Здесь шла очередная разгульная ночь. Вопли, песнопения козлиными голосами, брань и стоны неслись из-за всех дверей; пьяные рожи таскались по коридору, держась за стенки; то и дело кто-нибудь с диким визгом вылетал из комнаты и валился на пол, суча ногами то ли в злобе, то ли в истерике.
Конан спокойно прошел до конца коридора, потом повернул в темный рукав, где оказался тупик. Небольшое оконце под самым потолком смотрело прямо в черноту небес — ни дерева, за ветвь которого можно было бы уцепиться, ни навеса, на который можно было бы встать, тут не наблюдалось. Наверное, придется ползти по отвесной стене... (Энарт рассказал, насколько запомнил, что окно в комнату Кармашана расположено на углу дома. Вот сейчас Конан как раз был на углу, только пока внутри, а не снаружи.)
Тратить время на раздумья он не стал, тем более что раздумывать, в общем, было не о чем. Вот окно, за ним — стена, а выше еще одно окно... Он ухватился за раму и, легко подбросив вверх свое массивное тело, втиснулся в проем...
— Хей, приятель, ты не заблудился?
Насмешливый голос, раздавшийся за спиной его вдруг, остановил его. Резко извернувшись, он спрыгнул вниз, одновременно выхватывая из ножен меч.
— Не торопись меня прирезать,— хрипло захохотал тот же голос.— Это я, Элерио. Не узнаешь?
Конан опустил клинок. Он не успел еще всмотреться в полумрак, как худые жилистые руки обхватили его плечи.
— Элерио? Прах и пепел! — взревел варвар, с силой хлопая могучей рукой своей по спине старинного приятеля.— Я тебя нынче весь день искал!
— Я давно не служу,— ответил Элерио грустно.— Собака Кармашан втянул меня в свои грязные дела, поселил в этом гадюшнике и... Да ладно, что я!.. Откуда ты тут взялся? Я иду по коридору, смотрю — что за парень? Вроде нет у нас никого такого роста и с такими плечами...
Конан солгал Лукреции лишь наполовину, сказав, что ищет в Мандхатту своего старинного приятеля из касты кшатриев. Он действительно думал найти его здесь и с его помощью отыскать след Кармашана. Вышло же совсем наоборот: весь день он потратил на то, чтоб отыскать след Элерио, и все без толку. Высокомерные кшатрии отвечали, что давно уж не видели его, а слуги лишь качали головами и вздыхали.
— Ты здесь живешь?
— Живу... Нергал меня побери... И Кармашана тоже...
Воистину эта встреча была устроена самим Митрой, коему надоели гнусные проделки Кармашана. Конан, чувствуя, как мрачное настроение его улетучивается, быстро поведал Элерио о цели своего визита в дом, потом так же быстро получил от него предложение помочь и еще быстрее проследовал за ним по тому же коридору на второй этаж; оттуда, по внутренней винтовой лестнице, на третий, затем через окно снова вниз, на второй, и наконец они очутились в маленькой темной комнате, пропитанной запахами дорогих благовоний.
— Смотри, Конан,— шепотом сказал Элерио, притягивая приятеля за рукав.— Это слуховое окно, о нем никто не знает... кроме меня.
— А ты откуда знаешь?
— Пять лет я охранял эту обезьяну... Он поверял мне все свои тайны и обещал золотые горы — потом, в далеком будущем, когда сам он станет могуществен и велик... Я глуп. Я уже тогда знал, что великим можно родиться и даже можно им стать, но если только в душе твоей есть для этого кое-что...— Элерио замолчал, обдумывая.— У Кармашана подлая и низменная сущность, потому-то я и называю себя глупцом. Только самый последний глупец мог поверить, что он станет великим...
— Я б потолковал с тобой о величии и прочем — о чем захочешь,— усмехаясь, сказал Конан,— но после. Сейчас мне надо увидеть его.
— Это неразумно.— Даже в темноте было ясно, что Элерио нахмурился.— Сначала тебе надо присесть у слухового окна и подслушать, о чем он поведет беседу со своими девицами. Ну и ведьмы, скажу тебе, Конан, ну и ведьмы... А болтает он с ними каждую ночь — наверняка услышишь что-нибудь полезное.
— Будь по-твоему,— после некоторого размышленья сказал киммериец.
Он и сам думал прежде осмотреться, а потом уж приниматься за дело, но перед тем хотел удалить из комнаты Элерио. Теперь же, когда тот так искренно стремился ему помочь, решил оставить все как есть. Пусть Элерио будет рядом. Он верный друг — Конан знал сие по тем славным денькам в Туране, где они вместе (и с Хавратом, и с Невидой Гуратти) служили наемниками...
В этот момент за стеной раздался треск, потом кудахтающий неприятный голос.
«Это он...» Конан скорее догадался по движению губ Элерио, чем услышал. Бесшумно подойдя к слуховому окну, он прислонился плечом к стене и так замер, внимая каждому слову, что доносилось из соседней комнаты.
* * *
— Закрой дверь, Лайна,— недовольно буркнул Кармашан, с шумом отодвигая кресло и усаживаясь,— И налей мне вина.
