— Но что будет, если победит другой? — прошептала Минолия, обращаясь к самой себе. Как и ее спутник, она не отрывала взгляда от залитой солнцем арены и не ждала от Веллаха ответа: ведь тот и сам не знал, что произойдет в таком случае.— Возможно ли, чтобы предсказание оказалось ложным?..

Веллах не слышал ее. И не услышал бы ничего, что б вокруг ни произошло. Все его внимание было устремлено на арену. Ведь от исхода поединка зависело существование не только горного монастыря, но и всего мира…

…Амин внезапно ослабил нажим левой руки — той, что сжимала щит,— и не ожидавший этого, зачарованный звучанием его голоса, Конан на миг потерял равновесие.

Туранцу этого оказалось достаточно: едва киммериец пошатнулся и непроизвольно сделал шажок вперед, чтобы удержать равновесие, как мощный удар под голень поверг его на песок.

Конан упал, перекатился на спину и продолжал катиться, пока, как он полагал, не оказался на безопасном расстоянии.

Ничуть не бывало: как только он попытался вскочить на ноги, в воздухе мелькнуло лезвие секиры непостижимым образом очутившегося рядом противника. Варвар взметнул над собой меч, и сталь вновь столкнулась со сталью.

Удары сыпались на северянина со всех сторон, он едва успевал отражать их — но в лежачем положении парировать выпады почти невозможно, а Амин не давал киммерийцу возможности подняться. К тому же киммериец упал к солнцу затылком, и десятки, сотни мельтешащих солнечных зайчиков на полированных пластинах вражеских доспехов мешали ему сосредоточиться на отражении атак. Вот перед глазами поплыли сине-белые круги, вот фигура противника превратилась в расплывчатую мозаику из ярких бликов, и он уже не понимал, не мог угадать, с какой стороны Амин нанесет последний, смертельный удар.

Трибуны взвыли в едином порыве; зрители понимали, что приближается момент развязки. Хашид на террасе издал яростный рык.

— Не сдаваться, проклятый варвар, не сдаваться! Ты должен победить!..— взревел он.

Видя, что его телохранитель вот-вот одержит победу, шах Джумаль разразился оглушительным хохотом.

 Глава девятая



Сознание киммерийца отпрыгнуло на много лет назад. «Это называется «мельница»,— донесся из глубины воспоминаний призрачный голос.— Понятия не имею, когда ее придумали, но факт, что о ней мало кто знает. Смотри: очень важно, чтобы лезвие твоего меча находилось с правой стороны клинка противника. Уловил? Потом вытягиваешь меч горизонтально, вот так, проворачиваешь его влево, дальше, дальше, и — оружие противника улетает из его руки. Главное — это быстрота. Понимаешь? Один палец всегда слабее четырех, поэтому проворот ты обязательно должен делать влево: большой палец противника не сможет удержать меч…»

«Мельница» — прием, которому научил Конана один бритунийский солдат, когда они оба томились в гиперборейском плену. Прием настолько сложный, насколько же и опасный: одно неверное движение или малейшая заминка грозит немедленной смертью тому, кто применяет его. Вот почему мало кто из даже очень опытных воинов владеет им, и он остается мало кому известен. Однако северянин за время плена и под руководством бритунийца в совершенстве изучил «мельницу», тренируясь на палках в перерывах между изнурительной работой в каменоломне.

С тех пор Конан еще ни разу не использовал его. Впрочем, мышцы варвара и без помощи разума помнили нужную последовательность движений… И теперь когда секира Амина, подобно змее из холодного огня\' обрушилась на него, меч, зажатый в правой руке, почти самостоятельно отбил удар и моментально скрестился с ней, оказавшись с правой стороны. Выпад, вращательное движение кистью,— сияющий полукруг стали клинка,— захват, и секира, выдернутая из ладони Амина сокрушительным рывком, отлетает на десять шагов в сторону!

— Светлейший господин,— раздался хриплый голос, перекрывающий рев толпы на трибунах и рев правителей на террасе,— прикажи остановить поединок! Чем бы он ни закончился, городу грозит опасность…

Сатрап повернул к Ай-Береку искаженное гневом лицо.

— Молчать! Ты мешаешь нам! После, после!..— И он снова обернулся к арене.

Не ожидавший такого поворота событий, Амин на миг растерялся, и Конан, вложив в это движение весь свой гнев, все свои силы и жажду жизни, пнул телохранителя обеими ногами в живот. Туранец отлетел в сторону и рухнул навзничь.

Увы, в пылу сражения Конан позабыл, что имеет дело с противником, вооруженным не прямым мечом, а секирой с лезвием в виде полумесяца. Поэтому, когда рывок выдернул смертоносное оружие из руки Амина, клинок киммерийца застрял в месте соединения этого «полумесяца» с рукоятью. Рукоять же, увлеченная инерцией, совершила молниеносный оборот в воздухе, и меч северянина тоже был вырван из его руки.

Оружие обоих поединщиков упало шагах в пяти от них.

Мгновенно вскочив на ноги, Конан увидел, что и Амин уже поднялся. Глаза туранца вновь вспыхнули нереальным оранжевым огнем; из его гортани донесся угрожающий воющий хрип, от которого похолодело в сердце Конана. «Это не человек,— внезапно понял он.— Это демон!»

Оба гладиатора понимали, что добраться до своего оружия без помех они не смогут.

Конан отбросил в сторону щит и показал туранцу пустые ладони. Амин, поколебавшись, также отшвырнул свой щит и гневно ударил закованным в сталь кулаком правой руки о ладонь левой.

Настал час рукопашной, и на осторожные, «прощупывающие» удары ни у одного, ни у второго уже не хватало терпения; одна лишь жажда выиграть схватку исключительно ценой жизни врага заполонила их мозг.

Кулак Амина выстрелил в голову Конана. Киммериец отклонился и пнул коленом в незащищенный живот противника. Туранец пошатнулся, однако устоял на ногах. Следующий незамедлительный удар локтем северянина пришелся по скуле Амина. Голова шахского телохранителя мотнулась, и он быстро отступил на шаг. Вихрем метнувшаяся нога в снабженным острием сапоге вонзилась Конану в бок; показалась кровь. Конан охнул, но удержал вертикальное положение, молниеносно перехватил голень врага, крутанул — и Амин рухнул на землю. Откатился в сторону, вскочил, согнул колени и принял защитную стойку.

Зрители неистовствовали. Никогда доселе им не приходилось видеть битву двух словно бы сошедших на землю богов.

— Умоляю остановить бой! — вновь, уже громче заговорил Ай-Берек, и голос его дрожал от ужаса.— Повелитель, ты не понимаешь…

— Вон с террасы! — заорал Хашид.— Еще слово, и я прикажу бросить тебя в подвал к тиграм!

— Бей! Бей! Бей! — с каждым судорожным выдохом вырывалось из горла побагровевшего от азарта шаха. Перепалки сатрапа и мага он даже не заметил — столь поглощен был Джумаль зрелищем.

Звуки ударов с арены доносились аж до самых верхних рядов трибун, перекрывая гул толпы.

Конан отразил скрещенными руками очередной удар металлическим кулаком, но сила этого удара была столь велика, что киммериец кубарем покатился по песку. Не дав ему возможности подняться, Амин прыгнул на спину северянина и схватил его за горло. Сжал, будто в стальных тисках, перекрывая доступ воздуха к молящим о вдохе натуженным легким. На затылок киммерийца капала кровь с разбитого лица противника. Он сумел извернуться и скрестил ноги на торсе туранца. Напрягся, выгнулся дугой, рывком перевернулся, подмяв Амина своим нешуточным весом. Вжал коленями вооруженные стальными перчатками руки телохранителя в песок. И принялся немилосердно, со всей силы, непроизвольно хэкая при каждом взмахе, лупить туранца по голове. Летела во все стороны кровь противника, смешанная со слюной.

Ай-Берек бессильно сжал кулаки. Он всегда исполнял все распоряжения своего повелителя, ни разу не нарушил его приказа… но кто же мог знать? Только что маг вспомнил о давнем, почти забытом предсказании. «Когда Черная Сила уничтожит себя самое, узрит взирающий черный свет. И приуготовится к Неминуемому». О том, что произойдет дальше, Ай-Берек боялся даже подумать.

Нет, поединок необходимо остановить — пусть и ценой жизни раба. Шлем Древних не должен пасть с головы своего хозяина. Временного хозяина. Волшебник поднял руки и зашептал заклинание, возвращающее Конана обратно в кокон магической паутины.

— Хашид, прекрати это! — закричал шах Джумаль.— Останови! Он же убьет его!

