— Эй, приятель, где ты так нализался, назови мне адрес того кабачка! Я тоже туда хочу.
Конан почувствовал, как его тормошат за плечо и лупят по щекам. Чья-то настойчивость заставила киммерийца прогнать чудовищную сонливость, размежить веки и приподняться.
Где это он? Что это за сизоносый тип, от которого разит кислым вином? Что происходит?
Ах, да… Сестры, безумная ночь, Вайгал ждет, а он, забыв обо всем…
Конан вскочил на ноги. Нергалья задница, уже рассвет!
— Что это за место? — Варвар схватил за грудки разбудившего его пьянчужку.
— Квартал Бочкарей,— испуганно пробормотал тот.
— Квартал Бочкарей! До Южного рынка недалеко… И то ладно. Туда без промедления!
— Эй, приятель, деньги забыл! Рядом с тобой валялись!
Но Конан не слышал, что ему там кричит вдогонку пьянчужка…
* * *
К огромному дубу со спиленными нижними ветвями, стоящему на пересечении дорог, был прибит за руки и за ноги корабельными гвоздями старик. Он был мертв и, видимо, давно. Вокруг дуба витал запах разложения и роились мухи. Почему-то не было заметно рядом стервятников, и Конан, подъехав поближе, понял почему. Под дубом сидел человек, перед ним на земле валялись камни. Ясно, этот маленький, худощавый бедолага не хочет, чтобы птицы растерзали того, кто, похоже, был ему дорог и отгоняет камнями любителей падали. Папаша его, наверное, висит, может, дед.
— Чего старику спокойно помереть не дали? — Конан остановил коня напротив сидящего человечка.
— Как чернокнижника.
Киммериец еле расслышал ответ, стоивший, сразу видно, немало сил этому странному юноше, истощенному настолько, что, казалось, будто он не ел с самого рождения.
— Э, да ты, приятель, сейчас сам концы отдашь.— Конан слез с коня, достал из седельной сумки флягу с вином, краюху хлеба и кусок запеченного мяса.— Мало осталось, да перекусить хватит.
— Я пришел сюда умирать,— без всякого выражения произнес незнакомец.
— Так это пожалуйста.— Варвар пристроился рядом со странным юношей, собираясь с ним на пару перекусить, северянина не смущали запахи, мухи и неприятное соседство.— Помирать, глотнув вина напоследок и полопав чего-нибудь, оно, приятель, приятнее, чем на пустое брюхо, это я тебе говорю, Конан из Киммерии.
Незнакомец попытался улыбнуться и взял протянутую киммерийцем флягу.
— Извини, что не называю своего имени.— Он отхлебнул из фляги и ему стало заметно лучше.— Я его давно и сам забыл.
— Бывает,— не обиделся Конан из Киммерии.
— Это мой учитель,— сказал юноша и было понятно, кого он имеет в виду.
— Действительно чернокнижник?
— Он никому не делал вреда.
— Ты тоже из колдунов?
— Я маг. Последний день. К ночи я умру.
— Ну, если ты так настроился, тебя вряд ли переубедишь.— Варвар с аппетитом молодого, здорового человека уминал краюху и мясо, которые незнакомец все-таки не взял.
— Я давно узнал день своей смерти. Место смерти я узнал недавно, когда ощутил, что с учителем беда, и пришел сюда на зов. В живых я его уже не застал. Но мы встретимся с ним завтра.
Разговор давался назвавшемуся магом все труднее. Голос его слабел.
Конан поднялся.
— Может, тебя отвезти?
В ответ незнакомец сделал отстраняющий жест рукой.
— Ну как знаешь.— Киммериец запихнул флягу обратно в седельную сумку.
— Запомни, Конан из Киммерии,— вдруг довольно громко произнес юноша-маг,— за спиной мужчины всегда стоит женщина. И женщины любят убивать. Тебе это скоро пригодится.
Незнакомец закашлялся. Конан вскочил в седло.
— Спасибо, приятель, я и так это знаю, тоже повидал баб. Легкой тебе смерти!
И Конан из Киммерии умчался по пыльной дороге прочь от дуба с двумя покойниками.
* * *
…Когда к Вайгалу вернулась способность чувствовать и думать, тогда ему сделалось по-настоящему плохо. Он накрылся с головой плащом, чтобы заглушить звуки рвоты.
Ему казалось, что из горла вот-вот полезут кишки и задушат его или что до конца дней не закончится это выворачивание наизнанку. Но отпустило.
Когда Вайгал осознал, что свет и тепло, коснувшиеся его лица, исходят от взошедшего солнца, и значит, уже рассвело — хотя он мог поклясться, что от начала до конца колдовского действа прошли считанные минуты, — тогда ему сделалось страшно. Припомнив все увиденное в эту ночь, он взошел на вершину человеческого испуга. Его затряс страх — от былых встреч со всякого рода магией, в особенности от прошлогодней в предместье Морнстадиноса, оставившей зажившие рубцы на теле и неистребимый холодный ужас в сердце. Еще — от мысли о том, что могло произойти с ним, сунься он все-таки в логово этих чернорожих дикарей. Вот почему они вроде бы небрежно с виду охраняют свои богатства! Вместо людской стражи камни стерегут их демоны! И Вайгал возблагодарил Митру, остановившего где-то как-то этого киммерийского оболтуса и позволившего ему, Вайгалу, не зря возносившему молитвы и приносившему щедрые жертвы, понять, с кем на самом деле он собрался связаться. Ничто человеческое не могло испугать видавшего всякие виды коринфийца, но перед потусторонним члены его немели, воля слабела, и он не помышлял в этом случае ни о чем, кроме бегства.
Надо уносить отсюда ноги, да поскорее! Прийти в себя, отдышаться, отблагодарить Митру богатым пожертвованием. Прочь, вон, хватит!
Вайгал стал выбираться из своего убежища. Бросив прощальный взгляд на пустырь, увидел, что и чернокожие куда-то собираются: обряжаются в свои мешки с прорезями, что-то проделывают с наконечниками своих тонких копий. Да и плевать теперь на них!