— Белого? — прожурчал незнакомый женский голос.
— Конечно, белого. Пфу, и куда запропастился этот мальчишка? Надо же, доказательства ему подавай. Как думаешь, Лайна, если я своей рукой напишу, что рубин мой, он поверит?
— Если еще скрепишь папирус большой печатью королевства Мандхатту, конечно, поверит. Он всему верит. Удивительно, до чего просто его обмануть.
Тихий стук в дверь возвестил о том, что явился кто-то еще.
— А-а, это ты, Лавиния! — Кармашан довольно засмеялся.— Нашла своего варвара?
— Нашла караван-сарай, где он остановился со своими уродами,— ответил резкий сварливый голос, в котором Конан с трудом и величайшим изумлением расслышал бархатистые нотки чудного голоса Лукреции. Ах, ведьма...— Но сейчас там нет никого из них.
— И где ж они?
— Я скажу тебе, Ли, только... Боюсь, что испорчу тебе настроение.
— Пфа! Что там еще?
— Бжатр рассказал мне...
— Какой такой Бжатр?
— Слуга из караван-сарая. Вечно подслушивает да выглядывает... Так вот он подслушал нынче очень интересный разговор. Девчонка, что назвала меня похотливой туземкой, нашла своего Энарта (Лайна, сестрица, ты клялась, что он никогда ее не вспомнит?) и приволокла его туда. Он все — все! — выложил Конану!
— Дурень...— задумчиво пробормотал Кармашан.— Ну да Нергал с ним совсем... Обойдусь и без охранения.
— Ли, ты все же вытащи рубин из дупла...— начала лже-Лукреция, но тут же была остановлена гневным воплем.
— Замолчи!
Бандит резко отодвинул кресло и забегал по комнате.
— Замолчи, неразумная! Помни истину: и стены имеют уши (если б только Кармашан знал, как он сейчас прав)! И вообще забудь про рубин! Его нет! Нет!
Он выдохся и снова рухнул в кресло. Воцарилось молчание, в коем ясно слышалось тяжелое дыхание бандита. Теперь киммериец имел немного времени поразмыслить. Итак, Лукреция, она же Лавиния, была в доме рыцаря Сервуса Нарота — с супругом, позже коварно убитым. Пока еще оставалось загадкой, кто именно — она или сам Кармашан, тогда называющий себя Леонардасом — перерезал горло несчастному Теренцо. Но Конан подозревал, что все-таки она. Недаром же делилась с ним участием в страшном преступлении и прямо называла себя убийцей. Хотя ей и солгать недолго... Но кто мог подумать, что прелестная аквилонка окажется столь хитроумна, расчетлива, изощренна? Душещипательные истории о безответной любви, о милом «Ли», оказавшемся бандитом Кармашаном, молящий взор и просьба о помощи; а в доме рыцаря — игра в любовь с жирным Теренцо, обморок у его трупа, фальшивое «признание» малышу Гвидо... Истинно лицедейка, истинно...
— Значит, рассчитывать на Энарта уже нельзя? — хмуро осведомился Кармашан.
— Вряд ли...— Это сказала Лайна.— Можно, конечно, притащить сюда его девчонку и попугать.
— Слишком много хлопот,— сморщился бандит.— Не хочу. Я сделаю кое-что другое...
— Что? — в один голос спросили его девицы.
— Когда взойдет солнце, я... Я скажу Лалу Богини Судеб свое желание. Нет смысла ждать — а чего, собственно, ждать? Жизнь прекрасна, и я жажду взять от нее все, да поскорей.
— О, Ли...— задушевно прохрипела Лавиния.— А я?
— О тебе я позабочусь,— небрежно бросил Кармашан.— Ну, и о тебе, Лайна, тоже... Подлей-ка мне еще белого...
— Ты же говорил, что не скажешь Лалу свое желание до тех пор, пока не закончишь все свои дела.— Кажется, Лайне не понравилась такая спешка.
— Все дела закончены. Теренцо, знавший мое второе имя, гуляет по Серым Равнинам; в Мандхатту окончательно установлен именно такой порядок, какой хотел я; вы, мои девочки, со мной — что мне еще надо? Одно только дело я не успел завершить... В том папирусе, что так торжественно вручила мне твоя тетка, Лавиния, было сказано, что остановит меня на пути моем дикий варвар из далекой Киммерии. Я пытался убить его на постоялом дворе, но он затравил меня и моих парней змеями, потом с твоей помощью, Лайна, мы сбросили на него камелит, но проклятый бродяга и тут спас его! Наконец я напал на него прошлой ночью... Он силен, силен как лев... Если бы Лавиния не разбила голову той девчонке, он наверняка отправил бы меня веселиться дальше — к Теренцо и многим прочим, то бишь на Серые Равнины... Да, сие дело мною не завершено... Что ж... Что ж...— Кармашан вздохнул и с мгновение помолчал.— Что ж, я завершу его сейчас.
Сразу вслед за тем сильный удар потряс стену, у коей стоял Конан. Миг — и обломки полетели ему под ноги, а в образовавшемся проеме возник длинный тощий парень с темными волосами и светлыми яростными глазами.