— Убьет?! — не отвлекаясь от происходящего на арене, в запале захохотал сатрап.— Убьет?! Убей, раб! Убей туранца!

Шах схватил Хашида за плечо и рывком повернул к себе, вплотную приблизив к нему налитое кровью лицо.

— Останови поединок, Хашид! — прорычал он.— Не то я сам убью тебя!

— Ни за что! — вырвался сатрап.— Или ты не желаешь признать, что проиграл? Моя победа, и смарагд мой! Прочь руки, туранская собака! Твой беспомощный слуга уже труп!

— Слуга? — задохнулся шах и выкрикнул в полную силу своих легких: — Это мой сын!

Итак, уговор был нарушен, и слово сказано.

* * *

Это был первый раз, когда Амин столкнулся с противником не только равным ему, но и в чем-то превосходящим. Он привык всегда побеждать — пусть с трудом, пусть ценой собственной крови, но — побеждать. Однако сейчас он понял, что может и проиграть. И не только проиграть, но и погибнуть от руки бешеного, неукротимого, никому не известного раба… и паника впервые за всю его жизнь закралась в сердце. Удары каменных кулаков обрушивались на лицо Амина со всех сторон, и он уже ничего не мог с этим поделать; голова его безвольно моталась из стороны в сторону, в ушах стоял оглушительный звон. Амин дернулся несколько раз, пытаясь вырваться из железной хватки киммерийца, но тот продолжал молотить его со скоростью и неутомимостью урагана. И тогда Амин сдался. Перестал сопротивляться. Приготовился к смерти. И тогда пробудились черные силы, что помогли зачатию шахского сына. — Вот оно! — не в силах сдержаться, крикнула Минолия, указывая рукой на арену.— Предсказание сбылось, Веллах! Древние возвращаются!.. В общем шуме на трибунах никто не услышал ее. Конан уже не думал ни о чем. Он превратился в бешеного зверя, цель которого одна: убить. И он бил, бил, бил, ощущая, как слабеет напряжение мышц подмятого под ним тела, как мотается, точно у тряпичной куклы, голова противника.

И лишь почувствовав, что Амин уже не сопротивляется, не реагирует на удары, Конан остановился. Посмотрел на распростертого под ним врага.

Глаза Амина были распахнуты, на белках сверкали прилипшие к ним песчинки. В широко открытом рту стояло черное озерцо крови. Из глубин исполинского тела туранца вдруг послышалось утробное урчание, розовым пузырем вспенилась кровь на губах, и все окончательно стихло.

Амин был мертв.

Конан сорвал с головы поверженного гладиатора Шлем, пошатываясь, встал на ноги, высоко поднял его над головой и издал оглушительный, прокатившийся над трибунами подобно раскату близкого грома победный рев, выгоняя из тела остатки боли, напряжения и ярости; рев, в котором слились воедино черная радость победы, гнев к своим мучителям, беспомощность перед колдовской паутиной. Вот сейчас на него вновь опустится беспросветная мгла, и он вновь погрузится в бездну беспамятства — до следующего боя…

Вокруг оглушительно ревело людское море. Зрители, вскочив со своих мест, вопили что-то, размахивали руками; проигравшие свои ставки выкрикивали в адрес Конана злобные проклятия, и ликующе горланили те, кто выиграл.

— Великолепный бой! — воскликнул Хашид, аплодируя.— Ве-ли-ко-леп-ный! Никогда не видел ничего подобного! Не так ли, мой друг? — Он повернулся к Джумалю, но тот не слышал ничего. Вцепившись в перила, ограждающие террасу, шах остекленевшими глазами смотрел на труп своего телохранителя; челюсть его отвисла. До сих пор он не мог поверить в то, что произошло. Ведь Амину не было равных ни на земле, ни в преддвериях Мира Демонов!..

Хашид отмахнулся от оцепеневшего гостя и обернулся к Ай-Береку.

— Давай, колдун, плети свою паутину. Пора нашей птичке обратно в клетку… Эй, что случилось?..

Лицо и губы Ай-Берека были серыми. Поглощенный боем Хашид не знал, что волшебник уже трижды пробовал опустить на раба магическую сеть… Тщетно.

Не обращая внимания на слова своего господина, колдун перевел взгляд на Джумаля.

— Ответь мне, великий шах. Твой телохранитель… Твой сын был… не совсем человек, да? — тихо, почти спокойно проговорил он, но в его голосе проскользнуло нечто такое, что заставило сердце Хашида беспричинно сжаться — будто его коснулись незримые ледяные пальцы.

— Да,— столь же тихо ответил шах, не отрывая взора от арены.— Да.

— Что тут происходит, Иштар забудь о вашем доме?! — рассердился Хашид.— Почему раб по-прежне-му на свободе?

— Боюсь, у нас появились крупные неприятности, мой господин.— Ай-Берек нервно кусал нижнюю губу.— Очень крупные.

Некоторые очевидцы потом рассказывали, как труп поверженного гиганта на миг окутался голубоватым маревом и из его тела выстрелил в небо узкий пучок черного света. Впрочем, они не сумели внятно объяснить, что это означает— «черный свет», и не могли даже с уверенностью утверждать, что все это им не почудилось, ибо после того, как гладиатор-победитель огласил арену воплем триумфа, события приняли вовсе уж неожиданный оборот.

 Глава десятая



Странной метаморфозы с телом Амина киммериец не видел — не до того было. Почему он все еще на воле, почему колдовская паутина до сих пор не окутала его своим черным коконом, варвар не знал, и не было времени разбираться в этом.

Едва сообразив, что у него появилась пусть ничтожная, но все же возможность спастись, киммериец стремительно огляделся. Единственный способ покинуть арену, окруженную высоченной, сложенной из необработанных каменных блоков стеной,— через зарешеченные выходы, из которых на песок выталкивают гладиаторов. Но решетки опущены, и за ними уже толпятся вооруженные охранники!

Нахлобучив трофейный Шлем на голову, Конан стремглав метнулся к ближайшей стене. Зазоры между блоками были совсем крошечными, но выбирать не приходилось; на ходу сунув меч за пояс, киммериец нашарил пальцами едва заметные щели и со всей возможной прытью полез вверх. По расположенным над ним трибунам прокатилась волна испуганных криков и зрители бросились врассыпную. Началась давка.

— Мой государь,— скороговоркой произнес Ай-Берек,— этого человека необходимо немедленно остановить. У нас нет времени на обсуждение, однако поверь мне. Душой и телом я служу тебе вот уже восемь лет и пока ни разу не дал повода усомниться в моей верности. Так выполни мою просьбу: незамедлительно убей этого раба. Заколи его, застрели, сожги, удуши… Что угодно, но он не должен выбраться за пределы арены.

Никогда еще сатрап не слышал от обычно исполнительного, молчаливого и послушного мага столь категоричных суждений… Однако Хашид ни за что бы не стал правителем города и не смог бы столь долго удержаться на этом посту, если б не умел слушать других — даже если эти другие в своих просьбах проявляют вопиющую настырность.

Властным жестом он подозвал слугу и отдал ему несколько коротких распоряжений. Слуга поспешно бросился исполнять их.

— Ну? — обернулся сатрап к Ай-Береку.— Может быть, сейчас ты расскажешь мне, что случилось и почему раб все еще не окутан твоим хваленым заклинанием?

Рывком перекинув тело через гребень стены, окружающей арену, Конан выпрямился.

Зрителями завладела паника: шутка ли — непобедимый гладиатор, свирепый зверь, чье призвание убивать себе подобных, вырвался на свободу и теперь находится совсем рядом с ними, добропорядочными гражданами Вагарана! Вне себя от страха перед кровожадным дикарем, публика сломя голову ринулись прочь с трибун. В проходах образовалась пробка; люди падали на ступени, бегущие за ними следом давили упавших; толпа напирала, к крикам ужаса примешивались стоны и хрипы погребенных под ногами спасающихся бегством зрителей.

Конан обращал внимание на людской водоворот только постольку, поскольку он возник на его пути. Дорога к выходу — вот что занимало мозг северянина. Но недавние зрители столь популярного представления в один миг превратились в стадо беспомощных, обезумевших от страха перед близостью волчьей стаи овец; все выходы оказались закупорены человеческими телами, и проникнуть наружу Конану не было никакой возможности.

На всякий случай — а вдруг получится? — Конан поднял над головой меч, издал по возможности устрашающий вопль и бросился в самую гущу толпы.

Он рассчитывал, что зрители, еще больше испугавшись неукротимого дикаря, бросятся врассыпную и, таким образом, откроют ему дорогу к выходу с трибун.

