София приняла яркий сверточек. Она изо всех сил пыталась улыбнуться, но лицо ее внезапно исказилось, и она зарыдала.
– Внук мой прав, – назидательно сказала бабушка. – Твоим даром надо научиться управлять, а сделать это без нового аппарата невозможно. Пока ещё мы его восстановим! У вас школа успеет начаться. Так что будем пока в институтской лаборатории… с соблюдением всех мер предосторожности.
У Розы задрожали губы.
– Я хочу, я хочу научиться! – вырвалось у Юльки. – И я буду, буду осторожна!
— Не плачь, София, не плачь! — проговорила она и сама разразилась слезами.
– Вижу, вижу, – улыбнулась Мария Владимировна. – Да, они хорошие ребята, те кадеты. Понимаю, что ты им помочь хочешь. Да только, милая, у них своё время, свои дела, а у нас – свои. Они нам помогли… мы им тоже помогаем.
Мойра, которая еле держалась весь вечер, тоже пустилась в рев. Грациелла молча переводила взгляд с одной на другую, потом принялась покачивать Розу, сидевшую у нее на коленях, и затянула песню.
– А как они нам помогли? – робко спросила Юлька. – Игорёк говорил – у нас что-то поменяться должно, но ведь ничего не меняется?
Бабушка вздохнула.
Тереза плотнее запахнулась в шубку Софии. Они долго шли пешком и невзначай добрели до грузовой компании, которая по-прежнему стояла на замке, огороженная сверху мрачной колючей проволокой.
— Здесь работал мой муж. Это единственное предприятие, которое я не включила в список на продажу. Сначала я и сама не понимала почему. Мало того, я сохранила за собой права на аренду складских помещений.
– Это, милая, был грандиозный натурный эксперимент. У нас есть несколько моделей, как оно всё может получиться… и ни одна не имеет чёткой, ясной теоретической проработки. Мы можем проснуться завтра в совершенно ином мире – но не будем помнить ничего из прошлой жизни. Откроем поутру глаза – а в России по-прежнему империя, или, как пишут в «Правде», «буржуазная республика», или что-то ещё. И всё-всё изменилось, от вещей до нашей памяти.
Лука оглядел неосвещенные пакгаузы и засунул руки глубже в карманы брюк.
– Как же мы тогда будем знать, что изменилось? – У Юльки и впрямь ум заходил за разум. В школе они подобного не проходили.
Тереза улыбнулась:
– Мы и не будем знать, – кивнула Мария Владимировна. – Прежнюю жизнь мы забудем…
— Ты сочтешь меня ненормальной, если я скажу тебе, что хочу открыть собственный бизнес? Я собираюсь вложить свою часть денег в это предприятие и возродить его. Конечно, мне понадобятся помощники — люди, которым я могу доверять.
– А откуда ж тогда возьмётся новая? Новая память?
— Как насчет профсоюзов?
– Хорошие ты задаёшь вопросы, милая. Смотри: кадеты, гости наши, соскользнули назад по оси времени, изменили наше прошлое. Только они и могли его изменить, поскольку их в нашем минувшем не было. Мир стал другим, история пошла иным путём. Однако за счёт того, что потоки очень… инерционны, скажем так, люди и обстоятельства во многом остаются теми же самыми. Скажем, твои папа и мама всё равно бы встретились и ты бы родилась. Тем не менее ты бы родилась в совершенно иных обстоятельствах, и память твоя была бы совершенно иной. А потом волна изменений нагнала бы нас, мир настоящего, не опираясь на прошлое, трансформировался бы, превратился в тот, что создали наши гости, оказавшись в 1917 году.
— Ох, профсоюзы — это вчерашний день, Джонни. Все меняется. Мафия практически задушила профсоюзы. Раньше сюда свозился весь бензин, и ты можешь себе представить, какие это были огромные деньги… Ведь семья Лучано получала свой процент с каждого проданного галлона. У них было так много фиктивных компаний, что отследить все было просто нереально. Старенький папа Лучано любил говорить, что занимается законным бизнесом, но я-то знаю: он наваривал миллионы на одном только бензине.
У Юльки кровь стучала в висках от усилий понять бабушку.
Для Луки это был темный лес. Он понятия не имел, о чем она говорит, но его подкупала ее искренность. Тереза стояла перед ним, съежившись от холода, с покрасневшим носом.
– В общем, – сжалилась Мария Владимировна, – ты, нынешняя, никуда бы не исчезла, воспоминания бы остались с тобой, потому что инерционность и упругость вероятностных потоков… ох, прости, прости, опять я в эту науку… привели б к тому, что и одноклассники у тебя были бы почти те же самые, и Игорёк наш там бы наверняка оказался. Только Россия была бы другой. Во многом с теми же людьми, но другой. Лучше, как мы считаем.
— Деньги — вот главное, Джонни. У нас есть этот пирс, и мы можем начать честную, законную торговлю. Но если ради достижения успеха мне придется применить другие методы, то я это сделаю. Хочешь быть моим партнером?
Она вздохнула.
Он засмеялся:
– Но так полагают далеко не все. Твой двоюродный дядя, например, иного мнения. Он считает, что ничего не произойдёт, что мы лишь зря тратим силы. Пусть и дальше думает так.
— Вы хотите возродить бизнес Лучано?
– А если нет? – задрожала Юлька.
Она опустила глаза и поковыряла носком туфли асфальт.
– Тогда, милая, – очень спокойно и очень серьёзно сказала бабушка, – он попытается убить нас.