Только войдя в жилые кварталы, оставив Южный рынок далеко позади, коринфиец почувствовал облегчение и возвращение привычного ощущения окружающего. Вот теперь можно ненадолго остановиться и решить, как же именно поступить с предавшем его подельником (прощать нельзя, нельзя выходить из роли «тени»), куда направиться именно сейчас и не рано ли он навсегда распрощался с камушками дикарей — с откупом от гильдии местных воришек (может, попробовать взять драгоценности чужими руками?).
Вайгал присел на каменную тумбу, украшавшую, по мнению хозяина, вход в его убогий домишко, и задумался. Почти сразу после этого из-за угла дома вышел Конан и застыл перед Вайгалом, изумленный нежданной встречей не менее коринфийца.
* * *
На мостовой валялись выбитые из рук арбалеты и лежал распластанный человек в черном теплом плаще. Его руки придавливались к булыжникам иссеченными шрамами ручищами. Поверженный издавал злые, неразборчивые хрипы, главным образом из-за того, что на шее его находилось колено победителя.
— Что у вас, у местных, за манера такая — хвататься за самострел, даже не выслушав человека? У нас, в Киммерии, далеко не так,— разглагольствовал победитель.— Я ведь спешил к тебе на помощь. Ду-маю, может, в плен взяли, так выручу, хоть из самой городской тюрьмы, не говоря про Серые Равнины. А меня дорогой друг встречает стрелой в лоб. Я бы не очень хотел помереть в такое прекрасное утро!
Хрипы под коленом усилились.
— Вот что,— сказал на это Конан Вайгалу,— если хочешь выслушать — не мешай. Не хочешь — я по-быстрому сломаю тебе шею и пойду спать. Устал я. Скакал, понимаешь ли, всю ночь.
Вайгал выдал с мостовой последний залп ругательств, к его сожалению, неразборчивых, и затих.
— Так-то лучше, приятель! Усвой перво-наперво: если я не смог прийти, значит, я не смог дойти. Подельников не подвожу и не подставляю. Если ты усомнишься в этом, я сломаю тебе шею, клянусь Кромом, Белом и Митрой! А теперь послушай, что было…
«Бесподобный Манумба выбрал меня, мне доверил три слова Вудайю, мой род удостоится Высокой хижины в животе Нанги».— Если б воину разрешалось плакать, воин открыл бы клети глаз, чтоб выпустить на волю просящие об этом слезы счастья. Но если четверо идущих сзади его воинов увидят плачущего Главного воина, они убьют его — зачем им нужен вожак-баба?
Избранный сегодня утром Главный воин остановил свой отряд, чтобы вновь произнести три слова Вудайю. Каждый выщелкиваемый звук отдавался жестокой болью в позвоночнике, каждое слово отбирало год из отпущенных ему на жизнь, но это разве плата за великое счастье быть выбранным самим Манумбой для возвращения Великого Пьйонги — мужа Нанги и наказания виновных!
Разлетелось по миру третье слово и зажегся для Главного воина зеленый Светильник Нанги, указующий, где нечестивцы упрятали воплощенного в Каменном дереве Пьйонгу — мужа Нанги.
Тускло горит Светильник Нанги, тускло. Немало еще надо пройти по тропам белых пауков, долго еще петлять среди их пещер в дырявых камнях, в одной из которых белые пауки и держат воплощение Пьйонги — мужа Нанги. Ох, сколь хочется поскорее вонзить боевую палку в печень врага и насладиться тем, как он будет извиваться и корчиться, вздуваться тут же лопающимися пузырями, исходить пеной изо рта, когда яд муараре начнет сгрызать его изнутри! Бесподобный Манумба, добывший ночью в животе Нанги три слова Вудайю, хочет видеть голову похитителя Пьйонги — мужа Нанги с лопнувшими от страданий глазами.
Редкие утренние прохожие улыбками, пожатиями плеч и почесыванием затылков провожали диковатую для Конверума компанию: пятерку чернокожих, напяливших какие-то идиотские мешки, идущих гуськом с такими серьезными рожами, будто выслежи-вают самого Бела, да еще вооруженных копьями, похожими на прутики. Не знали еще прохожие, что это — лишь небольшая часть каравана из Черных Королевств, остановившегося на Южном пустыре. Время от времени веселая пятерка утыкалась в забор или упиралась в тупик, и тогда те, кому посчастливилось стать очевидцем редкостной потехи, любовались, как один из чудаковатых чужеземцев громко щелкает языком, а другие внимают этому, точно проповедям Верховного жреца. При этом щелкавший трясся, корчился и гримасничал. После чего вся компания устремлялась к одним им ведомой цели с такой прытью, будто только что пропустили не меньше чем по пять кружек эля на брата.
Главный воин еще раз произнес три слова Вудайю. И радость полыхнула в сердце воина: ведь так ярко полыхнул Светильник Нанги. Который совсем близко! Близок час Мстящего Удава! В той стороне, куда показал зеленый свет, стояли четыре дырявых камня белых пауков. Главный воин провел свой отряд мимо них, потом пошел обратно. У второго с конца остановился.
Да, зов Нанги слышен из этого дырявого камня с прикрывающий вход деревяшкой, истыканной ножами! Сейчас он узнает наверняка.
Три слова Вудайю. Три содрогания позвоночника. Три раза останавливалось сердце и три раза начинало биться вновь.
Все. Ему, Главному воину, не придется больше говорить слова Вудайю. Воплощение Пьйонги — мужа Нанги здесь, где-то наверху. Ему, Главному воину, предстоит самое приятное — убивать, а потом нести Манумбе воплощение Пьйонги — мужа Нанги и головы нечестивцев.
Глава двенадцатая
«Бесподобный Манумба выбрал меня, мне доверил три слова Вудайю, мой род удостоится Высокой хижины в животе Нанги».— Если б воину разрешалось плакать, воин открыл бы клети глаз, чтоб выпустить на волю просящие об этом слезы счастья. Но если четверо идущих сзади его воинов увидят плачущего Главного воина, они убьют его — зачем им нужен вожак-баба?
Избранный сегодня утром Главный воин остановил свой отряд, чтобы вновь произнести три слова Вудайю. Каждый выщелкиваемый звук отдавался жестокой болью в позвоночнике, каждое слово отбирало год из отпущенных ему на жизнь, но это разве плата за великое счастье быть выбранным самим Манумбой для возвращения Великого Пьйонги — мужа Нанги и наказания виновных!