Однако он ошибся: его поступок вызвал лишь новый приступ ужаса у простых горожан. Те, что находились поблизости от северянина, попытались скоренько исчезнуть в толпе, но, спотыкаясь и падая, смогли отдалиться от киммерийца самое большее на десять шагов — столь плотной была толпа зрителей.

Размахивая мечом и выкрикивая проклятия, Конану буквально по головам удалось подняться лишь на восемь рядов вверх по трибуне, но потом колышущееся людское море превратилось в бушующую стихию, и он едва не потонул в ней.

Конечно, если б северянин пустил в ход свой меч, то, пожалуй, за пять-шесть ударов сердца он сумел бы расчистить себе путь к выходу… Но варвар не мог, не хотел и не умел убивать беззащитных обывателей. И поэтому ближайший выход с трибуны был для него неприступно закупорен людской массой.

Конан беспомощно оглянулся.

Решетки, только что закрывающие вход на арену, уже были подняты, и десяток воинов в кожаных доспехах выбежало на песок, а с противоположной стороны, со стороны выхода с трибуны, изрыгая ругательства в адрес неуклюжих, неповоротливых зрителей, сквозь толпу продирались пятеро охранников. Решение необходимо было принять мгновенно.

И Конан спрыгнул обратно на песок ненавистной арены.

Ближайший к Конану воин метнул сеть, но киммериец поймал ее на лезвие тут же выдернутого из-за пояса меча и резким движением рассек надвое. Не дав времени опомниться остальным, он, как вихрь, пронесся сквозь группу солдат, и четыре трупа присоединились к компании Амина, а клинок северянина окрасился багровым. Около выхода с арены никого не было; Конан метнулся туда.

Слишком поздно солдаты поняли, что именно замыслил неукротимый раб, и бросились следом; однако момент уже был упущен.

Варвар ворвался в узкий проход. Еще один охранник застыл около блока с медной крестовиной, при помощи которой поднимали и опускали решетку. Не успел он сообразить, что происходит, не успел открыть рот для крика, как могучим ударом рукоятью меча Конан отбросил его к противоположной стене, а едва тело потерявшего сознание воина коснулось земляного пола, он перерубил толстый канат блока, и перед самым носом преследователей с лязгом упала тяжелая решетка.

— Придется вам повозиться, ребята,— сказал киммериец и побежал по темному коридору, прочь от арены, навстречу неизвестному.

По обеим сторонам располагались каморки с дверями из толстых металлических прутьев — очевидно, в них своего выхода на арену дожидались другие обреченные на бой гладиаторы. Сейчас эти камеры пустовали.

Впрочем, не все: около одной Конан резко остановился, и женщина, стоящая у самой двери, резко отпрыгнула в глубь своей темницы.

— Клянусь Кремом, женщина-гладиатор! — пораженно воскликнул северянин.— Многое я повидал на своем веку, но такого…

Двумя ударами меча он сбил тяжелый кованый замок и распахнул камеру.

— Выходи, да побыстрее.

Он шагнул внутрь. Женщина глядела на него исподлобья. Несколько неглубоких ран на ее теле были неумело перевязаны какими-то тряпицами, уже пропитавшимися кровью; Конан понял, что она совсем недавно побывала на проклятой арене… и, судя по всему, ушла оттуда победительницей. Он хмыкнул. Воительница, подумать только!

— Ты знаешь, где выход отсюда? — спросил он и, поскольку женщина не шевелилась, добавил, протянув ей ладонь: — Эй, ты меня слышишь? Выход в какой стороне, я спрашиваю?

С быстротой молнии мелькнула тонкая, но сильная рука, и киммериец, зашипев от внезапной боли, непроизвольно отскочил назад. На запястье наливались кровью четыре глубокие царапины.

— Ах ты, сучка когтистая! — удивленно воскликнул он.— Царапается еще! Ну и сиди тут, дожидайся солдат — они скоро подойдут.

В самом деле, из глубины коридора раздался натужный скрип — общими усилиями преследователям удалось поднять решетку.

Больше не обращая внимания на бешеную девку, Конан выскочил из темницы и побежал дальше по коридору.

* * *

Петля поворота. Короткий отрезок прямой, озаренный вливающимся с улицы светом. Двое солдат торопливо выскакивают за оканчивающую коридор обитую И железом дверь, прикрывая ее за собой, но даже не пытаясь закрыть.

Стремительный бросок. Варвар рвет на себя массивную ручку в виде орлиной головы и выскакивает наружу. Ага, понятно, почему не стали запирать выход из коридора!

Задний двор с коновязью для лошадей, отсеченный от внешнего мира высокой стеной и предусмотрительно запертыми на засов воротами, был буквально запружен солдатами. Вероятно, здесь окончания представления поджидал отряд для сопровождения гладиаторов в казармы или для охраны какого-нибудь вельможи. А, ладно, какая разница, коли он нарвался именно на них, значит, и продираться придется именно через них. Причем, немедля — вот-вот сзади навалится еще одна стая шакалов.

Застывшего рядом с дверью варвара-гладиатора и ощетинившийся копьями и саблями полукруг разделяло пять шагов, которые воины могущественного сатрапа Хашида не решались пройти. Зато Конан не мог позволить себе такую роскошь, как выжидание.

В этом, имеющем скорее хозяйственное, нежели стратегическое значение, дворе, кроме лошадей и солдат нашли временное и постоянное пристанище разнообразные предметы, большие и не очень, используемые или постепенно превращающиеся в хлам. И среди них — громоздкая колесница с впечатляющими своей величиной колесами, предназначавшаяся, очевидно, для парадных выездов. Длинные оглобли ее лежали, уткнувшись в песок, совсем близко от распахнутой двери и, значит, от Конана.

И варвар шагнул не к принявшим боевые стойки воинам Хашида, а к оглоблям колесницы, одновременно затыкая меч за пояс.

Подхватив круглые жерди, уперев концы в грудь, Конан всей своей внушительной массой навалился на них. Колеса в человеческий рост величиной лишь покачнулись. Киммериец дернул оглобли на себя. И так не переставая: вперед — назад, вперед — назад… Опомнившиеся солдаты, взбадривая друг друга криками, бросились на взбунтовавшегося гладиатора. А в это время Конан добился своего — колеса описали полный круг, тяжелая повозка сдвинулась с места.

Вздувались жилы на ногах и на толкающих оглобли руках в стремлении как можно сильнее оттолкнуть тело, скорее и быстрее разогнать деревянную громадину. Рванувшиеся было к гладиатору солдаты налетели на массивные борта развернувшейся к ним колесницы. Кто-то, оглушенный, упал на землю, по кому-то проехало колесо, вдавливаясь в тело всей тяжестью того, что оно несло на себе, задние напирали на передних и сами оказывались сбиты теми, кто в испуге ринулся обратно — лишь бы подальше от тяжеленной повозки. Конан протаранил ряды преследователей и повернул свое необычное оружие к стене, чтобы вдоль нее, сметая все препятствия, подойти к воротам, открыть их и… Ну, что будет, то будет.

План бы удался, будь перед ним какой-нибудь сброд, а не солдаты регулярной армии, уж чему-чему, а возвращать самообладание и подавлять в себе смятение все-таки обученные. Растерявшись было от неожиданного поворота событий, охотники за гладиатором быстро сориентировались и, предоставляя свободный проезд колеснице, уже не мешая друг другу, бросились вдогонку силачу, дабы атаковать его незащищенную спину. Конан оглянулся — вот-вот погоня настигнет его. Он бросил оглобли. Проехав по инерции совсем немного вперед, колеса увязли в песке. Конан выхватил меч из-за пояса, обернулся к преследователям. Что ж, на мечах так на мечах. Хотя, впрочем… Киммериец воткнул свой двуручный в песок.

Вдоль стены, рядом с которой замер Конан, валялся всяческий мусор, стащенный туда, где он не так мешает до тех пор, пока кто-то не заметит безобразия и не отдаст распоряжение вывести все подчистую на свалку.

Могучий варвар ухватился за замеченную им и изменившую его намерения кузнечную наковальню — видимо, неподалеку располагалась и кузница — выпрямился, держа этот железный, убийственно тяжелый монолит на руках, чуть повернулся всем корпусом и вытолкнул свой ужасающий снаряд в набегающих вооруженных людей.

Треск от разлетающихся вдребезги щитов, хруст ломаемых костей, перезвон металла смешались с воплями ужаса и хрипом агонии. Раненые и перепуганные мешали своей панической суетней храбрым и рассвирепевшим. И надо всем этим прозвучал раскатистый, необузданно дикий, вбивающий страх в уши врагов боевой клич сынов Киммерии. Выдернув меч из песка, Конан вклинился в мешанину вагаранских солдат.