— Ну, варвар? Поговорим?
Глава одиннадцатая.
ЧУДЕСА ЛЮБВИ
Она повела его наверх, в свою комнату, и там долго смотрела в его добрые, уже поблекшие глаза, видя в них свое отражение и с грустным удивлением находя, что сама становится как будто моложе.
— Массимо,— сказала она, не обращаясь к нему, но просто желая услышать это имя.
— Ты красивая,— улыбнулся он.— И по-прежнему молодая. Знаешь, я ведь так и не нашел твоего Лала. Странная штука! Сколько раз мне казалось, что он почти в моих руках, и — снова неудача...
— Ничего.— Маринелла тоже улыбнулась, хотя тяжесть на сердце становилась невыносимой.— Теперь уже все равно... Я увидела тебя, и могу уходить в вечность — я свободна...
— Но я не хочу! — воскликнул он, отбирая от нее свои руки.— Я не хочу, чтоб ты уходила! Я всю жизнь ждал нашей встречи, я хотел, чтоб ничто не омрачило ее, а ты говоришь об уходе...
Маринелла не ответила. Взгляд ее неотрывно следил за Массимо, а сердце наливалось расплавленным железом и медленно опускалось вниз. Она ждала чуда. Она твердо знала, что если хотеть его так, как хочет она, чудо непременно произойдет. Не потому, что рождена была богиней, но потому, что любила...
— Что ты так смотришь на меня? — тихо спросил Массимо, улавливая в этом взгляде нечто кроме любви.
Маринелла молча покачала головой. Чудо начиналось. Она уже ощущала его приближение, угадывала его по дрожи в сердце, по слабости в ногах и руках...
Вечная Дева пристально вглядывалась в светлеющие глаза Массимо, в его густеющие волосы, в лицо, кожа на коем медленно разглаживалась, в руки, из пор коих исчезала въевшаяся дорожная пыль, и изо всех сил пыталась сдержать счастливую улыбку. Вот оно, чудо! Массимо молодеет! Пока он не понял этого и смотрит на нее удивленно, но вот сейчас, сейчас проследит за ее взглядом...
Он проследил.
— Что это, Маринелла? — подымая на нее изумленные глаза, спросил он.— Моя кожа стала гладкой и чистой... Я...
— Только на одну ночь. Только на одну ночь, мой Массимо,— ответила Вечная Дева, все-таки улыбаясь — так радостно, как не улыбалась прежде никогда.— И в эту ночь ты станешь моим.
О, как порою боялась она, погружаясь в мечты о нем, Заметить гримасу разочарования на его прекрасном Добром лице в тот момент, когда он услышит про одну только ночь! Как смела она думать так о нем — о нем!
Он улыбнулся ей в ответ так светло и радостно, что горячая волна не испытанного ранее счастья накатила на нее, обожгла сердце, кое тут же забилось в груди мощно и свободно. Еще миг, и перед ней сидел не утомленный дальней дорогой старец, но тот самый двадцатилетний юноша, с которым познакомилась она много лет тому назад в Аргосе, на постоялом дворе. Маринелла не сомневалась более ни в чем. Какая, в сущности, разница, человек она или нет, если в душе ее живут самые обыкновенные, самые настоящие человеческие чувства! Она любит, и она любима — что еще нужно для счастья? Да ничего.
Видно, точно так думал и юный Массимо. Легко поднявшись, он протянул ей руку, с прекрасной улыбкою наклонился к ее губам... Нет, Вечная Дева ошиблась... Для счастья нужен еще такой поцелуй и, если можно, еще один... И еще...
Она отпрянула от него — всего на миг, чтоб потушить свечу — и сразу прильнула снова к широкой груди мужчины, единственного в мире... Всего одна ночь? Пусть.
Массимо заглянул ей в глаза, где блестели маленькие диски луны, что заглядывала к ним через небольшое оконце, потом теплыми губами тронул ее маленькое ушко.
— Всего одна ночь? — прошептал он, обнимая ее еще крепче.— Пусть!
* * *
На вид Кармашан казался гораздо моложе, нежели Конан себе представлял по многочисленным рассказам, кои довелось ему услышать. Кожа его была гладкой, белки светлых глаз чистыми, а зубы ровными и белыми. Он смотрел на варвара в упор и гадко ржал.
— Поговорим! — рыкнул Конан в ответ, выхватывая верный свой меч.
Но драки не получилось. В одно короткое мгновение, равное всего лишь взмаху ресниц, пол под его ногами разошелся, и он рухнул в черную сырую бездну, сопровождаемый омерзительными звуками хохота, похожего на лай истеричного пса.
Он еще летел вниз, когда дыра над ним захлопнулась; каменная плита отделила его от всего мира, но она же подарила ему тишину — то единственное, о чем желал он в этот момент, ибо душа разрывалась от злобы и ненависти. По-кошачьи извернувшись, Конан приземлился на все четыре конечности, тут же вскочил на ноги и выставил во мрак острие меча.