Разлетелось по миру третье слово и зажегся для Главного воина зеленый Светильник Нанги, указующий, где нечестивцы упрятали воплощенного в Каменном дереве Пьйонгу — мужа Нанги.
Тускло горит Светильник Нанги, тускло. Немало еще надо пройти по тропам белых пауков, долго еще петлять среди их пещер в дырявых камнях, в одной из которых белые пауки и держат воплощение Пьйонги — мужа Нанги. Ох, сколь хочется поскорее вонзить боевую палку в печень врага и насладиться тем, как он будет извиваться и корчиться, вздуваться тут же лопающимися пузырями, исходить пеной изо рта, когда яд муараре начнет сгрызать его изнутри! Бесподобный Манумба, добывший ночью в животе Нанги три слова Вудайю, хочет видеть голову похитителя Пьйонги — мужа Нанги с лопнувшими от страданий глазами.
Редкие утренние прохожие улыбками, пожатиями плеч и почесыванием затылков провожали диковатую для Конверума компанию: пятерку чернокожих, напяливших какие-то идиотские мешки, идущих гуськом с такими серьезными рожами, будто выслеживают самого Бела, да еще вооруженных копьями, похожими на прутики. Не знали еще прохожие, что это — лишь небольшая часть каравана из Черных Королевств, остановившегося на Южном пустыре. Время от времени веселая пятерка утыкалась в забор или упиралась в тупик, и тогда те, кому посчастливилось стать очевидцем редкостной потехи, любовались, как один из чудаковатых чужеземцев громко щелкает языком, а другие внимают этому, точно проповедям Верховного жреца. При этом щелкавший трясся, корчился и гримасничал. После чего вся компания устремлялась к одним им ведомой цели с такой прытью, будто только что пропустили не меньше чем по пять кружек эля на брата.
Главный воин еще раз произнес три слова Вудайю. И радость полыхнула в сердце воина: ведь так ярко полыхнул Светильник Нанги. Который совсем близко! Близок час Мстящего Удава! В той стороне, куда показал зеленый свет, стояли четыре дырявых камня белых пауков. Главный воин провел свой отряд мимо них, потом пошел обратно. У второго с конца остановился.
Да, зов Нанги слышен из этого дырявого камня с прикрывающий вход деревяшкой, истыканной ножами! Сейчас он узнает наверняка.
Три слова Вудайю. Три содрогания позвоночника. Три раза останавливалось сердце и три раза начинало биться вновь.
Все. Ему, Главному воину, не придется больше говорить слова Вудайю. Воплощение Пьйонги — мужа Нанги здесь, где-то наверху. Ему, Главному воину, предстоит самое приятное — убивать, а потом нести Манумбе воплощение Пьйонги — мужа Нанги и головы нечестивцев.
Глава тринадцатая
Сорокалетний Руфус, владелец постоялого двора «Червивая груша», он же — трактирщик, он же — главный повар в том же заведении, за-дремал над подсчетом прибыли. Прибыль, скажем откровенно, была не ахти какой: упала вдвое по сравнению с прошлым месяцем, а прислуге плати исправно, а свежие продукты и вино покупай, а налоги-то растут, как сорняк после дождя. И куда только Сенат смотрит? Эхе-хе…
От дремы его пробудили негромкие, но требовательные удары в дверь.
«Червивая груша» уже была закрыта на ночь; посетители и прислуга разошлись по домам, постояльцы расползлись по комнатам, двери и ставни заперты, светильники притушены. И только ему, бедному Руфусу, почему-то приходится до полуночи торчать в задней комнате опостылевшего заведения и корпеть над дурацкими подсчетами.
Когда раздался стук в дверь, хозяин сонно протер глаза — кого это принесло в такой час? — зевнул во весь рот, грузно поднялся, оглаживая кучерявую бороду, и зашаркал к входу.
В двери на уровне глаз было проделано закрывающееся окошечко. Руфус отодвинул деревянную заслонку и выглянул наружу — без страха, но с любопытством. Грабителей он не боялся: ну какой безумец отважится забраться в трактир, где большинство завсегдатаев — сами выходцы из воровского мира? Не боялся он и представителей закона. Налоги (будь они неладны) платятся исправно, начальнику караульного отряда в квартале, старому сквалыге, ежемесячная мзда платится исправно, запрещенного товара в «Груше» нет (ладно, ладно, три мешочка с высушенными листьями черного лотоса не в счет — тайник не отыскать, будь ты хоть о сто глаз), так что опасаться нечего, разве что ночной караул может пожаловать — проверить, все ли в порядке… а заодно и кувшинчик винца приголубить. На дармовщинку-то чего не приголубить…
— Ну, а я что говорил? — так и есть: стражники. Освещенные колеблющимся светом факелов, на пороге топтались пятеро в форме городской стражи, но все незнакомые, не местные. Не квартальные.
— Трактирщик Руфус? — поинтересовался худощавый, седой, с обвислыми усами и туповатым лицом стражник. Главный, надо понимать.
— Ну? — не подтвердил, не опроверг это заявление хозяин «Червивой груши».
— Открывай.
— А зачем? Утром приходите, мы закрыты.
— Открывай, открывай,— усмехнулся старший.— По нашим сведениям, в твоей харчевне скрывается опасный разбойник. Рыжеволосый, с арбалетом, Вайгалом кличут. Здесь он?
Руфус задумчиво пожевал губами. Соврать — греха с ревнителями закона не оберешься, правду сказать — того хуже: свои же завсегдатаи осерчать могут… Однако завсегдатаи эти далеко, а стражники — вот они, мечами бряцают. Поэтому он решил рискнуть и сообщить все как есть:
— Знаю такого. Но вот только ошиблись вы, не здесь он живет, где-то в другом месте, а сюда просто наведывается частенько, вина попить. Так что нет его. Утром приходите.
Теперь задумчиво пожевал губами главный страж.
— Надеюсь, ты не лжешь мне… Ну хорошо. А приятель его? Нездешний, здоровенный такой, с длинными черными волосами?
Руфус на мгновение замешкался с ответом, и от Деливио (а пятерку стражников возглавлял именно он) эта заминка не укрылась.