Варвару было настолько же легко знакомить вражеские тела с уже пролившей реки крови сталью, направляемой его безжалостной рукой, насколько воинам Хашида тяжело было справиться с обуявшим их ужасом перед диким зверем, вырвавшимся на свободу. И беспомощная толкотня лишь превращала солдат в удобные туши для разделки. Наконец, оставшиеся в живых после ураганного натиска разъяренного гладиатора бросились наутек, врассыпную, кто куда. Конан не стал гоняться за ними по двору, а, развернувшись, побежал к запертым воротам. У тех, кто осмелился встать на его пути, надеясь то ли на свою боевую подготовку, то ли на содействие местных богов, варвар выбивал жизнь одним, максимум двумя ударами меча.

У самых ворот его уже никто не ждал. Летит в сторону запирающий брус, створки расходятся в стороны. Город. Какая-то площадь, множество людей… Кром! Как он не подумал об этом! Коновязь, лошади! Ну, ради них можно и вернуться.

В оставленном было киммерийцем дворе, как раз у дверей, ведущих в помещения для содержания гладиаторов, происходило что-то странное. Взмывали и опускались сабли, падали на песок вагаранцы. Конан бежал к коновязи, не выпуская из виду непонятное столпотворение. И был на полпути к цели, когда понял, в чем дело. Мелькнули очертания женского тела, черные пряди, стянутые ремешком, хорайская сабля в изящной руке. «Поди же ты! — изумился киммериец.— Вырвалась, саблю отняла… Э, выходит, и моих преследователей она того… Ну дает! С кучей мужиков бьется, с солдатами, не с кем-нибудь… и до сих пор жива!»

Варвару пришлось ненадолго отвлечься от наблюдений за необычной женщиной и от своего стремительного продвижения к коновязи, чтобы разрубить двоих солдат, набравшихся храбрости броситься ему наперерез. После чего…

Не в первый раз он следовал не велению здравого смысла, а своему странному для обыкновенных людей представлению о чести. Согласно которому он сейчас не мог не поспешить на помощь женщине, хотя та единожды уже отказалась ее принять, а следы этого отказа не скоро сойдут с руки северянина.

— Ко мне лицом, сукины дети! — Физиономии обернувшихся на этот рык вагаранцев перекосило от злобы и страха.

Свирепый дикий зверь вернулся. И вновь его огромный безжалостный меч неуследимо мелькает в воздухе, обрушивается градом ударов, вспарывает кольчуги, разносит щиты в щепы, вбивает пытающиеся остановить его сабли в тела их обладателей. И опять привыкшие к безропотному подчинению, отвыкшие за праздной жизнью от смертельных схваток солдаты городского гарнизона не выдержали бешеного натиска одиночки и кинулись наутек.

Между Конаном и безымянной воительницей, с ног; до головы покрытой кровью, но живой, осталось на песке больше дюжины убитых и раненых вагаранцев. Опасная незнакомка вперила в своего непрошеного освободителя взгляд, полный злобы, губы кривились и дрожали, портя вполне смазливое личико. Ждать, что именно на сей раз выкинет сумасбродная гладиаторша, киммериец не собирался. Помог и помог, пускай теперь делает, что хочет: или вместе с ним к лошадям — и прочь отсюда, или хоть к черту в пасть. Северянин повернулся к женщине спиной и побежал к коновязи. На сей раз никто ему не препятствовал.

«Хорошо еще, что эти болваны без луков,— мимоходом подумал варвар.— Но вот в погоню лучников снарядят непременно».

Конан выхватил взглядом среди привязанных и предусмотрительно оседланных лошадей крупного гиперборейского жеребца. Отвязал, вскочил в седло и увидел, как рядом на быстроногую офирскую кобылу легко и уверенно, будто заправская кавалеристка, запрыгивает его неожиданная спутница. Вконец растерявшиеся солдаты даже не пытались помешать гладиаторам-беглецам покинуть двор через распахнутые ворота. Вагаранцы столпились вдоль забора на противоположной от коновязи стороне и обсуждали детали предстоящей погони.

Всадник и, чуть позади, всадница вырвались на прилегающую к арене площадь неизвестного им обоим Вагарана, пересекли ее неистовым галопом, заставляя горожан испуганно броситься в разные стороны, и свернули на первую попавшуюся улицу. Конан прикинул, что куда бы они ни направились, в конце концов непременно должны уткнуться в опоясывающий этот (как, впрочем, и любой другой) город стену. А направившись вдоль нее, они рано или поздно отыщут ворота. Днем ворота открыты, если, конечно, весть об их бегстве не достигла стражников, охраняющих вход-выход, и тогда они сумеют убраться из этой мышеловки под названием Вагаран. Ну а если достигла, то ворота заперты, и… И на месте разберемся, решил киммериец.

Узкая извилистая улица, по которой они неслись, оставляя позади себя завесу пыли, была почти пустынна. Редкие прохожие шарахались от них, жались к белым глиняным заборам, сплошной стеной идущим по обеим сторонам.

Конан нещадно нахлестывал жеребца. Его спутница не отставая держалась сзади. В ответвляющиеся уж совсем тесные переулки они не сворачивали — там пришлось бы перейти на шаг.

Поворот, еще поворот. Варвар резко осадил жеребца, заставив того взмыть на дыбы. Всаднице пришлось поступить так же. Улица обрывалась тупиком, утыкаясь в очередную белую стену.

— Назад! Сворачиваем в переулок! — закричал Конан и натянул повод. Женщина последовала его примеру. Впрочем, что тут еще придумаешь…

До переулка добраться им не удалось, они достигли лишь первого поворота и увидели, что из-за него накатывается волна сверкающих доспехами всадников.

«Погоня, проклятие! Шустро они!» Раздумывать больше было не о чем, приходилось вновь поворачивать. И вот они снова в тупике.

—Делай как я!

Конан замедлил аллюр жеребца, подвел его к самому низкому забору, остановился. Бросив поводья, встал на седло, оттолкнулся и прыгнул. Ухватившись руками за выступы глиняной ограды, подтянулся, закинул на гребень ноги и оказался наверху толстостенного забора.

— Давай, красотка! Кром тебя побери, чего ты ждешь?

Конан зазывающе махал рукой, показывая глупой бабе, что нужно сигать через ограду, пока не нагрянули лучники, а то и арбалетчики, которые вмиг расстреляют беглецов как куропаток. Но странная женщина медлила, гарцуя на лошади между стен их ловушки. Ладонь ее чересчур решительно сжимала эфес сабли, отведенной в сторону, словно она собиралась принять бой.

«А ведь с ней, с дуры, станется,— разозлился киммериец.— Вот ведь напасть на мою голову! Мало будто собственных забот. Кром, ну почему бабам дома не сидится?!»

Хуже всего было то, что Конан не мог бросить эту ненормальную, оставить ее одну против, разумеется, многочисленной и, конечно же, до зубов вооруженной солдатни. Неужели придется ввязываться в ненужный, почти без надежды на победу бой в глухом уличном тупичке?

Но, видимо, одна и, вероятно, последняя крупица здравого смысла все-таки сохранилась в головке, украшенной черными волосами. Воительница наконец решилась, опустила саблю, подъехала к ограде, на которой восседал мужчина с длинным мечом, положенным на колени, и, проделав все то же, что немногим раньше сделал Конан (а получилось у нее даже ловчее,— с удивлением отметил варвар), очутилась рядом на гребне широкой глиняной стены.

Они спрыгнули вниз, в густые кусты какого-то сада, подступающего вплотную к ограде. И вовремя: в тупик, где они бросили своих лошадей, влетел отряд ва-гаранских солдат, каждый из которых держал наизготовку арбалет, приготовившись нажать на спуск, едва покажутся беглецы.

Недавние гладиаторы продирались сквозь кусты, огибали деревья, перебирались через высокие ограды, перескакивали через невысокие, уходили в сторону от возникающих то там, то здесь домов и иных построек. Если и бросился кто за ними в погоню, то давно потерял след в лабиринте похожих друг на друга садов, домов, цветников, сараев, заборов…

Пора было подумать и о передышке. Дать, наконец, роздых рукам и ногам, осмотреть раны, собраться с мыслями и решить, как быть дальше. Вскоре Конан выбрал место, удобное во всех отношениях для них, желающих отдохнуть и не быть обнаруженными беглецов.

Киммериец опустился на траву крошечной полянки, скрытой от взглядов густыми кустами жасмина, отходящими полукругом от невысокой и вдобавок полуразрушенной каменной ограды. Сквозь просветы в сплетении ветвей и листьев хорошо просматривался добротный двухэтажный дом, стоящий на значительном удалении от найденного беглыми гладиаторами укрытия; любое движение возле него сразу будет замечено ими. За оградой простирался заросший, заброшенный сад, в котором, в два счета перескочив развалены стены, в случае чего можно укрыться.