В полной тишине он слышал только свое собственное дыхание, тяжелое, прерывистое. Если б ярость могла рождать настоящий огонь, то Конан наверняка выдыхал бы сейчас языки пламени. Он попался! Попался, как неоперившийся юнец, лишь накануне впервые взявший в руки оружие. Он не хотел думать, что Элерио его предал, однако все сходилось на этом. Именно он, его старинный приятель, привел его в ту комнату, именно он уговорил не вступать в бой с бандитом, а прежде подслушать его разговор с девицами. И где он сейчас? Киммериец отлично помнил, что он стоял за его спиной и тоже вслушивался в слова, доносящиеся из соседней комнаты.
И все же, несмотря на ярость и унизительную беспомощность, Конану стало стыдно. Он не должен был думать так об Элерио. Да, тот служил у Кармашана, но мало ли что бывает в этом странном мире!
Сев на земляной пол, варвар углубился в размышления о нынешнем своем положении. Он в плену; что намеревается делать с ним бандит — верно, известно одному лишь Нергалу, его вонючему папаше; зато совершенно ясно, что он намеревается делать с Лалом Богини Судеб — заказать некую мерзость, которая, несомненно, принесет целый сонм несчастий и Мандхатту, и, может быть, всей Вендии. Когда произойдет богопротивное действо сие? Утром. Нельзя медлить. Надо что-то делать. Конан встал и начал исследовать стены, руками шаря по ним в поисках хоть какого-нибудь отверстия, в каковое можно будет сунуть клинок и расшатать камни. Сплошную ровную поверхность ощущали его ладони и снизу, и сверху, и посередине... Тогда он принялся осматривать пол — тоже ничего. Глаза, быстро привыкшие к темноте, обратились к потолку, но и тот был гладок, а если и имелся в нем люк, так его не было видно. Истина, открывшаяся варвару сейчас, оказалась весьма неприятной и раздражающей: Кармашан поймал его в каменный мешок.
Вновь усевшись на пол, Конан начал перебирать в Уме различные способы спасения — сначала себя самого, а затем и Лала Богини Судеб. Голова его, однако была совершенно пуста. Похоже, Сервусу Нароту долго придется ждать свое сокровище... Киммериец невесело усмехнулся. Ему становилось понятно, что хочет сделать с ним Кармашан — ничего особенного, просто уморить в этом каменном мешке. Он уже чувствовал, что ему не хватает воздуха, а что будет дальше, легко представить.
А жаль, если не удастся напоследок хотя бы плюнуть в хохочущую рожу ублюдка... Конан насторожился. В абсолютной тишине он расслышал вдруг посторонний звук. Кажется, где-то в углу скреблась мышь... Что ж, если тут нашелся лаз для мыши, то найдется и для человека!
Он вскочил, вслушиваясь и одновременно вглядываясь во мрак, стараясь определить, откуда доносится шорох, и тут совсем рядом, за спиной его, раздался голос...
— Ко-о-онан! Конан!
Киммериец резко развернулся. Всякий миг ожидая подвоха, подошел к стене, коснулся ее пальцами и — она отъехала от него на два шага, открыв темный как пасть Нергала проем, из которого на Конана пахнуло затхлостью и гнилью. В следующий момент в проеме показалась встрепанная голова Элерио.
— Что ж ты стоишь как истукан? — сердито сказал он.— Лезь сюда, и поживее!
Конан хмыкнул, сунул в ножны меч и нырнул вслед за другом в дыру. Он услышал, как стена за его спиной со скрипом возвращается на место, разделяя мрак надвое: из одного варвар только что ушел, а в другой только что вошел. Признаться, здешний мрак был ему гораздо приятнее, ибо не был замкнут в четырех стенах. К тому же впереди шел Элерио, и пусть он каждое мгновение изрыгал страшное ругательство, для Конана сейчас не существовало звуков приятнее.
Широкий темный коридор все не кончался. Вот он повернул направо, еще раз направо, потом налево, потом вдруг превратился в нору с земляными стенками, где приходилось идти, согнувшись в три погибели, потом снова выровнялся и расширился. Когда вдали мелькнуло светлое пятно, Элерио прибавил шаг.
— Откуда свет? — прервал Конан поток нескончаемых ругательств.
— Утро,— лаконично ответил друг.
Варвар вздрогнул. В этот миг он готов был получить клинок в печень, только бы не слышать этого слова. Уже утро... Может быть, Кармашан уже достал Дал Богини Судеб и начал вещать свое ублюдочное желание? Сплюнув в досаде на свою беспечность, позволившую бандиту избавиться от него на целую ночь, Конан оттолкнул Элерио и пошел впереди сам, рассекая мрак могучим торсом и попирая чавкающую грязь мощными ногами. Свет был совсем близко.
Спустя короткое время оба уже выбирались из подземного хода.
Первое, что киммериец увидел, очутившись на земле, привело его в бессильную ярость. Славная троица — Трилле, Клеменсина и Энарт — стояла под раскидистым каштаном и ласково ему улыбалась.
— Прах и пепел!..— прогремел Конан.— Убирайтесь прочь!
— Погоди, брат.— Опять голос Повелителя Змей звучал таинственно.— А ну-ка, посмотри сюда...