— Ну-ка быстро говори,— рявкнул он, и трактирщик от неожиданности вздрогнул,— тут он прячется или нет? И если соврешь, то пеняй на себя!
Остальные стражи нахмурились, и один из них угрожающе вытащил до половины меч из ножен.
— А я и не вру, господин стражник.— Руфус постарался придать голосу как можно больше уверенности. Получилось, но не особенно.— Жить-то он здесь живет, да вот только нет его сейчас. Как вечером ушел куда-то, так до сей поры и не возвращался.
— Куда он ушел?
— А я почем знаю? Он мне не докладывает.
Некоторое время главный стражник молчал, прищурившись и внимательно глядя на Руфуса. Руфус уж было решил, что обошлось, что полуночные гости, несолоно хлебавши, сейчас отправятся восвояси, но тут главный медленно, вкрадчиво, с расстановкой проговорил:
— Мне отчего-то думается, что ты врешь мне. А знаешь ли ты, трактирщик Руфус, какое наказание полагается за укрывательство разбойника?
Хозяин «Груши» непроизвольно сглотнул.
— Я вовсе и не вру, господин начальник стражи\'. Нет Конана, клянусь всемилостивым Митрой!
— Ага, значит, его зовут Конан,— ухмыльнулся Деливио.— А чем ты можешь доказать, что не врешь?
— Ну… Можете зайти и проверить в его комнате…
— Отлично.— Стражник, казалось, только и ждал этого приглашения.— Ну, тогда открывай, да поживее.
Руфус помялся, в сомнении почесывая в боку. Себе дороже спорить со стражей, но ведь, с другой-то стороны, не дело это — ночью двери открывать кому не попадя; пусть они и в форме, однако рожи незнакомые. Мало ли лихих людей по ночам шляется…
— А это… разрешение от господина Ларго у вас имеется? Касательно, значит, возможности проникновения в это… как его… частное, ну, владение…
Со стремительностью гадюки, бросающейся из засады, худощавая рука командира отряда стражи влетела в узкое окошечко и ухватила трактирщика за бороду. Ухватила — и дернула, да так, что бедный Руфус впечатался лбом в доски двери.
— Правда за правду,— прошипел Деливио, приближая лицо вплотную к двери, но — с другой стороны.— Такого разрешения у меня нет. Я, конечно, могу сейчас вернуться к Ларго, моему начальнику и другу, и взять у него это разрешение. А потом снова прийти к тебе и проникнуть внутрь уже на законных основаниях. Это ясно?
Руфус сдавленно кивнул. От боли показались слезы на его глазах.
— И если твой постоялец по имени Конан окажется у себя в комнате, то все в порядке: мы арестуем его, а ты и дальше будешь спокойненько протирать себе стойку. Это ясно?
Из горла трактирщика вырвался сдавленный стон.
— Пусти… Больно же…
— Это, повторяю, ясно?
Да ясно, ясно… Пусти…
Деливио пропустил его просьбу мимо ушей и прежним тоном продолжал:
— А теперь подумай о том, что случится, если твоего постояльца в комнате не окажется. Что я, что господин Ларго должны будут подумать? Несомненно, что за время, пока мы отсутствовали, ты предупредил негодяя, и он удрал. А известно ли тебе, какое наказание определено нашими законами за укрывательство разбойника и оказание ему помощи? — Он неожиданно отпустил злосчастную бороду.— Подумай, дорогой трактирщик, что тебя ждет в этом случае.
Руфус отшатнулся и испуганно-беспомощно всхлипнул.
— Да я правду говорю, господин командир отряда стражи! Нет Конана, ну нет его, и все, клянусь!..
— Не кричи, постояльцев разбудишь,— уже более мягко проговорил Деливио и ненадолго замолчал.— Поверить-то я тебе могу, не сомневайся… Но вот чем ты можешь доказать, что говоришь правду и что Конана в его комнате нет?
Да сами посмотрите и убедитесь, чтоб Нергал стал мне мужем!..
Деливио довольно ухмыльнулся.
— Ну вот, так бы и сразу. А то — не пущу, не пущу… Открывай-ка ворота, мой гостеприимный Руфус!..
Вполголоса бормоча проклятия себе под нос, хозяин «Червивый груши» клацнул тяжелым засовом и распахнул дверь. Пятеро стражников ввалились в просторный зал трактира. Четверо были вооружены мечами и алебардами, а пятый обладал одним лишь поясным кинжалом.
— А теперь запри выход,— приказал этот пятый — Деливио.— Мы поднимемся наверх и проверим, насколько ты был правдив. В какой комнате живет Конан?
— Пятая налево, справа по коридору. Так ведь нет его, господин ко…
— Кто еще в трактире?
— Никого. Я только. Ну и эти, постояльцы которые. А Конана нет сейчас…
— А жена твоя, дети?
— Вдовец я. Детей Митра не дал. Живу один, в задней комнате.
— Другой выход из твоей харчевни есть?
— Д-да… Вон там, за кухней. Мы продукты носим через него…
— Константинос — кивнул Деливио одному из стражей, и тот поспешил в указанном Руфусом направлении.
Потом господин командир отряда стражников, быстро оглядев полутемное помещение (много ли окон, закрыты ли ставни), вновь повернулся к несчастному трактирщику.
— Вот что, милый мой Руфус. Мы сейчас поднимемся к твоему постояльцу. Если он там, то поначалу будет немного шумно, зато ты в результате окажешься в сенаторском подземелье. Если же его нет, то мы подождем его возвращения… А ты пока можешь спать спокойно. До тех пор, пока не выяснится, что именно ты укрывал опасного разбойника. Это ясно?
— Я… Я…
— Давай-ка покороче, а?
— Я… Ясно.
— Хорошо. Теперь дальше.— Деливио медленно вытащил из ножен кинжал и острие его устремил в рыхлое пузо Руфуса.— Если твой приятель, неожиданно для нас, вернется среди ночи или под утро, то ты, надеюсь, знаешь, что ему сказать?
— Так вы что… вы хотите остаться здесь… до утра?
Деливио хохотнул. Хохотнул в поддержку и один из стражников, но командир бросил на него столь свирепый взгляд, что стражник немедленно умолк. После чего командир снова повернулся к Руфусу:
— Да, хороший мой. Мы намереваемся остаться тут до утра. У тебя есть какие-нибудь возражения?