— Я должна узнать, что за люди работают с Барзини и чем они занимаются. Ты мог бы это выяснить?
– Ой…
Лука кивнул, хотя совершенно не представлял, как это можно сделать.
– Мы тоже боялись, милая. Очень сильно боялись, – Мария Владимировна обняла Юльку, поцеловала в макушку. – Но – ничего, преодолели. И ты справишься. Вы хорошие с Игорьком, сильные…
— Конечно… я все для вас разузнаю.
– А ещё как-то иначе может выйти? Ну, если у кадет получилось? – выдавила Юлька, пытаясь отвлечься от жуткого видения: дядя Серёжа с пистолетом пытается выстрелить в профессора.
— Пожалуй, я пойду обратно.
— Да, возьмите такси. Мы забрели далековато.
– Может выйти так, что в нашем мире вдруг начнут проявляться черты совершенно иного. Ну вдруг окажется, что в Зимнем дворце невесть откуда взялось Временное правительство. Но в это я не верю. Слишком уж безумно, а природа логична. И вообще, милая, – мне гораздо более интересно, что у нас выйдет с тобой. Ведь «чувствующие», я так понимаю, существовали с незапамятных времён – помнишь все эти сказки о загадочных исчезновениях и возвращениях спустя много-много лет?
— Нет, я пешком. Эти улицы я знаю как свои пять пальцев. Недалеко отсюда я родилась. До завтра.
– Ну да… но это же сказки…
Немного отойдя, она остановилась и вновь обернулась к Луке.
– Древние, милая, очень мало что могли выдумать. От точности сведений у них зависела жизнь всего клана. Ты не могла бы сочинить историю про вкусный и полезный мухомор – твоё племя, твой род просто погибли бы, поверив тебе. Всё, о чём говорили древние, проистекало из их опыта. Знаю, знаю, – Мария Владимировна подняла руку, – настоящие историки меня засмеют. А я вот вспоминаю нашу войну… тогда было не до сказок. Кто врал, тот долго не жил. Правда, одна только правда, ничего, кроме правды, – в этом был залог победы. Поэтому древним было очень трудно что-то именно выдумать. Как ты выдумаешь что-то о богах, если ты в них по-настоящему веришь? Поклоняешься Зевсу-громовержцу и сочиняешь всякие сказки про его похождения?
— Знаешь, я думала, ты помогаешь нам из-за денег. А теперь я так не думаю. Мне кажется, мы тебе действительно небезразличны.
– Но ведь никаких богов никогда не было, – пискнула Юлька.
— У меня никогда не было семьи. Не волнуйтесь, я прослежу за Барзини.
Тереза улыбнулась и пошла дальше, пожелав ему спокойной ночи, Мойра как-то сказала, что у Джонни есть брат. Странно, он о нем даже не упомянул…
– Я, когда была маленькая, думала точно так же. А потом поняла – за всем тем, что мы считаем «выдумками», стояла правда, только мы её не можем пока понять. Ну вот как с этими исчезновениями, о которых уже говорила. Юноша оказывается в стране фей, проводит там ночь, возвращается – а в его родной деревне прошли десятки лет, все родные его умерли, его никто не помнит… Я вот считаю, что это про «чувствующих», про их способность менять временные потоки и возвращаться; а Николай Михайлович мой полагает, что я слишком много читаю не того, что надо. Так что, милая моя, запасаемся терпением и ждём. Что-нибудь да случится, непременно случится, не может не случиться. Да, кстати, – бабушка вдруг посуровела, – хочу тебе сказать, что твой дядя, наш недобрый знакомый гражданин Никаноров, пропал в неизвестном направлении. Ушёл в отпуск, да ещё и присовокупил две недели за свой счёт, уж не знаю, как уломал начальство… Он у тебя, случайно, туризмом не увлекался?
Уставшая Тереза поднималась по лестнице, надеясь, что все женщины уже спят и сегодня больше не придется спорить. Ей хотелось одного: добраться до постели и уснуть.
– Н-немного… как будто… – Юльке стало не по себе. Дядя Серёжа никогда ничем по-настоящему не увлекался, кроме истории. Особенно – истории революции и Гражданской войны и всего того, что к революции привело. Но это Юльке было неинтересно, и бесконечных дядиных тирад, обращённых к её маме, Юлька никогда не слушала, пропускала мимо ушей. Мама тоже послушно кивала, но не более того. Дяде Серёже нужен был слушатель, а не собеседник, как говорила Мария Владимировна.
Когда она повернула на свою лестничную площадку, до нее долетел тонкий протяжный вой. Сначала она испугалась, но потом удивленно прислушалась к хору голосов, выводившему громко, не в лад рождественский гимн:
– Само собой, – кивнула бабушка. – Он и так зол был как нечистый, прости Господи. Его из отдела Николая Михайловича-то перевели после того, как он милицию на нас навёл.
Hark, the herald angels sing,
Glory to the newborn king…[7]
– Милицию? – Юлька должна была бы испугаться, однако она не испугалась. – Милиция же только жуликов ловит?
– Вот он и сказал, что мы жулики и есть, – сухо сказала Мария Владимировна. – Приехали сюда, на дачу… искали, ничего не нашли, конечно же. Извинились. Ну а гражданину Никанорову пришлось из отдела уйти. Ух, и злился же он!
– И поделом! – горячо выдала Юлька. Дядю Серёжу ей было совсем не жалко. – Будет знать, как на людей клеветать!
– Будет, будет… вопрос только, куда он после этого делся.