С видом заправского фокусника он сунул руку в мешок и достал оттуда... Синие глаза варвара за мгновение трижды поменяли свой цвет, а сердце за то же мгновение успело остановиться и вновь застучать так бешено, что Конану пришлось прижать к груди ладонь, дабы хоть чуть успокоить его. Ничего удивительного: на ладони Трилле покоился целый и невредимый Лал Богини Судеб.
— Откуда?..— выдохнул киммериец, заворожено глядя на камень.
— Ха! — Миг торжества прошел, и бродяга, сунув сокровище в руку друга, затараторил, стремясь скорее рассказать ему о своем подвиге.— Мы стояли у ворот. Тут прибежал Элерио и сообщил, что Кармашан бросил тебя в подвал, а сам...
— Э-э...— прервал его Элерио.— Не сердись, Конан, я им открыл твою тайну о Лале... Но что оставалось делать? Ведь они — твои друзья...
Сумбурное объяснение старинного приятеля Конан воспринял с усмешкой, однако сердиться не стал.
— Да, так вот,— продолжал Повелитель Змей.— Клеменсина с Энартом пошли с Элерио искать подземный ход...
— О нем никто не знает, кроме меня,— опять перебил Элерио, с гордостью глядя на Конана.
— Да, так вот... Они побежали искать подземный ход, а я тем временем позвал моих милых змеюшек и велел им отыскать в неком дупле этот рубин. Нет ничего проще! Я ждал всего около четверти ночи, и что ж? Одна маленькая — такая красивая! — и любезная гадюка принесла мне камень!..
— Поблагодари свою любезную гадюку от всех нас,— сказал вежливый Энарт.— Конан, а не пора ли нам выбираться отсюда?
Киммериец очнулся. Лал Богини Судеб сверкал в его руке, друзья, живые и веселые, стояли рядом, монеты рыцаря звенели в кошеле — что еще нужно для полного счастья?
— Да, вам пора идти,— молвил он твердо, засовывая магический кристалл в свою суму.— Ждите меня у западных ворот — я скоро.
С этими словами он повернулся и зашагал в сторону дома Кармашана, не обращая ровно никакого внимания на горестные восклицания друзей. Ибо ему для счастья нужно было кое-что еще...
* * *
— О, как я люблю тебя! — услышал он, подходя к дверям комнаты.
— И я — я тоже люблю тебя!
— И я вас люблю,— вяло отвечал Кармашан.— Еще как люблю... А вот что: выпейте-ка моего вина! Помнишь, Лайна, ты научила меня готовить вино? Я приготовил.
— О-о-о, как прекрасно! — В голосе Лайны слышалось удовлетворение: Кармашан приготовил вино по ее рецепту, значит, и любит он ее больше, чем Лавинию.
— Ну и выпей, если прекрасно. Видишь, в углу, на столике, бутыль желтого стекла? Возьми ее и налей себе и Лавинии.
— А тебе?
— Не хочу.— Бандит зевнул.— Мне хватит... Сейчас схожу за Лалом и...
— И не найдешь его!— ногой открыв массивную дубовую дверь, варвар с мечом наперевес вошел в комнату. Он не смотрел на отвратительную лицедейку Лавинию и тем более не смотрел на незнакомую ему Лайну. Взор его, пылающий яростью и презрением, был направлен на Кармашана.
Тот встал. На лице его с мстительной радостью Конан прочитал страх и замешательство. Правда, продолжалось это всего несколько мгновений.
— А-а-а, это ты,— Кармашан усмехнулся.— Клянусь задницей Бака, здесь не обошлось без моего доброго Элерио... Он один знал о подземном ходе... Так что ты говорил о Лале? Почему это я не найду его?
Киммериец не собирался выслушивать эту болтовню. Он пришел убить бандита, а не вести с ним светские беседы. Он подошел к стене, сплошь увешанной всевозможным оружием, и, сдернув с нее длинный бронзовый меч, кинул его Кармашану.
— Ах, как благоро-одно! — пропел тот, ловко ухватывая меч за рукоять и с противным хихиканьем отходя на два шага назад.
Но Конан не обманулся: то был хитрый ход, призванный ослабить его внимание, чтоб потом внезапно кинуться и проткнуть ему живот. Тем самым бандит избежал бы драки и угробил врага без особых хлопот.
Так и получилось. Оборвав смех, Кармашан выставил перед собой меч и рванулся к варвару. Он уже чуял в воздухе смерть, вот только не знал пока, чью... Вопли девиц заглушили злобный храп бандита.
Клинок киммерийца взлетел в воздух с молниеносной быстротой и с силой врезался в основание меча противника. Выскользнув из потной ладони, тяжелое оружие с грохотом — не звоном — шмякнулось на пол. Тонко взвизгнув, Кармашан коршуном упал на него, схватил и через мгновение вновь уже стоял на ногах.
Конан ждал его. В обычном бою он не подарил бы врагу и половины вздоха для того, чтобы поднять меч, но здесь не был обычный бой. Против демонической сущности выступила человеческая, и варвар не смог переступить черту и оказаться на одной стороне с Кармашаном, который, конечно, никогда не упустил бы возможности вонзить клинок в спину. Поэтому он отвел руку с мечом и ждал.