Руфус рьяно замотал головой.
— Вот и ладненько. Вернемся к последнему вопросу: знаешь ли ты что делать, если он вдруг заявится посреди ночи?
После секундного молчания Руфус быстро ответил:
— Я ничего не скажу, господин командир отряда стражников, о том, что вы ждете Кона… э-э… разбойника в его комнате. Может быть, нужно подать вам какой-нибудь тайный сигнал, когда он вернется?
— Не утруждайся.— Деливио спрятал кинжал обратно в ножны,— Мы сами знаем, что делать. Так где, говоришь, он обитает?
— В пятой комнате налево, справа по коридору, господин командир.
— Чудненько. Запасной ключ у тебя есть?
Руфус часто закивал, отцепил от пояса большое кольцо, на котором висел один-единственный ключ — огромный, бронзовый, потемневший от окисла, с хитрой формы блестящей пластиной на длинном стержне.
— Вот, господин командир отряда стражников. Этот подходит ко всем дверям в «Червивой груше». Я на всякий случай приказал изготовить его знакомому кузнецу — мало ли, потеряется какой, а мне потом дверь вы ламы…
— Ладно, ладно.— Деливио забрал ключ и похлопал трактирщика по плечу.— Ты молодец, Руфус. Если никакой фортель не выкинешь, то, возможно, удостоишься награды из рук нашего уважаемого Ларго — за помощь в поимке опасного разбойника.
— Да я завсегда готов служить Сенату, и городской страже, и…
Более не слушая бормотания хозяина, продолжающего уверять всех и вся в своем полном законопослушии, Деливио и трое стражников поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и повернули направо. Коридор был освещен толстыми желтыми коптящими свечами, укрепленными вдоль стен на специальных подставках, установленных на уровне плеча. Свечей этих хоть и было много, но в коридоре все равно царил полумрак.
Вот и вторая комната налево. Двигаясь крадучись, стараясь не бряцать оружием, маленький отряд приблизился к двери. Деливио прикоснулся пальцем к губам, прислушался. Вроде тихо. Вроде никого. Он положил ладонь на дверную ручку, легонько нажал. Заперто. Ну что ж, за дело.
Начальник охраны сенатора Моравиуса вставил ключ в замочную скважину и повернул. Мягко щелкнул замок, с едва слышным скрипом дверь отворилась.
Так и есть: никого. Не соврал Руфус. Небольшую, весьма скромно обставленную комнату шагов пять в длину и пять в ширину заливал скупой лунный свет из открытого окошка. У левой стены — широкая, на троих хватит, кровать, застеленная бесцветным покрывалом, на правой — несколько полок, на которых покоились коробка со свечами, кувшин для умывания, кусок мыла, огниво и прочая неопасная мелочь. На нижней полке лежал аккуратно свернутый плащ — старый, вытертый, местами любовно залатанный,— видать, он уже давно служит своему хозяину.
Деливио бесшумно приблизился к колченогому столу, который был придвинут впритык к подоконнику, перегнулся через него, выглянул на улицу. Окно выходило в глухой тупик — напротив него, на расстоянии локтей в десять, возвышалась угрюмая каменная стена, сложенная из серых мшистых блоков. Оттуда опасности ждать не приходилось.
«Умно,— пришло в голову Деливио.— Захоти кто в окошко в это проникнуть, так пока через стол перелезешь, хозяин комнаты из тебя решето успеет сделать. Умно… Ну да мы и не с такими умниками справлялись».
Стол был пуст, если не считать подсвечника с оплывшим почти до самой чашки огарком да небольшой, в ладонь, статуэтки. Деливио недоуменно повертел статуэтку в руках. Та была вырезана из кости, потом выварена в отваре листьев, отчего приобрела неприятно коричневый цвет, и изображала грудастую, брюхастую, наверное — бабу, но почему-то с бородой (на Руфуса похожа,— мимолетно отметил Деливио), которая, ухмыляясь самой что ни на есть гнусной ухмылкой, разрывала себе чресла руками; оттуда, из чресел, выглядывала голова ребенка — с бородавчатой, морщинистой кожей на макушке, лысая тварь, осклабившаяся щербатой пастью. Фу ты, мерзость какая. Впрочем, Конан-то нездешний, должно быть, это какой-нибудь из его мерзких божков…
А ведь, вдруг пришло Деливио в голову, столь же уродливых вещиц полным-полно в хранилище изваяний Моравиуса. Может быть, злоумышленники выкрали не только письма сенатора, но и кое-что из этого хранилища? Да и вор, по описаниям похожий на варвара Конана, как раз-таки и прятался в этом хранилище. Очень, очень может быть! Таких совпадений не бывает.
И начальник сенаторской стражи Деливио брезгливо сунул статуэтку в карман камзола, рассчитывая отдать ее Моравиусу (даже если она не принадлежит сенатору то наверняка понравится, и, стало быть, он, Деливио, за служит благосклонность хозяина) и совершенно не представляя себе, какую опасность навлекает на себя присвоением костяной фигурки… Воровством свой поступок старый воин не счел: кто бы ни являлся хозяином статуэтки, Конану она больше не понадобится.
После чего он повернулся к ожидающим распоряжений солдатам.
— Ты и ты,— шепотом приказал он,— встаньте справа и слева от двери. Ты — займи место у окна, мало ли что… Будьте готовы, ребята, разбойник не трус, вооружен и, судя по всему, может за себя постоять. Так что будем начеку… и будем ждать.
Сам же Деливио уселся на кровать. Что-что, а ждать он умел.
Глава четырнадцатая
Трактирщик Руфус проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана. Всю ночь он не сомкнул глаз — о треклятых под-счетах прибыли даже думать не хотелось, — ворочался с боку на бок, вздрагивая от каждого шума с улицы: а вдруг это вернулся Конан? Как быть? Промолчать о засаде? Очень рискованно. Сообщить? Рискованно не меньше. Как же быть-то, помоги Митра?..
Лишь к рассвету бедного Руфуса сморила дрема. Из которой, как и ночью, его вырвал громкий стук в дверь.