Спутница северянина, не отставшая от него и не запыхавшаяся, несмотря на продолжительный стремительный бег, вылетев вслед за мужчиной на укромную полянку, замерла в нерешительности. Ее лоб прорезала задумчивая складка. Видимо, женщина мучилась вопросом: оставаться ли ей дальше с этим варваром или пришло время разойтись разными дорожками?

Тем временем Конан, сидя скрестив ноги на мягком зеленом ковре травы, положив меч перед собой, осматривал и ощупывал тело. «Ерунда, царапины, заживет»,— подвел он итог осмотру… Хотя будь на его месте обычный человек, не воин, или даже воин, но за плечами которого не громоздилось бы неисчислимое количество битв, схваток, потасовок, а с ними и всевозможных повреждений, или даже будь на его месте просто цивилизованный человек, не привыкший доверять своему телу самому заботиться о заживлении ран, уповающий на эликсиры, примочки и советы ученых лекарей — так вот этот другой человек пришел бы в сильное беспокойство за свои здоровье и жизнь, узрев на коже столько следов, оставленных туранским и вагаранским оружием.

Меж тем женщина сделала свой выбор: она устроилась на другом краю маленькой поляны. Села, подобрав под себя ноги, положив трофейную саблю рядом, так, чтобы в случае надобности не потерять ни мгновения и схватить ее.

Теперь Конан подверг осмотру меч и изучал его куда более тщательно, нежели порезы на коже. Лезвие требовало заточки — живого места нет, одни зазубрины и щербинки, за которые благодарить в первую очередь следовало того борова с арены. Хорошо б пройтись по режущей кромке вон тем, например, обломком каменной ограды, да получаемый при этом звук, если достигнет чьих-нибудь ушей, насторожит, чего доброго, разожжет любопытство. А вот звук голоса далеко не каждого встревожит — мало ли кто забрался в кусты и шепчется. Влюбленные, допустим. Улыбка непроизвольно растянула губы киммерийца: да уж, нечего сказать, здорово они смахивают на милующуюся парочку. Просто поговорить — и то вряд ли удастся. Эта дикая кошка небось выловлена в непроходимых лесах, где обитала вместе со своим малочисленным нелюдимым родом, говорящим на одному ему ведомом наречии и не подозревающем о том, что есть другие народы, другие языки… Конану конечно приходилось встречаться с племенами воинственных женщин — в Гиркании и в Черных Королевствах, но еще никогда доселе он не видел столь искусных наездниц… Хотя, с другой стороны, возразил он себе, может, она уже давно в плену, возят ее по аренам разных городов, научилась кой-чему.

— Впрочем, какое мне до этого дело. Наплевать, кто она и откуда.— Незаметно для самого себя Конан заговорил вслух. Негромко, но и не шепотом.— Лишь бы в самый неподходящий момент, если потащится за мной и дальше, не путалась под ногами. Глупости бы всякие не вытворяла.

«Женщина из непроходимых лесов» сидела все в той же позе. Глаза были прикрыты, оставались лишь узкие щелочки, сквозь которые она наблюдала за Конаном и за окружающим. Ну кошка, ни дать ни взять! Выражение ее лица не изменилось и тогда, когда Конан заговорил вслух.

— Жаль, тебе не объяснить, что я собираюсь делать дальше,— продолжал Конан, усмешливо взирая на товарища по оружию.— Впрочем, план простой. Надеюсь, и так сообразишь, что я делаю и зачем.

— А ты попробуй объяснить. Вдруг я пойму, грязный варвар.— Глаза той, что сидела напротив, широко раскрылись, уже не скрывая прячущийся в глубине гнев.

— Ого, да ты говорящая! — Изумление и радость прозвучали в возгласе Конана. Конечно, «грязный варвар» — не самое ласковое прозвище, достававшееся ему от женщин, но теперь есть хотя бы с кем словом перемолвиться в этом городе ублюдков.— У нас с тобой вроде одна цель — вырваться из кучи дерьма, в которой живут одни недоноски и бормочущие заклинания выродки. Значит, предстоит еще побегать вместе. Меня зовут Конан из Киммерии.

— Тебе не повезло, Конан. Ты родился одним из тех презренных, самодовольных, напыщенных, глупых, свиноподобных созданий, что именуют себя мужчинами и которые недостойны называться людьми. И мое имя тебе не узнать и под пытками.— Голос воительницы можно было назвать сладкозвучным, если б его не портили напряженные нотки ярости.

— Какие пытки,— пожал плечами киммериец.— О чем ты, женщина? Однако, надо признать, твоя речь не походит на речь дикарки из Черных Королевств. В каких краях, скажи хотя бы, водятся такие веселые женщины? Я бы к вам в гости наведался…

Конана забавлял их разговор, поскольку заняться было больше нечем. Поэтому он легко сносил все оскорбления в адрес себя и себе подобных.

— Там, где боги расставили все по своим местам и где торжествует справедливость. Где самцам дозволяется делать не более того, что они заслуживают. Не более, чем родиться, вырасти, откормиться, оплодотворить и умереть…

— А, постой, постой. Уж не из того ли ты племени свирепых женщин, которых именуют амазонками? Много слухов о них ходит по миру…

Женщина-гладиатор вскочила, угрожающе сжимая эфес вагаранской сабли.

— Ты насмехаешься, грязный варвар! — Глаза ее разве что не извергали черные молнии.— Вставай! Сейчас ты на своей шкуре испытаешь нашу свирепость!

— Ничего не имею против,— спокойно сказал Конан.— Только давай для начала нашими клинками отблагодарим здешних обитателей за гостеприимство и выберемся из этого гнусного городишки. А уж после, если пожелаешь…

Черноглазая женщина шагнула к сидящему мужчине.

— Я желаю здесь и сейчас. И тебе не отвертеться, варвар. Или ты сам раскроишь себе череп, или будешь защищаться. А напоследок я скажу тебе, хоть и не надеюсь, что ты поймешь. Настоящие дикари — вы, населяющие так называемые цивилизованные земли, вы, установившие власть мужчин и почитающие за счастье свое прозябание в грязи, невежестве и разврате. Вы, обращающиеся с женщиной как с вещью, вы и есть подлинные, ничтожные дикари. Мы, пусть и живем вдали от городов и караванных путей, но, благодаря тому, что избавились от мужчин и их деспотизма, обрели настоящую свободу и пользуемся ею так, как пристало человеку. Ради совершенствования себя. Каждая из нас знает не менее дюжины языков, прочла столько книг, сколько ты в своей жизни и не видел, владеет своим телом и оружием, как никогда никакой мужчина не научится из-за своих лени и тупости…

Женщина продолжала говорить, и вместе со словами из нее выходил заряд ярости и раздражения, хорайский клинок опускался все ниже и ниже. Конан слушал внимательно, удивляясь, как складно и красиво получается у амазонки, прямо не хуже, чем у проповедников или у торговцев эликсирами бессмертия. Правда, слишком громок ее голос, но останови ее сейчас — опять примется размахивать саблей и требовать защищаться. А так — выговорится женщина и успокоится. Ведь пережила-то сколько… Ну а если не успокоится, то придется подсечь эти крепкие стройные ножки, уложить бедняжку на землю, придавить руку с кривой саблей, вырвать эту сабельку из ладошки, где ей, несмотря на все прослушанные Конаном рассуждения, не место, да связать голубушке запястья ее же ремешком, тем самым, что стягивает волосы, а лодыжки — поясом, что огибает ее узкую талию. Тогда она останется здесь, в этих кустах и как-нибудь выберется сама, коли уж такая непревзойденная воительница. А он дальше отправится один, что привычнее, удобнее и спокойнее.

— …и уж точно, что ни одна из женщин не наденет такой безвкусный и неудобный шлем, какой ты напялил на свою тупую голову.

— Шлем? — включился в разговор Конан.— Какой еще шлем?

— Тот самый, что венчает твою башку размером с кулак младенца! — раздраженно ответила женщина.

Киммериец недоуменно поднял руки к макушке и — действительно! — нащупал посторонний предмет, холодный, металлический колпак, прикрывающий голову от затылка до переносицы, от одного виска до другого. С необъяснимым, странным нежеланием варвар стянул с себя бронзовый шлем и оглядел, будто видел в первый раз. Тонкая работа, ничего не скажешь,— мощный, предназначенный сдержать размашистый выпад мечом или топором гребень, прочные, украшенные гравировкой щитки, прикрывающие щеки, толстый, но изящный стержень, оберегающий нос и глаза от рубящего удара…

Откуда у Конана этот трофей?.. Впрочем, он помнил, как в пылу сражения с демоническим гладиатором сумел сорвать его с бездыханного тела и… и… а вот как шлем оказался на его голове, северянин понятия не имел. И вспомнить ему не дали.