Глава 35
– Так в отпуск поехал…
Комиссар Джозеф Пирелли провел Рождество в Милане, и это было худшее Рождество в его жизни. Расследование убийств семьи Лучано и мальчика Палузо было фактически прекращено.
– Никогда он ни в какие отпуска так надолго не ездил. Как правило, всё равно на работу ходил, просто не к девяти утра, а, скажем, к одиннадцати. У него ж никого не было, ни семьи, ни деток…
Единственный подозреваемый, Лука Каролла, предположительно покинул Италию. Полиция понесла неслыханные расходы. Людям, дежурившим в аэропортах, на вокзалах, в гаражах и больницах, распространителям тысяч фотографий, судебным и баллистическим экспертам — всем им пришлось платить.
Это было правдой. Какая-то «Татьяна» у дяди Серёжи имелась, и о ней порой с насмешкой упоминала мама, но не более того. Женат дядя Серёжа никогда не был и детей тоже не имел.
Судья-обвинитель по объединенному делу распорядился оставить Кароллу в списке разыскиваемых преступников с правом выдачи его другим государством на случай, если он будет найден в Соединенных Штатах. Больше Пирелли ничего сделать не мог. Как он ни упирался, ему все же пришлось уехать из Палермо. Это дело, как и сотни других, в которых была замешана мафия, осталось нераскрытым.
– Вы думаете, бабушка, он… он туда отправился? – Юлька задрожала было, но взяла себя в руки. В конце концов, она не просто девчонка, она «чувствующая»!
Пирелли со своей женой Лизой и сыном Джино вернулся в Милан под самое Рождество. Они прошлись по магазинам, купили елку и подарки, в том числе новый велосипед для Джино. Когда они наконец приехали домой, Лиза отправила Пирелли на улицу набрать земли в ведро для елки, а сама принялась разбирать вещи.
– Всё может быть.
Одна из сумок была набита грязным бельем, которое она не успела постирать в Палермо. Вываливая его в корзину для грязного белья в ванной, она заметила там две простыни, которые стелила на кровать перед самым отъездом.
– А где у них машина?
Хоть это было запрещено, Пирелли накопал земли из цветочной клумбы. Когда он принес ведро домой, Лиза ждала его на пороге.
Сначала она предъявила ему пепельницу, в которой лежали окурки турецких сигарет со следами губной помады, а потом швырнула на пол грязные простыни.
– Пуще глаза берегли, – усмехнулась Мария Владимировна. – Прятали лучше, чем Кащей смерть свою. Никак мы дознаться не могли.
— С каких это пор ты стал сам менять постельное белье? А я тебе скажу — с того дня, как привел сюда шлюху, мерзавец!
– Я! Я могу! – Юлька очень спешила, ей очень хотелось оказаться полезной. – Я же чую! Чувствую!
Пирелли молчал, и Лиза перешла на крик:
– Верно, милая. Только на каком расстоянии?
— И ты еще называешь себя детективом? Неудивительно, что тот парень до сих пор разгуливает на свободе, ведь ты не можешь даже привести в дом женщину, а потом уничтожить улики! Ну что ж, справляй Рождество здесь, пусть твоя шлюха составит тебе компанию, потому что я ухожу!
Юлька вздохнула и сникла. Да, верно. Несколько метров…
Пирелли тяжело опустился в кресло и, по-прежнему ни слова не говоря, зажег сигарету. Лиза встала перед ним, уперев руки в бока. Глаза ее метали молнии.
– Но это ж я след машины учуяла! – решила не сдаваться она. – А когда она там стоит? Целая?
— Ты что же, не хочешь ничего сказать? И даже не попытаешься оправдаться?
– Не машину ты «учуяла», – строго сказала бабушка. – А её работу. Если аппарат выключен, это просто кусок металла. Разных металлов, если быть точной. Но попробовать стоит. Я поговорю с Николаем Михайловичем…
Он пожал плечами, избегая ее взгляда. Раздосадованная его молчанием, она метнулась в спальню и захлопнула за собой дверь. Было слышно, как она плачет. Пирелли медленно затушил сигарету и пошел к ней. Она лежала, свернувшись калачиком на неразобранной постели, и рыдала. Он сел рядом.
И вновь Юлька оказалась в стенах того самого института, где окна были замазаны белым, словно в поликлинике, а на входе стояла настоящая охрана, не бабульки-вахтерши.
— Лиза… Лиза, послушай меня…
Она тут уже всех знала. И бородатого Мишу в неизменном свитере, словно связанном из верёвок, и Пашу, высокого, худого, совершенно лысого и очень похожего на того самого Кащея из кинофильмов, и Станислава, толстого, смешного, в огромных очках, без которых он видел хуже, чем сова днём. Все они казались Юльке, несмотря на совершенно обычный их вид, тайными рыцарями загадочного ордена, вроде тамплиеров, про которых она только что прочитала в библиотеке Онуфриевых. Их связывала великая тайна, и они служили ей, словно своей Прекрасной Даме.
— Как ты мог привести кого-то в нашу постель? Как ты мог так со мной поступить?
— У меня нет никаких оправданий. Я виноват, прости. Если хочешь, я уйду. Ты хочешь, чтобы я ушел?
…Но даже им Николай Михайлович не открыл всего сразу. Для начала сказал суховато, что «надо ещё кое-что померить при включённой схеме-один».
— Да! Убирайся, оставь нас одних! Я тебя ненавижу! — Помолчав, она спросила: — Кто она? Я ее знаю?
