллиота. За это время не произошло ничего необычного, за исключением краткой интермедии: несчастная жена, особа хрупкого телосложения на высоких каблуках и в синем платье, прибыла за своим супругом, который некоторое время прохлаждался в камере. Когда, мигая от яркого света, он появился в дверях — в рубашке, забрызганной кровью, и брюках с пятнами от пива, — жена немедленно влепила ему оплеуху, а потом предоставила возможность зевакам в полной мере оценить ее богатый запас нецензурной лексики. По виду незадачливого муженька можно было сразу понять, что он готов вернуться в камеру, особенно когда, заметив толпу журналистов и телекамеры, на мгновение решил, что все собрались из-за него.

Но собравшиеся деятели СМИ разом налетели на Эллиота, как только тот захлопнул дверцу машины, а через двадцать минут попытались перегородить ему дорогу, когда Нортон вышел из туннеля с колючей проволокой, который вел в приемную зону тюрьмы. Он придерживал за плечи смуглого молодого парня, голова которого была низко опущена, а бейсболка натянута чуть ли не до самого носа. Эллиот даже не удосужился обронить дежурное «без комментариев». Вместо этого он решительно затолкал парня в машину и сразу рванул с места. Самые прыткие представители «четвертой власти» помчались к своим машинам и бросились его догонять.

Я уже был на месте. Дождавшись, когда Эллиот проедет мимо меня, я пристроился к нему вплотную и держался так до поворота, а потом дал по тормозам и резко вывернул, перекрыв обе полосы движения. Грузовик телевизионщиков завизжал в нескольких метрах от моей двери, и оператор в камуфляжном комбинезоне, распахнув дверь, заорал на меня, чтобы я убирался с дороги.

Я рассматривал свои ногти. Они очень красивые и коротко острижены. Я стараюсь держать их в порядке, слежу за ними. Нет, все-таки аккуратность — недооцененная добродетель.

— Ты меня слышишь?! Убирайся с дороги к чертовой матери! — вопил Вояка в камуфляже, все больше наливаясь кровью. За его спиной я разглядел еще несколько борзописцев. Они собрались в кучу, пытаясь разобраться в том, что случилось. Небольшая группа молодых чернокожих парней в штанах, болтающихся на бедрах, и модных футболках появилась из адвокатского офиса и подошла поглазеть на шоу.

Вояка-оператор, выдохшись от безрезультатного ора, бросился ко мне. Ему было далеко за сорок, он давно заплыл жиром и в своем камуфляже выглядел абсолютно нелепо, так что молодежь немедленно стала дразнить его:

— Эй, рядовой Джо, на какую войну собрался?

— Во Вьетнаме все кончилось, придурок. Расслабься. Ты же не можешь жить прошлым.

Вояка бросил на них взгляд, полный ненависти, остановился на расстоянии фута от меня и наклонился ко мне так, что наши носы почти соприкасались.

— Ты какого черта тут вытворяешь?

— Блокирую дорогу.

— Я вижу. Зачем?

— Чтобы ты не проехал.

— Ты со мной не умничай! Давай убирай колымагу, или я разнесу ее своим грузовиком.

Через его плечо мне были видны несколько тюремных охранников, показавшихся из здания: наверно, вышли узнать, из-за чего сыр-бор. Ну, что ж, можно отправляться. К тому времени, когда репортеры попадут на главную магистраль, будет уже слишком поздно искать машину Эллиота. А если они и обнаружат машину, добычи там не окажется.

— Ладно, — сказал я, — твоя взяла, ты выиграл.

От удивления Вояка отпрянул.

— Что, так просто?

— Ну да.

Он сокрушенно покачал головой, а я продолжал безразличным тоном:

— Между прочим...

Он взглянул на меня.

— ...там мальчишки уже что-то вытаскивают из грузовика.

* * *

Я пропустил колонну раздосадованных представителей СМИ, затем миновал объединенную церковь миллгрикских баптистов и методистов, проехал по Блафф-роуд до клуба «Кэмпбелл\'с Кантри Корнер» на пересечении Блафф и Пайнвью. У бара была рифленая крыша, на окнах виднелись решетки, и в общем он не сильно отличался по внешнему виду от местной кутузки, за исключением того, что здесь можно было промочить горло и убраться восвояси в любой момент. Рекламный плакат обещал холодное пиво по низким ценам, по пятницам и субботам здесь устраивали турниры с индейками, и вообще это было популярное заведение для тех, кто начинал свой загульный вечер. Написанное от руки объявление предупреждало посетителей о том, что приносить пиво с собой запрещается.

Я свернул на Пайнвью, объехал бар, желтый кубик гаража и увидел здание, похожее на сарай, посередине заросшего двора. Позади сарая стоял белый джип «GMC», в который пересели Эллиот и Атис; за рулем машины Эллиота сидел другой водитель. Когда я подъезжал, джип как раз выруливал на дорогу. Я держался за ним, пропустив вперед пару автомобилей. Мы направлялись по Блафф-роуд к 26-му шоссе. По плану мы должны были отвезти Джонса сразу в Чарлстон, в надежное место. Для меня было неожиданностью, когда Эллиот свернул налево к заведению «Обеды у Бетти», даже не доехав до шоссе, остановился, вышел из машины и открыл дверь со стороны пассажира. Он пропустил Джонса перед собой, и они вошли в ресторанчик. Я тоже припарковался и последовал за ними, стараясь выглядеть спокойно и беззаботно.