* * *

— Тихо! Лечь! — Киммериец подкрепил свой яростный шепот резким движением руки, повелевая говорливой женщине опуститься на траву.

Варвар вслушивался в речь грозной амазонки, думал при этом о всякой всячине, но ни на миг не ослабевал внимания и замечал малейшие посторонние шумы и движения.

— Да садись ты, чтоб тебя! К нам гости.

Северянин показал рукой в сторону дома… И, сам того не заметив, вновь нахлобучил на голову злополучный шлем.

Прислушавшись и посмотрев сквозь просвет в кустах, женщина углядела то, что чуть раньше заметил ее спутник. От жилого строения отделилась и двигалась в их сторону человеческая фигура. Амазонка присела на корточки. Прячущиеся разглядывали идущего. Высокий и очень худой нескладный мужчина, одет небрежно и неопрятно, по лицу блуждает улыбка, в одной руке объемистый глиняный кувшин с узким горлышком, в другой — кружка. Уверенно движется к их укрытию.

— Я хотел дождаться на этой лежке темноты.— Шепот Конана так и рассчитан был, чтобы достичь ушей той, кому он предназначен, и не уйти дальше в сторону ни на палец.— А там я бы пробрался в дом и немного пошарил внутри. Благо, кой-какой опыт в этих делах имеется. Нашел бы что-нибудь поесть, попить, может, из одежки что. Нам не мешало бы вырядиться в местные тряпки, а то уж очень сильно выделяемся в этих доспехах. А теперь, как я посмотрю, на ловца и зверь бежит. Если этот с кувшином полезет в кусты, то скоро мы выясним, где у них что находится, где…

Киммериец умолк, приложил палец к губам, показывая возжелавшей вставить свое слово женщине, что пришло время полной немоты. Ибо незваный гость находился уже близко и курс не менял. Конан быстро оглядел толщу укрывающих их кустов и обнаружил в ветвях прогалину, которой, очевидно, пользовались те, кто стремился уединиться на полянке по каким-то своим делам. Человек с кувшином, если и полезет в кусты, то наверняка именно здесь. Северянин передвинулся так, чтобы не быть обнаруженным раньше времени. Если только человек полезет к ним…

Человек полез.

 Глава одиннадцатая



И тогда, Великий Магистр, мы со всей поспешностью вернулись назад, чтобы доложить тебе о том, что случилось на арене и свидетелями чего мы стали,— закончил свой рассказ Веллах — мужчина в наряде жреца Неизвестного, который присутствовал на трибунах арены во время боя великанов.

Вместе со своей спутницей Минолией он стоял в обширном подземном зале, формой своей напоминавшим чашу — стены вокруг круглого пола, украшенного мозаичными фигурами, плавно расширялись к потолку, скрытом в дымке курящихся благовоний. Оттуда, с невидимого потолка, свисали гигантские сталактиты, поблескивающие вкраплениями кварца, а навстречу им вздымались исполинские сталагмиты, подобно зубам циклопического чудовища.

Это лишь снаружи непосвященному зрителю полуразрушенный временем горный монастырь представлялся пусть и большим, пусть и зловещим, но в чем-то унылым и давно требующим ремонта строением; впрочем, непосвященный зритель никогда бы и не проник в его пределы — жрецы Неизвестного никого не допускали внутрь монастыря. А ведь глубоко под фундаментом скрывался совсем другой монастырь, огромный, неприступный, с лабиринтом коридоров, множеством внушительного размера залов, большими кельями и просторными нишами, отведенными специально для уединения и молитв. Кем и когда были прорублены в толще скал эти подземелья — неведомо, произошло это задолго до того, как в здешних местах поселились жрецы, а те появились тут без малого триста лет назад. И называли они себя членами Ордена Последнего Дня.

В центре зала, где стояли Веллах и Минолия, возвышался трон, вырубленный в теле сталагмита, у подножия которого мирно журчал небольшой фонтан. Но не вода наполняла жизнью этот фонтанчик, а вещество, напоминающее жидкий холодный огонь; его ярким, желтоватым переливчатым светом был озарен весь зал.

Некоторое время царила напряженная тишина, и лишь журчание волшебного источника нарушало ее. Наконец из скрытой тенью глубины трона выдвинулась фигура в белых одеждах членов Ордена. Капюшон, как и у посетителей, был откинут, ибо братьям незачем прятать свой облик друг от друга, и отблески жидкого огня снизу подсветили лицо жреца, придав тому весьма зловещий вид. Магистр заговорил, и голос его, спокойный, размеренный, с легкой хрипотцой, эхом разнесся под сводами зала:

— Вы уверены, что это был тот самый Шлем?

— Да, Великий Орландар,— не колеблясь ответил Веллах.— Никаких сомнений.

— И кроме того, мы оба отчетливо видели черный свет, о котором говорится в предсказании,— добавила Минолия.

— Так.— Магистр вновь погрузился в тень своего трона.— Расскажите мне еще раз о финале схватки.

— Когда первый великан упал, второй сел ему на грудь и принялся избивать кулаками. Никакой человек не вынес бы и одного столь сокрушительного удара, однако тот, что носил Шлем, пытался вырваться очень долго — не малое время он продержался под градом тумаков. Но потом затих и, судя по положению тела, умер. Тогда второй встал и сорвал с головы поверженного Шлем…

— Нет,— поправила Минолия.— Он сначала снял Шлем, а уж потом встал на ноги.

— Ну, не важно. Он снял Шлем, поднял его над головой и закричал. Клянусь Древними, Великий Магистр, никогда доселе мне не приходилось слышать столь дикого рева. Будто и не человек это вовсе кричит, а… а разъяренный зверь, что ли…

— Или, может быть, демон? — Лицо Орландара на миг вновь показалось из тени, и в глазах его мелькнула неприкрытая заинтересованность.

— Н-нет…— На мгновение задумался Веллах и твердо подтвердил: — Нет, Магистр. Все же это был крик человека. Могучего, неистового в гневе, раненного, но — человека.

— Ладно.— Орландар опять скрылся в полутьме и некоторое время молчал.

Его подданные понимали, что Магистр находится в смятении, но не знали, в чем причина тревоги,— ведь предсказание сбылось и наконец-таки оправдывается смысл многолетнего существования Ордена Последнего Дня: Древние возвращаются!

— Идите и пригласите в этот зал всех братьев и сестер,— приказал Великий Магистр, и голос его был как обычно спокоен.— Всех, даже тех, кто занят неотложной работой. Настал день, когда судьба нашего дела зависит от каждого из нас. В этот час никто не должен остаться в стороне. Идите же.

* * *

Личный маг Хашида Ай-Берек стремглав взлетел по винтовой лестнице, ведущей на самую вершину башни, что венчала здание дворца сатрапа. Ему было известно, что медлить невозможно, и известно, что он уже опоздал. Никто и ничто не сможет остановить наступление Тьмы. Волшебник подскочил к книжным полкам, занимающим всю северную стену его жилища, глаза пробежались по названиям на корешках и остановились на одном: «Андориманта».

Библиотека любого уважающего себя колдуна ломится от книг, свитков, манускриптов и даже глиняных табличек, содержащих в себе всевозможные пророчества — ложные и правдивые, туманные и предельно ясные, короткие и занимающие целые тома. Среди всех этих предсказаний наибольший интерес у магов любой масти вызывает фолиант «Андориманта», составленный из прорицаний шаманов племени Огу-Ра, обитающего где-то у подножия далеких Рабирийских гор. Эти прорицания, непонятные, невразумительные, двусмысленные, тем не менее, славятся одним: они имеют неприятную особенность сбываться — рано или поздно.

Метод получения пророчества был чрезвычайно простым, но несколько трудоемким. В каждый праздник новолуния шаман выбирает из племени жертву, которую опаивают наркотиками, а затем умерщвляют. Как известно, в момент смерти перед человеком открывается и Прошлое, и Будущее.

С помощью заклинаний и особых трав шаману удается некоторое время удержать несчастного на зыбкой грани между жизнью и небытием, и тогда жертва рассказывает обо всем, что видит. К несчастью, рассказы эти всегда невнятны, зачастую нечленораздельны и полны недомолвок; бывает, «пророк» не может толком объяснить открывающиеся его взору картины, случается, что он покидает наш мир прежде, чем закончит свой рассказ.