«Схема-один» – это и была машина. Она пряталась где-то среди груды старой электронной аппаратуры, осциллографов, самописцев, усилителей и выпрямителей и прочего, названия коих Юлька не смогла даже запомнить.
Где она стоит точно – Юльке не показывали. Она вообще сидела с завязанными глазами, а на плече у неё лежала рука Марии Владимировны. Рядом стоял и Игорёк – он, понятно, не мог пропустить такое.
— Нет, ты ее не знаешь.
– Рассказывай, милая, что ты чувствуешь; всё, что в голову придёт, всё выкладывай. Нам всё важно.
— Как давно это продолжается?
И Юлька старалась. Сперва, правда, она совсем ничего не чувствовала, так что даже обидно стало. Тоже мне, «чувствующая»! Сейчас её застыдят и прогонят – за неспособность.
— Это было всего один раз. Я и сам не понимаю, как это случилось. Мне очень стыдно. Это все, что я могу сказать, — если тебе от этого станет легче.
Потом стало чуть покалывать виски. Потом перед глазами заплясали огненные сполохи, словно смотришь на солнце, вернее, разом на множество солнц или ярких прожекторов, ездящих туда-сюда. Ещё потом они стали сливаться, соединяться, вытягиваясь вверх, так что получилось нечто вроде вертикального веретена. Юлька честно обо всём рассказывала, и люди вокруг молчали, только гудели электронные блоки.
— Ты все еще встречаешься с ней?
«Веретено» вдруг начало изгибаться, словно гимнастка, становящаяся на «мостик»; теперь это уже напоминало ворота, утолщение «веретена» сделалось чем-то вроде надвратного украшения – или фонаря, освещающего путь, вдруг пришло на ум сравнение.
Пылающая огненная арка словно звала, манила – шагни, дерзни, открой путь!
Пирелли покачал головой, не в силах смотреть ей в глаза. Лиза с удивлением заметила, что он чуть не плачет.
Противостоять этой тяге было совершенно невозможно. Юлька просто знала, что она должна сейчас это сделать, нет, обязана!..
— Ты любишь эту женщину?.. Джо?
Она соскользнула со стула. Уверенно, несмотря на завязанные глаза, пошла к пылающей арке. Мыслей в голове не было, за исключением одной – я могу пройти, и я пройду!
Она подошла к нему и толкнула его в плечо.
– Стой! Ты куда?! – не своим голосом завопил Игорёк. Юлька ощутила, как её схватили за локоть, однако не остановилась, она вдруг сделалась очень, очень сильной, просто потащила Игорька за собой (и она знала, что вцепился в неё именно он).
— Ты влюблен в эту сучку?
Тут уже закричали и взрослые.
Он схватил ее за руку. Она попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Послушай, я перед тобой извинился, и хватит об этом. У нас с ней все кончено. А я не хочу это обсуждать.
Но до арки оставалось совсем чуть-чуть. Всего ничего.
— Ах, вот как? Отлично! Ты приводишь в нашу квартиру женщину, спишь с ней на моей кровати, а потом заявляешь, что не хочешь это обсуждать! Да катись ты ко всем чертям!
И она должна была пройти.
Она вырвалась и наотмашь ударила его по лицу. Он повернул голову, но защищаться не стал. Лиза набросилась на него с кулаками. Ей хотелось сделать ему больно. Однако Пирелли увернулся и показал на дверь. Их перепуганный сын заглядывал в спальню.
За аркой была темнота, но совсем не страшная. Это и впрямь было просто «отсутствие света», как в коридоре их коммуналки, где Юлька знала каждую половицу, каждый косяк, каждый шкаф и каждый отклеившийся кусок обоев. В этом коридоре было не встретить никаких приключений, ни страшных, ни опасных, никаких. И призраков в нём не водилось также.
Лиза крикнула:
— Иди к себе в комнату, Джино! Я сейчас к тебе приду… Ну же, Джино, делай, что я говорю!
Вот такая же привычная домашняя темнота ждала её и за аркой.
Мальчик тихо вышел, и Пирелли закрыл дверь, оставшись стоять спиной к жене. Вздохнув, он спросил:
Юлька шагнула в неё, словно погрузившись в тёмное и тёплое ночное море. Она никогда не бывала на море, но почему-то не сомневалась, что оно должно ощущаться именно так.
— Чего ты хочешь от меня, Лиза? Ты хочешь, чтобы я ушел?
И было совсем не страшно.
Она взяла с туалетного столика носовой платок и высморкалась.
А ещё миг спустя тишина и темнота исчезли. Раздались звонки, так похожие на трамвайные, раздались голоса, тьма исчезла, хлынул свет, и Юлька, сдёрнув повязку с глаз, увидела просторную площадь, знакомый силуэт Петропавловки впереди, ещё более знакомый особняк Кшесинской по правую руку и могучий изгиб спины Кировского моста слева. Игорёк, правда, этот мост всегда называл Троицким.
— Не знаю. Нет, я просто не понимаю, как ты мог так со мной поступить!
А за их спинами, там, где возвышался дом Игорька, дом, где жили профессор Онуфриев с Марией Владимировной и где – временно, конечно, – жила и она, Юлька, возвышался собор. Не особо выдающийся, не Исаакий и не Смольный, – деревянный.
Пирелли смотрел на ее беспомощное, залитое слезами лицо и чувствовал себя последним негодяем. Он подошел к ней и ласково потрепал по плечу:
— Клянусь, я сам не знаю, как это получилось. Но что было, то было, и словами тут не помочь.