Солнце уже показалось над гребнем городской стены, озаряя кварталы желтоватым светом и обещая весьма погожий денек. На улицы высыпали первые горожане; снаружи доносились цокот копыт, зазывные крики лоточников и ругань разносчиков. Все как всегда. В это время года светало рано, и обычно трактирщик торопился открыть свое заведение па заре. Обычно, по не сейчас — сегодня, расстроенный ночным происшествием, Руфус проспал. И, когда раздался требовательный стук в дверь, поторопился отпереть вход «Червивой груши»: негоже держать на пороге ранних посетителей, вероятно желающих опохмелиться после вчерашней гулянки.
— Эй, трактирщик, морда бородатая, спишь еще, что ли? — послышался снаружи хриплый, но веселый голос.— На улице светло давным-давно, и все порядочные люди обязаны приветствовать новый день глотком доброго вина! Или черви окончательно выжрали твою грушу?
— Затем — снова дробный стук в дверь.
— Сейчас, сейчас,— пробормотал Руфус, семеня к входу и на ходу заправляя выбившуюся рубаху в широкие штаны. Он отодвинул засов…
И едва не отлетел в сторону, когда дверь распахнулась от могучего удара сапогом.
Двигаясь по-кошачьи мягко, по-крысиному бесшумно и по-змеиному стремительно, в трактир быстро просочились пятеро людей. Четверо из них, одетые в серое, невысокие, неприметные, но буквально источающие аромат опасности, в мгновение ока прошлись по залу, заглядывая в каждый закуток, в каждую щель, по-видимому, не нашли ничего угрожающего и угомонились за самым дальним, погруженным в сумрак столиком. Замерли неподвижно. Слились с полутенями.
Пятый же повернулся к трактирщику. Увидев его лицо, Руфус непроизвольно икнул и плотно зажмурился.
— Здорово, Руфус, старый ты мешок с дерьмом! — приветствовал его Кривое Рыло.— Как делишки? Все еще разбавляешь шемское водой? Вайгала давно видел? А приятеля евойного, с каланчу ростом?
Вот тут-то трактирщик и проклял тот день и час, когда он пустил на постой северянина-великана.
— Ну, чего надулся, как жаба? — миролюбиво поинтересовался незваный гость.— Или язык откусил со страху?
Руфус невнятно квакнул. Кривое Рыло ткнул его кулаком в брюхо — несильно, но трактирщик охнул и согнулся пополам, будто его ножом пырнули.
— Тише, тише,— проговорил Рыло и дернул бедолагу за волосы, помогая выпрямиться.— Говори-ка живо: Вайгала давно видел?
— Нет его сейчас…
— Да знаю я, что нет. Вчера мои крысята потеряли и его, и этого чужака, а сюда они пока не возвращались. Конечно, не возвращались — на дельце какое-нибудь сучье отправились… Вот что, друг мой Руфус. Мы с ребятками-«тенями» посидим тут у тебя немного, наших друзей подождем. А ты угостишь нас пивком, а потом встанешь за стойку и будешь строить из себя сенатора на отдыхе. В смысле стоять будешь спокойненько и безмятежно, что твоя статуя Иштар в храме на площади. Усек?
— У-усек… Только вы это… пожалуйста… у меня ж приличное заведение… мне неприятности с властями ни к чему…
— Да не дергайся, Руфус. — Кривое Рыло ласково положил лапищу на плечо трактирщика и на мгновение сжал пальцами ключицу. Руфус тоненько взвизгнул,— И не дрожи, как мышь на морозе. Мы же не злодеи какие, чтобы ножиками махать, кровушку пускать в «приличном заведении*. Мы просто хотим побеседовать с нашими приятелями… особенно с нашим лучшим другом Вайгалом. Усек?
Руфус быстро кивнул.
— Ну то-то же. Поэтому принеси-ка нам во-он за тот столик пару-тройку кувшинов стигийского бархатного пивка и марш за стойку. И, кстати, пока огней не зажигай, нам, «теням», яркий свет вреден. Усек?
Руфус опять кивнул, от страха не в силах произнести ни звука.
— Ну, вот и договорились. И учти, дружок, если наши друзья войдут и ты хоть слово вякнешь, то… пеняй на себя. Усек?
Очередной кивок.
— Лады.
Обойдя несчастного трактирщика стороной, словно того и не существовало вовсе, Кривое Рыло присоединился к своим друзьям.
Руфус почувствовал, что еще немного, и он опозорится прямо здесь. И поспешил к отхожему месту.
Правильно старики говорят: беда не ходит одна. Может быть, стоило сказать Кривому Рылу о засаде в комнате проклятущего Конана? А с другой стороны, с какой стати? Ведь убийца ничего о засаде не спрашивал, да и нужен ему Вайгал, а не северянин…
— Кто? — шепотом поинтересовался спрятавшийся за занавеской внутренних комнат стражник Деливио по имени Константинос.
— Посетители,— кратко бросил Руфус и рванул дверь нужника.
Успел.
* * *
Если кто и видел живьем Аффендоса, короля воровского мира Конверума, то молчал об этом до конца своих дней. Поэтому в городе почти никто не знал, существует ли эта фигура в реальности или является всего лишь легендой — легендой жуткой, вселяющей первобытной ужас, но отчего-то притягательной в своем ужасе.
…Рассказывали, будто Аффендос бежал из неприступной замбульской тюрьмы, укрывшись среди груды трупов заключенных, умерших от чумы, — эти трупы должны были на рассвете сжечь за пределами города, и всю ночь он неподвижно пролежал в компании разлагающейся, зловонной, заразной плоти.
…Рассказывали, будто Килрени, предыдущему начальнику стражи Конверума, почти случайно удалось арестовать сына Аффендоса,— таким образом хитрый солдат собирался заманить короля воров в ловушку. Поняв, что вызволить любимого сына не удастся, Аффендос подкупил одного из охранников, и тот подсыпал яд в скудный завтрак арестованного. Сын умер в страшных мучениях, зато не стал приманкой для собственного отца.
…Рассказывали, будто у. Аффендоса везде есть осведомители и даже помощники — и среди городской стражи, и среди гильдий, и даже в Сенате.
…Рассказывали, что Аффендос строг, не терпит непослушания и скор на расправу с ослушниками.