Длинная тощая фигура тенью метнулась к нему. На острие мелькнул блик свечи, стоящей на столике в углу. Конан и этот удар встретил ответным — он не желал уворачиваться и скакать по комнате на потеху девицам. И снова бронзовый меч выпал из руки бандита. Положительно, нынче ему не везло.
Зато в третий раз он был начеку. Подняв оружие, он не стал более кидаться на врага, а встал против него, расставив ноги и чуть нагнувшись вперед. Вот теперь бой начался.
Ярость и ненависть, звеня на кончиках клинков, сливались в одно и выплескивались в воздух. В синих глазах сверкал злобный огонь, а в светло-голубых он уже разросся в настоящий костер; снова и снова сходились противники, вкладывая в удары не столько силу мускулов, сколько силу чувств, и последняя была несравнимо мощнее первой. Да, снова Конан убедился, что перед ним искусный боец. Кармашан словно слился со своим мечом, и теперь можно было только вместе с рукой отнять его... Но и в той, первой схватке, произошедшей на постоялом дворе мерзкого старика, и во второй, что случилась на равнине между Бвадрандатом и Мандхатту, и сейчас — Конан был уверен в своей победе...
Вдруг костлявая физиономия бандита, мельтешившая перед ним белым пятном, странным образом преобразовалась в совершенно другую, с другими чертами и другим выражением. В мистическом ужасе варвар дрогнул — и пропустил один удар. Лезвие полоснуло по плечу, разрезая плоть; кровь плеснула на ноги, на пол... Зато наваждение прошло, и он вновь видел рожу Кармашана, а не того, жуткого демона из прошлой жизни, с коим довелось ему встретиться в поистине смертельном бою... Коротко и злобно рыкнув, Конан отразил следующий выпад бандита, потом ударил сам...
Но вот, к вящему его изумлению, он опять узрел другого противника. Нергал ли, коварный и жестокий Сет ли сыграли с ним такую страшную шутку — он не ведал. Но в голове его уже стали путаться мысли: с кем он ведет сейчас бой? С двумя врагами? С одним Кармашаном ли? С одним ли Дебом Абдаррахом? Потому что именно омерзительная морда Деба с его невероятными, черными, как мрак царства мертвых, глазами, маячила перед ним сейчас. Но он же убил его! Это было два года назад, но это же было!
Он пропустил еще один удар, и рубаха на животе его окрасилась в алый. «Демон...— будто в лихорадке, прошептал он дрожащим голосом.— «Демон...» Один из самых ужасных его врагов, чудовище, порожденное дыханием Сета, представал перед ним как живой и разил рукой Кармашана. Смятение овладело варваром. Машинально отражая удары, он почти не нападал сам, и теперь весь, с шеи до пят, был залит своей собственной кровью. Не чувствуя ран, он двигался в полумраке комнаты как зомби, ничего не видя и ничего не желая.
«Конан! Конан! Конан!» Словно во сне слышал он чей-то голос — такой знакомый и такой чужой. «Конан!» Муть, что плавала у его глаз, начала проясняться.
И опять: «Конан!» Он тряхнул головой. Кажется, он все же узнает этот голос... Конечно! Это Низа — старая колдунья из леса у подножия Рабирийских гор, звала его так настойчиво. Что она хочет?
Безразличие, уже сковавшее руки и ноги киммерийца, прошло. Он снова увидел Кармашана отчетливо; он снова поднял свой меч рукою не вялой, как у немощного старца, а крепкой и могучей; он снова опустил его на темя врага. Дикий стон, сменившийся ужасающим воплем, потряс его до глубин души, проник во все поры, забил уши. Темная кровь фонтаном брызнула во все стороны, заляпав и пол, и стены, и потолок. Сломавшись пополам, тощая фигура рухнула.
В это мгновение Кармашан перестал существовать. Опустив клинок, Конан посмотрел на мертвого бандита, потом рассеянно огляделся вокруг.
Лайна и Лавиния сидели в креслах, устремив глаза вверх. Рты их были полуоткрыты, а руки плетьми висели по бокам. Киммериец удивленно пожал плечами. Он сразу догадался, что случилось: Кармашан отравил обеих соратниц своим вином. Вот только зачем? Воистину один Нергал поймет своего выродка...
Конан еще раз пожал плечами, вытер роскошным покрывалом кровь с клинка, и вышел из комнаты.
Глава двенадцатая.
ПРОЩАНИЕ
Трилле наотрез отказался возвращаться обратно на слонах. Купив на базаре могучего серого в яблоках коня для Конана и буланую кобылу для себя, он, охваченный приступом жадности, для остальных приобрел лишь двух мулов и повозку. Впрочем, ныне им было все равно, каким способом выбираться из Мандхатту.
Клеменсина и Энарт не спускали глаз друг с друга, а Элерио погрузился в воспоминания о матери и возлюбленной, коих давно уж оставил в Лидии — маленьком городке на юго-востоке Аргоса, и теперь более прежнего жаждал вырваться из отвратительного чопорного вендийского городишки и вернуться наконец домой.