У собора толпилась куча народу, и одеты все были совсем не так, как привыкла Юлька: женщины в длинных, до земли, платьях и непременных шляпках или платках; мужчины в военной форме или военного же покроя сюртуках, но куда больше – простого люда в длинных… Юлька не знала, как называется такая одежда, длинные пиджаки, что ли? Многие в сапогах, но немало и в лаптях.
— Ты меня уже не любишь?
Мимо особняка Кшесинской ползли тёмно-бордовые вагончики трамвая, крохотные, почти игрушечные, раза, наверное, в два меньше привычных Юльке.
Он погладил ее по щеке.
А рядом с ней застыл Игорёк. Правда, при этом озирался по сторонам, но делал это медленно, не спеша, словно выглядывая кого-то знакомого.
— Я люблю тебя, Лиза, люблю… — Покраснев, он виновато взглянул на нее. — Послушай, я попытаюсь загладить свою вину. Мы поедем отдыхать втроем. Теперь, когда я закончил дела в Палермо, мы можем отправиться сразу после Рождества. Что скажешь?
И тут наконец до Юльки дошло, где они и что с ними случилось.
— Не знаю, Джо. Я так расстроена… И все-таки мне не понятно, как ты мог меня обмануть?
Ноги у неё чуть не подкосились, она едва не упала – но всё-таки не упала.
Лицо его окаменело.
Тем более что Игорёк стоял хоть и подобно статуе в Летнем саду (правда, статуи не крутят головой и не осматриваются), но отнюдь не падал.
— Я не обманывал тебя, Лиза, поверь. У нас с ней все кончено. Мы больше никогда не увидимся.
– Ну что, допрыгалась? – сказал он вдруг и потащил её за собой – так быстро и целеустремлённо, словно точно знал, куда надо идти. – Говорил я тебе!..
Он обнимал ее, целовал в волосы, в шею, а она прижималась к нему и плакала.
– Ничего ты мне не говорил! – огрызнулась Юлька.
— Не надо, Лиза, не плачь, пожалуйста.
На них оглядывались. Хотя Юльку бабушка Мария и нарядила в «приличное» платье чуть ниже колен, красное в белый горошек, и нарядные гольфы надеть упросила, однако Юлька выделялась из толпы как та самая белая ворона. Прежде всего тем, что была с непокрытой головой, – у Юльки всплыло в памяти словечко «простоволосая», кое она вычитала в каком-то историческом романе.
А Игорёк уже тащил её прочь, не давая остановиться и осмотреться. Кругом всё было интересно, хотя, если честно, привычная площадь Революции ей нравилась больше, с её просторным сквером, зеленью и красивыми домами. Один, правда, был уж очень похож на пятиэтажки, что строились в новых районах, но всё равно. Тут же под ногами лежала неровная брусчатка, да ещё и с грудами конского навоза то здесь, то там. День был тёплый, всё зеленело, кружились мухи, рядом с собором вдоль Невы тянулись какие-то убогие одноэтажные здания; Юльке хотелось остановиться, заглянуть в устье улицы Куйбышева, где стоял их с мамой дом; но Игорёк молча и упрямо тащил её вперёд, на мост.
Рождество прошло довольно неприятно. Лиза при каждом удобном случае вспоминала его измену. Даже когда они занимались любовью, она спрашивала, так ли она хороша, как «та женщина», имея в виду Софию. Пирелли был уверен: если бы не ее постоянные намеки, он бы думал о Софии вдвое меньше. Он знал, что должен опять с ней встретиться, и даже вынашивал мысли о том, чтобы бросить жену, но в конце концов отказался от этих планов, потому что не хотел потерять сына.
Удивительно, но Юлька совершенно не боялась. Словно знала, что всё идёт так, как и должно идти.
Он терзался чувством вины, порой впадая в депрессию. Ему не давало покоя сознание собственной несостоятельности. Он неудачник, он упустил Луку Кароллу, и, хоть никто не мог придраться к его работе, это сильно выбивало его из колеи.
Пирелли решил не выходить на работу после рождественских праздников, а взять причитающийся ему отпуск, однако планы его изменились после звонка одного старого приятеля.
Они почти вбежали на мост. По нему ползли всё те же игрушечные трамвайчики, а на Неве внизу кишмя кишели суда и судёнышки, дымили трубы, пароходики тащили баржи, гребные лодки направлялись поперёк реки, словно их пассажирам не хватало времени добраться до моста. Если посмотреть вперёд, на другой берег, там всё было как и привыкла видеть Юлька: Мраморный дворец, череда красивых фасадов, что тянулись до самого Эрмитажа и Зимнего дворца; те же Ростральные колонны далеко справа, здание Биржи за ними; а вот Дворцовый мост какой-то непривычный, низкий, на множестве каких-то совсем приплюснутых опор
[30], и по нему тоже ползёт игрушечный трамвайчик.
Детектив Карло Джиганте расследовал убийство Нино Фабио. Он позвонил Пирелли с просьбой об услуге. Не мог бы Пирелли найти Софию Лучано? Ему надо ее допросить. Пирелли спросил, в чем дело, но Джиганте не стал отвечать, сказав, что предпочитает обсудить эту тему у себя в кабинете. Пирелли согласился. Он не имел понятия о том, что София сейчас в Нью-Йорке.
– Скорее, – поторопил Игорёк. Он тоже крутил головой по сторонам, но не разглядывая диковинки и не пялясь на окрестности, а оценивая обстановку.