Что именно из множества кошмарных историй про короля воровского мира правда, а что — досужий вымысел, не знал никто. Даже «тень» по кличке Кривое Рыло, хотя среди своих собратьев по ремеслу он считался одним из приближенных Аффендоса. Сам Рыло такое мнение о себе не подтверждал, но и не опровергал. Время от времени он действительно получал приказы непосредственно от второго, потайного правителя города, но своими глазами его никогда не видел и не имел никаких доказательств его существования.
Вчера ночью в окно хибары, где в одиночестве обитал Кривое Рыло, влетел камень, который был обернут в кусок выделанной бараньей кожи.
«Рыжий лис, метко плюющийся стрелами, выполз из норы и поднял голову,— было написано особым шифром на внутренней стороне кожаного «письма».— От стаи отбился. Проучи лиса сегодня же. Рыжую шкуру закопай. Приблудшего лисенка приручи». И все. Но под этим странным посланием алела личная печать Аффендоса, которую ни с чем нельзя было спутать.
Кривое Рыло сразу понял, о чем идет речь. «Теневая» почта донесла ему, что один из многочисленных ночных работников, рыжий арбалетчик но имени Вайгал нашел себе подельника-чужестранца, начал вершить собственные дела и пока не собирается делиться нажитым с коллегами. Такое в их среде не прощалось — Рыло уже начал было недоумевать, почему самовольника до сих пор не проучат. Но, как оказалось, Аффендос не дремлет; в записке недвусмысленно сказано: Вайгала убить, его напарника не трогать, переманить на свою сторону. Что ж, все правильно: Вайгалу известно о воровских законах Конверума и о том, что грозит его нарушителям, поэтому тут уж не обессудь. С другой стороны, чужаку наши правила игры могут быть неизвестны, а он, судя по всему, малый не промах, так зачем же выбрасывать кошелек, в котором еще осталось несколько золотых?.. «Письмо» он сжег.
Кривое Рыло не зря вырос до доверенного лица самого Аффендоса и не зря носил такую кличку.
Его и без того не блещущую красотой физиономию пересекал уродливый глубокий шрам, нанесенный, по всей видимости, чьим-то мечом. Начинался он над правым виском, спускался наискосок через правый глаз (глаз давно вытек после этого страшного рубящего удара, но продолжал постоянно сочиться зеленоватым гноем), тянулся через переносицу (нос был свернут набок тем же ударом) и заканчивался на верхней губе. Губа была рассечена до самой десны и зажила неровно: с левой стороны вздернулась аж до самого носа, обнажая гнилые зубы и придавая лицу выражение постоянной кривой ухмылки.
Все тело вора было, как узорами, украшено рубцами. Некоторые из них были оставлены ножами и клинками после многочисленных стычек, некоторыми одарили их носителя экзекуторы и пыточных дел мастера в подвалах и подземельях различных тюрем.
Начавший карьеру «тени» в пятилетнем возрасте, Кривое Рыло (тогда звавшийся Щенок) с тех пор провернул столько дел, что не хватит пальцев на руках у сотни человек, и провел столько лет в тюрьмах и на каторгах, что сам давно сбился со счета. Но ни одно, даже самое тяжелое заключение, ни одна, даже самая жестокая пытка не сломила его. Он был создан для воровской жизни, и никогда, ни при каких обстоятельствах ни на шаг не отступался от своего предназначения. Так что не случайно король конверумских норов выбрал его из массы татей, грабителей и убийц… из массы «теней», одним словом.
И сейчас Кривое Рыло мирно попивал пиво в заведении «Червивая груша», ждал прихода Вайгала и нисколько не сомневался, что, как всегда, исполнит приказание своего таинственного хозяина.
Глава пятнадцатая
Руфус, выполняя приказ Кривого Рыла, томился за стойкой. Переполнявшее его внутреннее беспокойство не давало покоя рукам. Трактирщик протирал в который раз кружки, тер той же тряпицей стойку, перекладывал с места на место разменную мелочь, подтачивал ножи для разделки мяса. В.голове его ходила по кругу одна и та же фраза, больше смахивающая на заклинание: «Скорей бы все хорошо закончилось… только бы все обошлось… я обязательно выпутаюсь…»
Рыло с дружками поглощали в своем темном углу пиво, набивали брюхо дармовым мясом, вполголоса толковали про всякие дела. Другие посетители еще не появились, но вот-вот — и потянутся один за одним охотники начинать день с кружки чего-нибудь горячительного.
Удар, сотрясший незапертую дверь, заставил Руфуса выронить из рук глиняное блюдо, не упустившее такой случай и разбившееся, а «теней» — замолчать и выжидательно уставиться на вход.
Удар, еще удар, град ударов. Казалось, дверь, открывавшуюся наружу, пытаются завалить внутрь.
— Эй, Руфус,— негромко позвал трактирщика Кривое Рыло,— открой.
Руфус издал короткий хлюпающий звук, зачем-то развел руками и на полусогнутых, придерживаясь за мебель, пошаркал к двери, удары в которую не прекратились и не ослабели.
— Грязная Пятка, Помойный Рот,— произнес Рыло и показал пальцем на вход. Те, кого назвали, соскользнули со стульев, юркнули к содрогающейся двери, обогнав по дороге Руфуса, и встали по обе стороны от проема.
Приковылял трактирщик. С опаской приблизился к дверном доскам, выгибающимся под ударами внутрь, и севшим голосом прохрипел:
— Кто там?
Ожидаемого обстоятельного объяснения, кто пришел, зачем ломает дверь, когда ее можно просто открыть, — не последовало.
— В окошко глянь, бестолочь,— шепотом подсказал Помойный Рот.
Руфус отодвинул деревянную заслонку. В открывшееся смотровое окошко влетела узкая и совершенно черная рука. Трактирщик еле успел отпрянуть — и то благодаря тому, что его уже сегодня раз хватали таким образом за бороду и он теперь был готов к подобным выходкам (а раньше ведь такого никогда не случалось, что за ночь выпала, кто ответит?). Совершенно непроизвольно он воскликнул:
— Да сколько можно?!