Но время шло, а киммериец все не появлялся. Уже и девушка с юношей начали тревожно осматриваться, надеясь узреть огромную фигуру друга, и Элерио встал, приложил ладонь козырьком к бровям и уставился вдаль, и Повелитель Змей, тихонько подвывая, молил всех богов спасти и сохранить варвара от всех Кармашанов вместе взятых.
Когда Конан появился наконец у западных врат города, весь в крови, усталый и чем-то весьма удивленный, но довольный, он нашел всю компанию страшно обеспокоенной.
— Что ж ты! — набросился на него Трилле.— Сам ушел и сам не приходишь! Тьфу! Клянусь Кромом — просто тьфу!
В ответ на малопонятные выкрики бродяги киммериец только усмехнулся. Безошибочно определив, что прекрасный, серый в яблоках могучий конь предназначается ему, он, не говоря ни слова, подошел к нему, вскочил в седло и не торопясь поехал, задумчиво глядя в голубую даль. Тут и остальные погрузились в повозку и тронулись следом; Трилле с трудом вскарабкался на высокую буланую, в очередной раз пожалев о золотых, за нее заплаченных, и потрясся в хвосте процессии.
Равнина, по которой они проезжали в Мандхатту два дня назад, была залита мягкими солнечными лучами. Трава, вытоптанная слоновьими и человеческими ногами, конскими копытами и колесами повозок, матово поблескивала; причудливо ложились на нее высокие тени всадников; цвет неба дарил земле чудесный оттенок — все вокруг казалось сине-жел-тым, изнутри словно подсвеченным золотым огнем.
В такое время сердце не склонно терзаться. И Конан, ошеломленный тем, что произошло нынешней ночью, сердцем не чувствовал ничего. Даже Дал Богини Судеб, покоящийся в его мешке, не вселял торжества в усталую душу. Скоро, скоро закончится длинный сей путь.
Сервус Нарот получит свое сокровище, Конан — три сотни золотых, кои постарается прокутить как можно быстрее; Клеменсина с Энартом вернутся домой и через год или два произведут на свет ясноглазого младенца; Элерио увидит мать и возлюбленную... Все прекрасно! Так отчего же неведомая тоска так теснит грудь? Киммериец подавил тяжелый вздох — слишком тяжелый для такого чудесного светлого дня — и пустил серого в яблоках вскачь. Пыль клубами поднялась к сияющей голубой выси, на миг облаком задержалась там, но тут же и растаяла.
Всхрапнув, помчалась за Конановым конем красавица буланая; засеменили копытцами по твердой сухой земле мулы, подгоняемые свистом Элерио, и всеми своими частями задребезжала древняя повозка.
* * *
Элерио, по обыкновению всклокоченный, с грустным видом уплетал восьмую лепешку с козьим сыром, запивая ее девятой кружкой пива. Вкруг него сидели друзья и занимались тем же. Беседа, едва начавшись, увяла, так что сейчас все молчали и заворожено смотрели в середину огня, что весело трещал в очаге. Каждый думал о своем, но в конце концов все мысли сходились в одном: путешествие, длившееся так долго, завершилось; еще день или два они проведут вместе, а потом — потом расстанутся, с тем чтобы встретиться нескоро или не встретиться никогда... Конечно, такие думы только ухудшали и без того печальное настроение друзей. Как же странно устроен мир! Дороги, которые мы выбираем, сходятся и расходятся вновь. Редко случается так, что они идут дальше параллельно, рядом... Лишь протяни руку, и друг твой снова будет с тобой!.. Увы... Боги все задумали иначе...
— А что, Конан,— вдруг робко подал голос Повелитель Змей,— что, если я и дальше буду с тобой? Право, мне некуда идти; никто меня не ждет — Нергал его знает, почему. Я мог бы быть твоим... слугой или оруженосцем...
— Нет, Трилимиль,— покачал головой киммериец.— Ни слуга, ни оруженосец мне не надобен. Клянусь Кромом, ты добрый товарищ, но моя дорога для меня одного...
Он хотел добавить что-то еще, однако слово застряло у него в горле. Синие глаза вспыхнули ярко, словно в них отразилось сияние уходящего за горизонт небесного светила. Спутники удивленно проследили за его взглядом. Да, солнечные лучи и правда сочились еще сквозь грязное маленькое оконце, но не они были причиной столь внезапной перемены настроения варвара. По лестнице в зал спускалась девушка, чья красота поразила всех несказанно. Черные как смоль, густые прямые волосы ее струились по плечам и груди, голубые чистые глаза смотрели ласково, тонкая фигура была подобна натянутой струне, но гибка и изящна. За ней шел большой широкоплечий старик, то ли отец ее, то ли дед. Вот она поставила ножку на нижнюю ступеньку, обернулась к нему, взяла за руку...
Трилле встал. В глотке его что-то клокотало и бурлило, руки судорожно комкали рубаху на груди.
— Массимо...— пролепетал он. Потом откашлялся и закричал что есть сил: — Массимо!
Старик взглянул на него с недоумением. Добрые глаза его расширились вдруг, а нога, занесенная уже над полом, так и застыла.