Торопиться приходилось. В спину Юльке уже донеслось – «бесстыжая!».
Майкл Барзини не находил себе места от волнения. Люди, которые снабдили его наличными деньгами для покупки имущества вдов, теперь с нетерпением ожидали документов, дававших им все права на владение компанией Лучано. Он здорово просчитался, когда решил взять женщин на испуг, отобрать у них документы, а денежки прикарманить. Если наверху узнают, что их казначей попал в затруднительное положение, это может поставить под угрозу все порученные ему сделки, не говоря уж о его жизни.
– Не обращай внимания и не оборачивайся! – зло прошипел Игорёк. – Одеты мы не по времени, понятно?
– А… а мы куда?..
Выйдя из своего номера, он направился к подземной автостоянке, расположенной в двух кварталах от отеля «Плаза». Погруженный в глубокое раздумье, он спустился по пандусу и пошел к своей машине, роясь в кармане в поисках ключей, потом остановился и подобрал ключ зажигания, даже не взглянув на «линкольн».
– Куда надо.
Когда Барзини открыл дверцу, ему что-то крикнул служащий автостоянки, который в это время мыл одну из машин. Барзини огляделся, но служащий как раз протирал обод колеса, и его не было видно за машиной. Барзини захлопнул дверцу и завел мотор, потом обернулся и закинул руку на кресло, задним ходом выезжая со своего парковочного места. В этот момент с заднего сиденья что-то упало. Барзини перевел рычаг передач в режим парковки и нагнулся посмотреть, что это было.
– А… а как мы назад?
В тусклом свете гаража было трудно что-либо разглядеть, и Барзини, открыв перчаточное отделение, достал оттуда фонарик и посветил на пол за свое кресло… Все равно не видно! Тогда он опустил руку пощупать, что же такое упало. Ухватившись за что-то мягкое, он потянул на себя.
– Это у тебя спрашивать надо, «чувствующая» ты наша, – проворчал Юлькин спутник. – Что ты там натворила, в лаборатории?
Это были человеческие волосы, а вместе с ними — отрезанная голова Гарри Барзини, его кузена. Глаза безжизненно таращились в пространство, рот был приоткрыт.
– Я… я ничего не творила! – впервые испугалась Юлька. – Честное слово, ничего!
Услышав вопль Барзини, служащий автостоянки поднялся из-за «кадиллака», привстал на цыпочки и увидел в полумраке мертвенно-бледное лицо Барзини. Он продолжал возить тряпкой по машине, наблюдая за происходящим.
Заднее сиденье «линкольна» и весь салон были заляпаны засохшей кровью. Теперь, когда глаза его привыкли к темноте, Барзини заметил, что и сам он в темных пятнах крови. В панике он кое-как стянул с себя пиджак и набросил его на отрезанную голову, потом, держа под мышкой завернутую в пиджак голову, стал дрожащими руками открывать багажник.
– Оно и плохо, – совсем по-взрослому вздохнул Игорёк. – Оказались здесь неподготовленными, ни костюмов, ни денег, ни снаряжения, пути отхода не знаем…
Служащий обошел «кадиллак» и приступил к мытью капота. Едва Барзини распахнул багажник «линкольна», в нос ему ударила нестерпимая вонь. Его стошнило. Он издавал звуки, похожие на лай испуганного пса, стал лопотать что-то нечленораздельное, сотрясаясь в истерике. Отрезанная голова выскользнула из его дрожащих рук и мячиком покатилась под машину.
Тут Юльке совсем поплохело.
Чтобы ее достать, ему пришлось встать на четвереньки, а потом и улечься на забрызганный маслом бетонный пол. Он подтянул голову к себе, ухватившись за прядь волос. Задыхаясь от ужаса и ощущая под рукой жуткую твердеющую кожу, он бросил голову в багажник и захлопнул крышку, но крышка спружинила и снова распахнулась. Тогда Барзини с силой надавил на багажник, а когда он защелкнулся, побежал к лифтам.
В состоянии шока Барзини не заметил, что рядом постоянно находился служащий стоянки. Правда, в темноте он не разглядел, что именно произошло, однако его встревожило, что «линкольн» стоит в неположенном месте — поперек выездной дорожки. Он бросил тряпку и пошел к машине.
– Мы что… тут насовсем останемся?
– Не ной! Не должны. Дед говорил кадетам, гостям нашим, что их вынесет обратно в их собственный поток времени. Вот и нас должно вынести; других, которые от нас отправлялись, раньше тоже так выносило, если меры не принимать.
Трясущийся в истерике Барзини вернулся в свой номер одновременно с Салерно. Он втащил своего компаньона за порог.
Юлька призадумалась. Слова Игорька утешали, да и сам он не был похож на отчаявшегося.
— Возьми ребят и отбуксируй мою машину. Утопи ее, сожги — сделай что хочешь, но ее не должны найти, понял?
— Что случилось? Ты кого-нибудь задавил?
– Игорёх… а бабушка говорила… рассказывала… ну, про того вашего, который первый был и Пушкина там спас. Почему его-то обратно не вынесло?
— Не задавай вопросов, черт возьми! Женщины Лучано — сумасшедшие сучки. Им надо заплатить.
— Что? Я думал, им уже заплачено.
– А! Это уже потом поняли. Сперва-то так и думали, мол, дорога в один конец. Потом сумели понять, как наладить связь в обе стороны. Машину там собрать сумели. А ещё потом разобрались, что если энергия запуска ниже какого-то предела, то посланного вынесет обратно, в ту точку, откуда он вышел. Ну, как мяч подбросить, он на землю упадёт. А ракета в космос выйдет и будет по орбите крутиться. Вот первый наш, Александр Сергеевич, он был как та ракета. Потом научились.