За этот маловразумительный и вполне невинный выкрик сразу уцепился Косое Рыло, не веривший никому вокруг и находившийся всегда в состоянии подозрения. В мозгу «тени» за считанные доли мгно-вения созрела догадка, почти совпавшая с правдой (барыгу били через окно, недавно, наши или стражники, не сказал ничего, значит, предал).
— А ну отвечай, ослиный зад, кто у тебя сегодня был?! — заорал, привставая из-за стола, Кривое Рыло.
Крик в точности совпал по времени с распахиванием двери. И на пороге появились те, кто наконец сообразил, как открывается «Червивая груша». Увидев их, Руфус попятился, и, сделав два шажка, свалился без чувств. Не столько даже от вида новых посетителей, сколько от перенагромождения неприятностей.
В трактир вошли и стали оглядываться по сторонам пятеро чернокожих типов, вооруженных тонкими копьями. Грязная Пятка и Помойный Рот, так и стоя по обе стороны дверного проема, выжидательно уставились на своего вожака. Кривое Рыло изучающе оглядел странных гостей и сказал, обращаясь к ним:
— Ребята, заведение пока закрыто. Загляните-ка позже.
С равным успехом он мог обратиться и к протертой Руфусом стойке. Чернокожие, как ни в чем не бывало, переговариваясь на своем языке, заходили кругами по обеденному залу. При этом поглядывая почему-то на потолок.
— Помойный Рот, Грязная Пятка, выкиньте отсюда этих уродов и заприте дверь. Мне надо спокойно потолковать с Руфусом. Похоже, эта тварь пытается нас провести.
Приказ вожака пронесся через обеденный зал, вошел в уши тех, кому предназначался. Те отошли от двери и приблизились к топчущимся по «Червивой груше» чернокожим.
— Эй, уголек, тебе не ясно сказано? — тронул одного из них за плечо Помойный Рот.— Выметайся!
— Пьйонга! — заорал вдруг, как укушенный, тот чужестранец, что оказался ближе других к лестнице и в эту же лестницу тычущий копьем.
— Пьйонга! — завопили и остальные чернокожие, потряхивая копьями.
— Так, мне этот треп надоел! — шмякнул кулаком по столу Кривое Рыло.— За дверь их!
Жестом он отправил остававшихся за столом «теней» в помощь Пятке и Рту.
А Помойный Рот тем временем с криком: «Пшел отсюда!» — толкнул в направлении двери того чернокожего, которого ранее взял за плечо. Чужестранец не удержался и упал, ударившись лицом об пол.
Пущенное от лестницы копье вонзилось Помойному Рту между лопаток.
* * *
Белые пауки как следует заперли свою пещеру. Деревянная заслонка не сдавалась под натиском самых лучших, самых могучих воинов племени. Но рано или поздно они проникнут в логово мерзких тварей, прячущих святыню. Прародители рода человеческого, Великий Пьйонга и Нанга, чьи имена выкрикивают их сыновья перед каждым ударом, придадут им столько сил, сколько потребуется.
Не зря его выбрали Главным воином. Только орлу еще хватило бы зоркости увидеть щелочку, когда она была размером всего с пальмового червя, лишь быстроногому ягуару еще хватило бы быстроты, чтоб в два прыжка оказаться у цели, одному Манумбе еще хватило бы догадливости просунуть руку в открывшуюся дыру в заслонке, поскольку там должен скрываться белый паук, тот, который подпирает заслонку изнутри.
Но ловок оказался паук. Извернулся и убежал. Главный воин потянул руку обратно и, задев за край открытой дыры, увидел, что шатается заслонка: подействовали их удары. Он вцепился в край той дыры пальцами и рванул затычку белых пауков что есть мочи на себя. Хвала Великому Пьйонге, слава Нанге! Сломана паучья заграда! Главный воин поймал на себе восхищенные взгляды своих людей. Да, да, не зря его выбрали Главным воином.
Они вошли. Вот как выглядит пещера белых пауков! Темно, воняет, как изо рта старого Хвамбимбы, грязно, как в хижине Уединения. А вот и сами пауки!
Главный воин не поторопился приказать убить их немедля. Пьйонге — мужу Нанги может не понравиться, если убьют невиновных. Главный воин знает: в пещерах живет помногу пауков. Может, кто-то и ни при чем. Виновные сами себя выдадут: будут мешать им добраться до воплощения Пьйонги — мужа Нанги. Тогда и умрут. В мучениях.
А приказал Главный воин искать путь в верхнюю пещеру. Зеленый светильник Нанги указал наверх. Главный воин знает: белые пауки строят в одном месте по несколько пещер одна над другой. Его воины стали осматривать все вокруг. Пауки ведут себя пока спокойно. Кричат что-то друг другу на своем языке, похожем на вопли недобитых попугаев, да и только.
Всесильный Пьйонга! Несравненная Нанга! Он, он, Главный воин, нашел путь в верхнюю пещеру! Еще совсем немного, и воплощение Пьйонги — мужа Нанги будет у них в руках. Главный воин закричал от радости и оглянулся.
А-а, мерзкие пауки выдали себя, увидев, что ход наверх обнаружен. Паук схватил его воина, бросил на землю, собирается добить. Не выйдет! Он умрет сам!
Главный воин метнул копье, вошедшее точно между лопаток белого паука.
Глава шестнадцатая
— Бей чернопузых! — взревел Кривое Рыло и, выхватив кинжал, бросился к ближайшему от него дикарю. Безумный, рвущий перепонки крик исторгал корчащийся на полу Помойный Рот. Его позвоночник выгибало дугой. Руки и ноги трясло, они выбивали о доски частую, сумасшедшую дробь. Кожа чернела и лопалась. Изо рта вывалился язык. Крик перешел в хрип.
Над умирающим развернулось побоище. Мелькали ножи и кинжалы воров, отравленные наконечники копий дикарей пытались дотянуться до кожи врага…
* * *
Так и есть. Белые пауки выпустили жала. Его воинам придется нелегко. Он, Главный воин, сейчас не сможет прийти на помощь. Ему надо искать воплощение Пьйонги — мужа Нанги. Не дать хитрым паукам унести его из пещеры. Главному воину надо наверх. Он остался без боевой палки, но и безоружным он всегда всех побеждал. Пьйонга — муж Нанги любит его и помогает.
* * *