Маги по-разному толкуют эти странные предсказания, а некоторые и вовсе ставят их в тупик. (Как, скажите на милость, трактовать такое, например, прорицание: «Там, где восходит солнце, вырос гриб-домовик, свет которого выжег внутренности у людей и уничтожил целый город под названием Гиродзим»?)

Ни один человек не в силах выучить все эти пророчества, которых насчитывается более четырех с половиной тысяч, но одно особенно запомнилось Ай-Береку, поскольку касалось предстоящих событий не где-нибудь, а именно в Вагаране — городе, где он жил.

«…И отверзнутся Врата, кои вширь до пределов земных, вглубь до черных кипящих камней и еще глубже…»

* * *

Едва последний брат покинул зал, Великий Магистр Орландар сошел со своего трона и в волнении зашагал от стены к стене. Спокойствия его как ни бывало. Когда рядом никого нет, он может позволить себе быть самим собой. Тревога переполняла его сердце.

Двести пятьдесят лет кряду Орден Последнего Дня, обосновавшись в Вагаране, ждал прихода этого часа. Ждал терпеливо; ждал, свято веря, что он наступит. В свое время основатели Ордена, верно истолковав туманное пророчество Огу-Ра, начали долгую подготовку к возвращению Древних. Возносились к вершинам славы и рушились империи, сгорали в горниле войн города, вымирали и рождались народы, менялись Магистры, умирали от старости братья, и на смену им приходили новые, а Орден жил и нес сквозь годы свое тайное предназначение.

«Когда Черная Сила уничтожит себя самое…»

Он не совсем понимал, что это означает, но знал: тогда откроются Врата между временами, и вернется давно вымершая раса Древних. В мир вернется мудрый, добрый, справедливый народ и восстановит свое владычество на земле, свергнет правление жалких, тупых людишек, которые и явились причиной их исчезновения.

А предводителем вернувшихся должен стать тот, кто носит на голове Шлем, управляющий Войском Древних. Без этого шлема представители старой расы могут превратиться в банду убийц,— ибо они яро ненавидят весь род людской,— столь же непобедимую, сколь неорганизованную, разрозненную и неподконтрольную. И вот что-то пошло не так.

Орландар остановился и задумчиво посмотрел на фонтан жидкого огня.

Быть может, гладиатор, что сорвал Шлем с головы побежденного противника, и является будущим полководцем Армии Древних?.. Нет. Со слов этой девчонки, Минолии, явственно выходит, что получеловек-полудемон, тот, кто проиграл битву, и должен был стать тем самым полководцем, о котором говорится в пророчестве. Так кто он такой, варвар, что сумел справиться с отпрыском Темных Сил? И что же теперь будет? Врата Времени открываются, и некому возглавить войско из прошлого…

Великий Магистр возобновил свое движение — восемь шагов до одной стены, поворот, восемь обратно, поворот, восемь шагов назад.

Лишь горстке посвященных было известно, как выглядит оборотная сторона медали, о том, какая именно сила может выйти на поверхность земли после прихода Древних. Большинство братьев жило в уверенности, что возвращение старых правителей означает лишь возвращение старого мира — мира, который был безжалостно уничтожен недавно рожденной, но быстро набравшей силу цивилизацией людей. Простые члены Ордена полагали, что с восстановлением царства Древней Расы восторжествует справедливость — и только… И лишь избранные знали, что за возвращением Древних неизменно последует установление на Земле владычества Черных Сил. Ибо, если один человек, находящийся во власти этих сил (рожден ли он от демона или по какой-то причине оказался в оковах черного заклинания — неважно), убьет другого человека, также являющегося пленником черного колдовства, то влияние потустороннего мира на обоих взаимно уничтожится… зато на границе, отделяющей наш мир от обители Зла, появится брешь, и создания, которых мы можем узреть лишь в кошмарных снах, хлынут в Реальность…

Великий Магистр Орландар был последним из таких избранных. Все братья в Ордене уверены, что служат делу возвращения господства Древних в изначально принадлежащем им мире; и только Орландар знал, что открыть Старой Расе вход на Землю — это еще полдела: необходимо также не допустить вторжение Черных Сил, что тут же хлынут в образовавшуюся щель меж временами. И только с помощью Шлема, того самого Шлема, который будет венчать голову главнокомандующего Армии Древних, можно закрыть Врата, остановить демонов на пороге Земли, ввергуть их воинство обратно в бездну.

И вот — что-то пошло не так.

Тот, кто должен был возглавить Войско Древних, мертв, тот, чья смерть должна была открыть Врата, выжил… да еще и унес с собой Шлем.

Сейчас все сто двадцать три члена Ордена, кроме самого Орландара, переодевшись в обычные одежды, наводняют город и, используя особое заклинание, которое они выучили еще при обряде посвящения и текст которого повторяли, как молитву, еженощно, рыщут по улицам и закоулкам Вагарана в поисках злосчастного Шлема. Конечно, со временем пропажа будет найдена и доставлена в монастырь… но что произойдет за это время? Как поведут себя Древние, вновь обретшие на Земле плоть, разум и свободу, но лишенные командира? И, главное, что предпримут силы Мира Демонов, поняв, что один из гладиаторов, а именно их отпрыск, погиб и Врата все еще открыты?

Того, что кто-то из членов Ордена воспользуется Шлемом, Магистр не боялся: каждый в монастыре твердо верил — надев сей магический головной убор, после того как появятся Древние, он будет немедленно умерщвлен — столь губительной для простого смертного была сила Мрака, орудием и инструментом которой служил Шлем Древних…

Близилась полночь, время, когда мощь Тьмы и Зла возрастает неимоверно. И если до наступления полуночи Шлем не будет найден… Орландар даже боялся подумать о том, что тогда произойдет. 

 Глава двенадцатая



Затрещали сучки. Совсем рядом раздалось бормотание. Показались кувшин и кружка, следом — уки, раздвигающие кусты. Из зелени выплыла голова, украшенная поношенным тюрбаном.

Человек сообразил, что что-то случилось, уже лежа распластавшись на земле, а ведь до этого ему зажали рот, вырвали из рук кувшин, перекувырнули в воздухе и аккуратно уложили на траву, придавив грудь коленом и приставив к горлу клинок — но все произошло столь стремительно, что незнакомец и понять ничего не успел.

— Жить хочешь, приятель? Тогда будь тихим и послушным,— пророкотал сверху мужской голос.

Лишившийся кувшина человек тряхнул головой, тем самым приводя мысли в движение, вгляделся в обладателя голоса и непроизвольно заскулил — громко, печально и безутешно.

— Ни звука, приятель. Последнее предупреждение.

Пальцы, в которых чувствовалась пугающая сила, сдавили кадык поверженного незнакомца. Из его глаз хлынули слезы, рыдания сотрясали грудь.

— У него вино в кувшине,— сообщила амазонка, понюхав содержимое глиняного сосуда.— Дай ему выпить, пусть успокоится.

Успокоение пришло только после второй кружки и десятка пощечин. Дыхание выровнялось, водопад слез иссяк, зубы перестали выбивать дробь о глиняный край кружки — пленник очухался.

— Приятель, я не буду с тобой возиться, как с капризной девчонкой. Тебя прирезать следует, как и всех жителей этого вонючего городишки. Но ты можешь попытаться и заслужить жизнь. Ты кто такой?

— Фагнир я. Приказчик знаменитого купца Махара. Вот его дом.— Незнакомец смотрел на Конана снизу вверх заблестевшими глазками, которые покидал страх. На щеках его заиграл румянец.— А ты, что ли, тот самый гладиатор, о котором все уши прожужжали? По приметам подходишь. Сбежал, что ли?

— Нет,— ответил киммериец.— Отпустили за примерное поведение.— Он повернулся к женщине.— Осмелел. Вино, должно быть, славное.

— А как насчет еще кружечки? — спросил тот, от горла которого Конан только что убрал меч.

— Я ее тебе в глотку затолкаю, смрадная хорайская вошь, если будешь много болтать. Кто еще есть в доме?

Угроза гладиатора, сменившего насмешки на суровость, подействовала — к любителю вин из кувшинов вновь вернулся испуг. И он поспешил с ответом:

— Только женщины. Жены купца Махара. Две их у него. И дети. Пятеро. А может быть, шестеро. Нет, вроде пятеро. Салмон — раз, Кушанагир — два…

— Хватит детей. Где сам купец?

— На арене. На тебя пошел полюбоваться. Не вернулся. Почему-то. Ты здесь — его нет.

— Другие слуги, приказчики?

— Я, Фагнир, один за всех. Когда лавка закрыта. На женской половине живет старуха Ителия, прислуживает…

— Далеко отсюда до крепостной стены?