— Делай, что я тебе говорю.
– А мы?
— Твоим друзьям это не понравится. Сделка была на мази, что случилось? Ты хотел словчить?
По лицу Барзини он понял, что не ошибся в своих догадках, и покачал головой:
– Машину, я знаю, на тебя калибровали, – очень важным голосом сказал Игорёк. – Мощность совсем небольшая была. Так что должно нас вынести обратно.
— Когда ты наконец образумишься, Майк? Компаньоны уже везут товар из Колумбии в Палермо, а им негде его хранить и не на чем перевозить. Если они не получат компанию Лучано, ты влип. Какого черта тебя угораздило сунуться? Что именно ты сделал?
Можно было бы успокоиться, но…
— Убирайся отсюда и делай, что тебе велено! Отбуксируй мою машину.
– Но ведь нас же отправлять не хотели? Не собирались, да?
Когда Майкл Барзини садился в такси перед отелем «Плаза», ко входу в подземную автостоянку уже прибывали полицейские машины. Его «линкольн» был оцеплен, а багажник с останками его родственника накрыт простыней.
Салерно даже не пытался пробраться к машине — он повернул назад, едва завидев фараонов. Он не имел понятия о планах Барзини. Ему оставалось лишь одно — ждать неминуемого стука в дверь. Но ждать не пришлось. Когда он вернулся в номер Барзини, полиция была уже там. Салерно слышал, как Эльза Барзини сказала им, что ее муж сейчас обедает в ресторане «Четыре времени года».
– Не хотели и не собирались! – аж возмутился Игорёк. – Ты что ж думаешь, нас с тобой вот так вот туда б отправили?! Да неужто мои ба с дедом такое б позволили?!
Барзини пришел в ресторан на десять минут позже условленного времени. Он сильно потел, а в остальном казался вполне спокойным.
Верно, признала про себя Юлька, не позволили бы.
Тереза ждала, глядя, как коротышка с черным кожаным кейсом в руке поднимается по широкой лестнице. Он кивнул метрдотелю и в его сопровождении прошел к своему столику. Когда Барзини сел, на лбу у него виднелись крупные капли пота.
– Выходит, я таки что-то учинила, – вздохнув, призналась она.
Улыбнувшись, Тереза выразила надежду, что все прошло гладко, и с извинениями сообщила, что уже заказала вино. Она откинулась на стуле, пока официант наполнял его рюмку. Затем она протянула ему толстую папку с документами. Он начал внимательно их просматривать, одновременно отпивая из своего бокала, но было ли это свидетельством его волнения, она не могла сказать. Он и словом не обмолвился о своей страшной находке, отложив это на потом. Однако предательский пот струями катился по его лицу, скапливаясь блестящей пленкой на верхней губе.
– Ну учинила…
Официант вновь наполнил его бокал. Барзини поднял голову и застыл в оцепенении. В ресторан вошли двое полицейских в форме и поднялись по широкой лестнице наверх. Один из них подозвал метрдотеля. Глаза Барзини быстро заморгали за стеклами очков. Метрдотель обернулся и показал на их столик. Полицейские двинулись к Барзини.
– А что, если я… ну, так сделала, что мы полетели, как та ракета?
– Ой, брось! – отмахнулся Игорёк. – Не придумывай. Панику не разводи. Вынесет, точно тебе говорю. Если б ты «как ракета» была б, так вся техника бы вспыхнула разом от перегрузки. А этого не случилось, я-то помню!
Он с ненавистью взглянул на Терезу.
– А как ты вообще со мной очутился?
— Сука, заложила меня? Шлюха чертова!
– Как, как… – проворчал Игорёк, покраснел и отвернулся. – Удержать тебя пытался, ближе всех был. Схватил тебя за локоть, да куда там! Ты как трактор «Кировец» пёрла.
Все происходившее напоминало замедленную съемку. Двое полицейских идут к круглому столику в центре зала, обычному столику Барзини. Вот они уже совсем близко…
Юлька подумала, не стоит ли обидеться на такое сравнение, но потом решила, что не будет. Сейчас надо держаться вместе.
Внезапно Барзини вскакивает, переворачивает столик — рюмки и посуда сыплются на пол — и совершает безумный рывок к лестнице.
– В общем, нос торчком, хвост пистолетом! – бодро закончил Игорёк, но Юльке показалось, что бодрость эта несколько наигранна.
Он выбежал на улицу и заметался зигзагами на оживленной дороге. Машины скрипели тормозами, лавируя в стороны, чтобы его объехать. Когда полицейские пустились в погоню, он бросился наперерез желтому такси… Подпрыгнув в воздух, он перелетел через капот такси и упал прямо на пути у встречного грузовика. Барзини дернулся, как тряпичная кукла, и испустил последний вздох под задними колесами грузовика.
– Ох, как там бабушка и Николай Михайлович, небось с ума сходят… – вздохнула Юлька.
Тереза видела все это в больших окнах ресторанного зала, выходивших на улицу. Она убрала папку с документами в кейс Барзини, сунула его под мышку, пристроив сверху свою сумочку, и незаметно вышла из ресторана, воспользовавшись всеобщей суматохой.