Заведение представляло собой небольшую комнату, слева от двери был прилавок, за которым две чернокожие женщины принимали заказы, а двое мужчин готовили еду. Кругом стояли пластиковые столы и стулья, окна прикрывали жалюзи и решетки. Одновременно работали два телевизора, воздух был наполнен запахами жарившейся еды и масла. Эллиот и Атис сели за стол в глубине зала.

— Ты не хочешь мне объяснить свои действия? — поинтересовался я, подойдя к ним.

Эллиот выглядел смущенным.

— Парень сказал, что ему нужно поесть, — пробурчал он, — у него судороги. Сказал, что рухнет, если не поест. Даже угрожал выпрыгнуть из машины.

— Послушай, если ты выйдешь на улицу, то услышишь эхо закрываемой за ним двери камеры. Еще чуть-чуть, и парень снова отправится хлебать баланду.

Атис Джонс впервые подал голос. Он оказался более высоким по тембру, чем я предполагал, как будто перестал ломаться совсем недавно, а не лет пять назад.

— Да пошел ты, парень... Мне пожрать надо.

У него были нервные, бегающие глаза, а тонкое лицо настолько светлым для негра, что парня вполне можно было принять за испанца. Его лицо по-прежнему было низко опущено, и он взглянул на меня из-под кепки. Несмотря на внешнюю грубость, его дух был сломлен. На самом деле это была показная бравада: прижми его посильнее, и он обделается. Но все равно терпеть его выходки от этого не легче.

— Ты был прав, — сказал я, обращаясь к Эллиоту, — он просто само обаяние. Ты не мог выбрать для спасения кого-нибудь посимпатичнее?

— Я пытался, но дело сиротки Энни уже взяли.

— Черт...

Джонс был готов разразиться вполне предсказуемой тирадой. Я предупреждающе поднял палец:

— Остановись прямо сейчас. Еще раз начнешь ругаться, и эта солонка со всем содержимым будет твоим главным блюдом.

Он стушевался.

— Я ничего не жрал в тюрьме. Боялся.

Я почувствовал укол совести. Передо мной сидел перепуганный мальчишка, у него за плечами — погибшая подружка, он еще помнит ее кровь на своих руках. Его судьба сейчас в руках двух белых мужчин и присяжных, которых мягче всего можно описать как «враждебно настроенных». Принимая все это во внимание, можно сказать, что он неплохо держался уже потому, что сидел перед нами и не рыдал.

— Пожалуйста, мужик, просто дай мне поесть нормально.

Я вздохнул. Из соседнего окна мне была видна дорога, джип и каждый, кто пришел бы пешком. К тому же, если кому и пришло бы в голову поквитаться с Джонсом, вряд ли он стал бы это делать в ресторанчике. Мы с Эллиотом были единственными белыми во всем заведении, а многочисленные посетители, очевидно, игнорировали наше присутствие. А покажутся журналисты — я смогу увести эту парочку через заднюю дверь, если допустить, что здесь есть черный ход. Возможно, я зря так кипячусь.

— Как хочешь, — согласился я, только давай по-быстрому.

Было очевидно, что Джонс не очень-то много ел в тюрьме. Щеки и глаза у него ввалились, на лице и шее выступили пятна и фурункулы. Он опустошил тарелку с отбивными и белым рисом с зеленой фасолью, потом съел макароны с сыром, затем уничтожил кусок торта с клубничным кремом.

Эллиот ковырялся в порции жареной картошки, пока я цедил растворимый кофе. Когда с едой было покончено, я остался с Джонсом, а Эллиот пошел расплачиваться.

Левая рука Джонса лежала поверх стола, ее украшали дешевые часы. Правой рукой он вертел крестик на цепочке вокруг шеи. У креста Т-образной формы горизонтальная и вертикальная перекладины казались объемными. Я потянулся, чтобы потрогать их, но Атис отпрянул, и в его глазах мелькнуло что-то такое, что мне сильно не понравилось.

— Че делаешь?

— Просто хотел посмотреть крестик.

— Он мой. Я не хочу, что бы еще кто-то его трогал.

— Атис, — мягко-настойчиво попросил я, — дай мне посмотреть крест.

Он еще мгновение помедлил, затем выдохнул долгое «ч-ч-черт», снял цепочку и дал ей скользнуть мне на ладонь. Я подержал ее на пальце, затем попробовал повернуть перекладинки креста. Они разделились и упали — заостренные отрезки длиной около двух дюймов. Я сложил их на ладони в виде буквы Т, сжал кулак и направил торчащий между средним и указательным пальцами конец в сторону парня.

— Где ты это взял?