— Дальше не бывает. Центр города.

— Ага. Ну, вот как мы поступим, приятель.

Конан отстранился от разговорчивого приказчика отломал ветку от куста и очистил ее от листьев. Затем он ухватил Фагнира за одежду — чтобы, не тратя времени на просьбы и приказы, отнести его к разрушенной ограде, возле которой наблюдался небольшой песчаный пятачок. Киммериец вложил веточку в ладонь горожанина, указал пальцем на песок.

— Рисуй план города. Рассказывай, где и что тут у вас понастроено.

— С удовольствием,— сказал на все это Фагнир.— С огромным. Вот только (он ткнул себя двумя пальцами под подбородок) в горле сухо. Говорить тяжело.

Конан рассмеялся:

— Ладно, так и быть. Кружечку заслужил. Будешь стараться — получишь еще.

Амазонка сидела в той же позе, которую приняла, когда варвар приступил к допросу отловленного вагаранца: скрещенные ноги, на коленях сабля, на саблю возложены руки, глаза прикрыты. И то ли из-под опущенных век наблюдала, как раскрасневшийся приказчик вычерчивает веточкой на песке замысловатые линии, выставляет камушки и, размахивая над всем этим длинными тощими руками, взахлеб рассказывает об улицах, переулках, закоулках, тайных лазах, дворцах, площадях, стенах города Вагарана, который он, дескать, исходил вдоль и поперек, то ли дремала, давая отдых усталому телу, но по-кошачьи оставаясь настороже. А может быть, думала о чем-то своем, отрешась от происходящего — мысленно, например, переместившись туда, где женщины избавлением от мужчин обрели мир, покой и благополучие.

Конан слушал пленника с напряженным вниманием, останавливал, когда тот увлекался ненужными подробностями или порывался излагать байки и предания, расспрашивал о том, что его заинтересовало. Киммериец знал: время не тратится им впустую. Передвигаться по незнакомому городу, где тебя ищут и, вполне вероятно, поиски с наступлением сумерек не прекратят, гораздо проще, когда имеешь хоть какое-то представление о тех местах, по которым приходится плутать. Кто знает, какая-нибудь мелочь из тех, что выдал говорливый Фагнир, может ведь и жизнь спасти. А уж память-то варвара не подведет. Он дал себе команду запомнить все, что наговорил приказчик, зарисовал в голове начерченный на песке план — стало быть, в нужный момент нужный фактик обязательно появится из мозговой кладовки. И он этим фактом непременно воспользуется.

— Ясно, довольно,— прервал Конан вагаранца, когда смекнул, что тот уже ничего нового и полезного не скажет. Варвар вскочил на ноги.— Женская половина дома запирается снаружи?

— О да,— кивнул Фагнир.— На замок.

— Ключ у тебя есть?

— Нет. Но есть.

— Это еще как понимать? — удивился киммериец и успел подумать, что зря во время беседы об устройстве города уступил канючащему приказчику и разрешил пропустить еще пару кружечек.

— Хозяин мой, подозрительный, жадный купчишка Махар, не доверяет мне ключей от помещений. Но младший брат мой работает подмастерьем в кузнице, где изготовляют Махару замки. Он, добрая душа, сделал для меня по одному лишнему ключику на каждый замок.

— Пошли в дом, приятель. Покажешь, как живут вагаранские купцы. Полны ли у них погреба? Есть ли в бочках мое любимое вино? Вставай.

Приказчик Фагнир встал, однако только на колени.

— Бесподобнейший, сравнимый с богами великан! Пощади! В дом чужого приведу, дам пограбить,— убьет меня он, купец Махар, кровожадный и мстительный индюк!..

— Слушай, твои крики мне надоели,— сказал Конан тихим, но таким ледяным голосом, что у вагаранца сразу пропало всякое желание вопить дальше.— Еще раз возразишь мне — язык отрежу. А так — нос расквашу, пару синяков поставлю, привяжу в погребе к винной бочке и оставлю дожидаться купца. Расскажешь ему, как геройски сопротивлялся злобному варвару. Ну, а если купчишка твой еще застанет меня, тебе не перед кем будет оправдываться. Пошли!

— Вот спасибо, господин добрый гладиатор! Ах, какая голова! — затараторил приказчик, вставая и отряхиваясь.— А то, поверишь ли, мне приходится сюда, в кустики приходить, чтоб вина попить. Вдруг застанет подлый купец за этим делом в доме — не сносить мне головы. Очень, очень жестокий купец, мерзавец Махар. Ой, спасибо за бочку…

Киммериец вытолкал рассыпающегося в благодарностях Фагнира за кусты.

— Женщина, мы уходим. Желаешь — присоединяйся. Впереди нас не ждет легкая дорога. Нужно как следует отдохнуть. Поесть. Переодеться,— сказал Конан, перед тем как выбраться из укрытия.

Последовала ли амазонка его совету, он смотреть не стал. Не оглядываясь, быстрым шагом, торопя вагаранца, направился к дому. И через какое-то, весьма непродолжительное время, тяжко вздохнув, женщина поднялась и пошла следом за мужчинами.

Со своим новым знакомым Конан проверил, заперты ли выходящие на улицу ворота и калитка, навешен ли замок на дверь, ведущую в женскую и детскую половины дома, отсекая, таким образом, всяческие неожиданности с этой стороны. Навестили они и погреб, вернувшись оттуда с корзинками со снедью и кувшином лучшего, как уверял приказчик, из хранящегося у купчишки вин — белого кофийского десятилетней выдержки.

Зал для трапез и бесед окнами удобно выходил на уличные ворота и калитку — если и ждать опасных гостей, то именно с этой стороны.

— Здесь и дождемся темноты… Если дадут дождаться.— Конан обращался к амазонке, забравшейся на один из низеньких, заваленный атласными подушками диванчиков и даже сейчас не расставшейся со своей саблей. Корзинки с едой и кувшины были поставлены в центре комнаты на ковер, в котором ноги утопали по лодыжку. В свою очередь и пол, и стены зала «утопали» в коврах, как и все вокруг выделялось показной вычурной роскошью. Массивные, безвкусные золотые безделушки, на стенах — оружие, усыпанное драгоценными камнями и совершенно бесполезное как для нападения, так и для защиты, ковры, покрывала, подушки, обильно расшитые серебряными и золотыми тесьмами, кистями и перламутром.

— Что скажешь, Фагнир? Не смотри, не смотри на кувшин, как собака на кость. Бегом давай к своему колодцу, таскай воду. Надо смыть с себя дурную вагаранскую кровь.— Киммериец выбрал из груды серебряной, испещренной резьбой посуды два кубка, наполнил их вином. И, подавая один из них своей черноглазой спутнице, сказал:

— Утоли жажду, прекрасная пантера! Пожелаем себе поскорее оказаться за стенами мерзкого города, потом вернуться сюда с армией отборных псов войны и пить из этих кубков не вино, но уже вагаранскую кровь… Хотя нет: она будет кислой на вкус.

Амазонка молча взяла из мужских рук сосуд с вином и быстро, большими жадными глотками осушила его. Тем временем северянин выкладывал из корзин на ковер позаимствованные у запасливого купца яства.

— Я, кажется, начинаю любить этого Махара.— Конан отломил хлеб, положил на него огромный кусок козьего сыра.— Вино отменное, да и брюхо есть чем порадовать. Так, глядишь, я и не убью его, когда он вернется. Присоединяйся, о женщина, не открывающая своего имени! Один лишь Митра ведает, сколько у нас еще в запасе времени.

Но амазонка не присоединилась, не покинула диванные подушки. Зато в зал ворвался Фагнир:

— Готово, господин милосердный гладиатор! Купальная чаша полна!.. Кружечку я заслужил, а?

Конан замахал руками на влетевшего, показывая, чтобы тот не орал как оглашенный, прожевал, что было во рту, проглотил и только тогда смог выговорить:

— Проводишь госпожу гладиаторшу к купальне, тогда получишь. Госпожа ведь желает смыть с себя грязь вагаранских улиц, да?

Варвар глянул на хмурую амазонку, ожидая и на этот раз получит отрицательный ответ. Но нет — та неожиданно кивнула в знак согласия. Поднялась с дивана, прихватив с собой и саблю.

— Если кто нос свой сунет, убью,— сказала она, прежде чем отправиться за услужливо показывающим дорогу Фагниром к комнате, где совершаются в доме купца омовения.

— Очень надо,— пробурчал варвар, наполняя свой кубок вином.— Только этого мне сейчас и не хватает… Странный народ, эти женщины, а уж дикарки — так и подавно.