– Ну… сходят, – признал Игорёк и помрачнел. – Но тут уж ничего не сделаешь. Только ждать, когда нас обратно вынесет. Но есть шансы, что вынесет почти туда же, откуда ушли. Почти в то же время. Ну, может, минуты три пройдёт или пять. Я знаю, ба рассказывала.
Она направилась прямо к ожидавшей ее машине и села на заднее сиденье.
– Это хорошо, если три. – Юлька поёжилась. – А вот пять уже скверно.
— Это был Барзини. Пришли фараоны, и он побежал.
– Почему?
Лука усмехнулся:
– С сердцем может плохо стать.
— А что такое? Ему что, еда не понравилась?
– Типун тебе на язык! – рассердился Игорёк. – С сердцем у ба всё будет хорошо! И у деда тоже! Они у меня знаешь какие крепкие!..
Она улыбнулась, крепко сжимая кейс. Странно, но она не испытывала ни раскаяния, ни угрызений совести. Скорее наоборот — ею владело чувство, близкое к ликованию.
Юлька притихла. И в самом деле, чего она, не надо каркать, как мама говорит.
Меж тем они почти бегом миновали Неву, прошли мимо знакомого памятника Суворову; а вот за ним, вместо зелени Марсова поля с гранитными надгробиями жертв революции, тянулся голый земляной плац, пустой и пыльный, кое-где присыпанный песком. Ещё правее него Юлька увидела странное здание, точно фанерное, с фальшивыми колоннами и полукруглой надписью над входом, аршинными буквами и почему-то на английском: «American Roller Rink»; правда, рассмотреть Игорёк ничего не дал, потащил по набережной направо, к Зимнему дворцу.
— Удачно получилось, правда? — спросил Лука, вливаясь в главный транспортный поток.
Здесь тоже было интересно – и станции-пристани на Неве, к которым один за другим подваливали пароходики (совсем как «речные трамваи», ходившие в Юлькином времени в ЦПКиО и парк Победы, на «острова»), только здесь пароходиков было куда больше и сходил с них самый разный народ. По самой Неве буксиры тянули глубоко сидевшие баржи – река трудилась и выглядела куда более «живой», чем шестьдесят с лишним лет спустя.
— И не говори! Поехали-ка домой.
По набережной проезжали извозчики, надменно катили закрытые экипажи; редко, но всё-таки не совсем, трещал мотором автомобиль. Им вслед никто уже не таращился – или, может, так казалось?
Игорёк решительно свернул по Зимней канавке, они с Юлькой выскочили на Дворцовую. Тут всё было почти так же, как и в их время, разве что появилась решетка вокруг сада у дальнего края Зимнего.
Пирелли сидел, согнувшись в приступе кашля, с багровеющим лицом, когда дверь его кабинета открылась и на пороге появился улыбающийся инспектор Карло Джезус Джиганте.
Пробежали под аркой Генерального штаба, оставили позади Невский – Игорёк всё тащил и тащил Юльку вперёд, тащил за руку, чего никогда не позволил бы себе ни в школе, ни после. Самое большее – портфель Юлькин нёс. А тут – тянул, и никому, даже самой Юльке, это не казалось странным.
— Привет, дружище. Не возражаешь, если я отвлеку тебя на несколько минут?
…Сама улица называлась Большой Морской. Её Юлька не узнала – и бывала тут редко, и слишком много оказалось вывесок, рекламы, объявлений. Они с Игорьком бежали всё дальше, Юлька уже изрядно устала.
Продолжая кашлять, Пирелли отчаянно замахал руками и пригнулся к столу. Спустя несколько минут он поднял на Джиганте влажные глаза:
– Ох… далеко ещё?
— О Господи, я уйду с этой работы, пока она меня не угробила!
– Нет. Уже совсем рядом.
— Ты говорил это четыре года назад, когда мы работали вместе. Угостишь чашечкой кофе?
Поворот, ещё поворот – открылась Исаакиевская площадь, и тут Игорёк решительно остановился подле богато разубранного подъезда; столь же решительно нажал белую кнопку звонка, над коим полукругом по начищенной до нестерпимого блеска бронзовой пластинке значилось: «Дворникъ».
Как только принесли крепкий черный кофе, оба мужчины закурили. Тонкие голубые струи дыма поплыли по кабинету, исчезая в вентиляционной решетке кондиционера.
– Ой…
Джиганте выразил сочувствие по поводу ситуации в Палермо, и Пирелли пожал плечами:
– Не ойкай! Я знаю, что делаю.
— Я все равно когда-нибудь до него доберусь. А у тебя как дела? — Ему не терпелось спросить про Софию, но он выжидал.
Дверь приоткрылась. На пороге возник тот самый «дворникъ» – монументального вида мужчина с благообразной длинной бородой, в чистом сером фартуке, в серой форменной кепи и с начищенной же бляхой. Он изумлённо воззрился на новоприбывших, однако приличная (хоть и необычная) одежда Игоря и Юльки таки убедила его, что обращаться надлежит с известной вежливостью.
Джиганте усмехнулся:
– Чего изволите, господа хорошие? Чего надобно, мазель?
— Так себе. Как уже сказал, я расследую дело Нино Фабио, и мне надо найти Софию Лучано.
Юлька покраснела – всё-таки платье на ней было коротковато по здешним нравам, такое носили девочки куда младше.
Пирелли слабо улыбнулся. Он понятия не имел, кто такой Нино Фабио.
– Любезный, нам в восьмую квартиру надо. К господину Ниткину Петру. Кадету Александровского корпуса. – Игорёк говорил так, словно всю жизнь отдавал приказы и распоряжения.