— Трилле? — вопросил он слабым голосом.
Повелитель Змей кинулся к нему, споткнулся и грохнулся на пол. Не вставая, он обхватил руками колени старика и прижался к ним щекой. Тут Конан понял, что бродяга больше не будет проситься в спутники — кажется, он нашел того, кому будет нужен всегда...
...Хозяин, с повизгиваниями зевая, подбросил дров в огонь и удалился к себе. Немногочисленные постояльцы тоже разошлись по комнатам. Держа в широких ладонях пузатую кружку с темным крепким пивом, Массимо неспешно рассказывал историю своих долгих странствий.
— А потом я встретил Маринеллу...— Он с любовью посмотрел в нежное лицо Вечной Девы.— Это был постоялый двор — почти такой, как этот. Она пряла свою пряжу, а я...
— Погоди, Массимо,— перебил его Повелитель Змей, с трудом припоминая.— Но ты же говорил, что она... Гм-м... Богиня Судеб?
— Так оно и есть,— улыбнулся старик.
В замешательстве все пятеро отворотили глаза. Никто не мог поверить, что эта юная красавица с кротким взором и есть сама Богиня Судеб. Не иначе как в голове Массимо от старости и переживаний перепутались быль и легенды...
Вечная Дева тихо засмеялась.
— С Массимо все в порядке,— сказала она, легко угадывая мысли.— Вот я, а вот мое веретено. А вот золотые нити судеб...
— А вот...— хрипло вымолвил Конан, выуживая из мешка магический кристалл,— твоя безделушка...
Зачарованно уставившись на огромный рубин, переливающийся всеми оттенками красного на ладони киммерийца, все молчали. Молчала и Маринелла. С грустью смотрела она на свое сокровище, в сердцевине коего заключалась ее вечная жизнь. Но хотела ли она теперь этой вечной жизни? Нет. Она протянула к Лалу руку, потом отдернула, не коснувшись.
— Возьми, Маринелла,— мягко сказал Массимо.— И пусть твое место никогда не займет другая.
— Возьми,— пробормотал варвар, отводя глаза.
— Возьми,— с улыбкой прошептали Клеменсина и Энарт.
— Возьми, Маринелла! — в один голос воскликнули Элерио и ободрившийся Повелитель Змей. Вечная Дева снова протянула руку и взяла магический кристалл. Камень вспыхнул — словно само солнце ворвалось в зал, яркими ослепительными лучами осветив все вокруг. Миг спустя мощное сияние начало угасать. Красные всполохи пробежали по стенам и потолку, изумленным лицам спутников, всем подарив один вздох восторга и тепла жизни. Только одна искра осталась тлеть в середине рубина, и она будет тлеть там вечно... О, что за странное слово — «вечность»!
Маринелла пожала плечами и положила камень в свою дорожную суму, рядом с веретеном. Что вечность! Любовь — то единственное, ради чего стоит жить...
А Конан думал о том, что не сумеет теперь выполнить обещание, данное рыцарю. Впрочем, по правде Лап Богини Судеб никогда ему и не принадлежал, так что пусть утешится тем, что Кармашан не опустошил у него всю сокровищницу — мог же!
— Конан,— позвала его Вечная Дева, тонкими легкими пальцами трогая могучую длань варвара.— Может быть, ты отдашь Сервусу Нароту это?
И она протянула ему великолепный огромный изумруд, внутри которого радужно переливалась прозрачная горошина.
— Там капля моря,— пояснила Маринелла.— Другого такого камня нет во всем мире. Думаю, рыцарь не будет на тебя в обиде?..
— Не будет,— восхищенно выдохнул киммериец, забирая изумруд и запихивая его в мешок.— А вздумает рожу кривить — я ему этот камень засуну в...
— Конан! — хором гаркнули спутники, а Клеменсина в смущении покосилась на Маринеллу. Но та только тихо засмеялась, снова отдавая свои руки Массимо.
...Огонь весело потрескивал в очаге; языки пламени плясали и отбрасывали тусклые блики на стены, будто в подражание Лалу Богини Судеб. Снова в зале воцарилось молчание, только теперь оно было наполнено светлой грустью. Расставание? Что ж, такова жизнь. Встречи и расставания чередуются в ней чаще, чем день с ночью, и, наверное, в сем заключен какой-то особый, очень и очень важный смысл, на коем зиждется основа всех человеческих отношений — ибо, смирившись с тем, что непременно потеряешь, можно научиться беречь то, что пока есть. А расставание все равно неизбежно, все равно...
Нынешняя ночь каждому дала покой и радость. Энарт и Клеменсина утром же отправятся в Коринфию, Массимо и Трилле — в Аргос, Маринелла — снова бродить по свету и прясть свои золотистые нити. Конан с Элерио тоже поедут в Аргос, но не утром, а сейчас.
— Хей, Элерио,— почему-то стесняясь, сказал Повелитель Змей.— Мы с Массимо пойдем домой своими ногами. Хочешь, бери мою буланую...
— Конечно, хочу,— с нескрываемым удовольствием согласился Элерио.
Конан встал. Сердце его сжималось и подымалось вверх, к горлу, затрудняя дыхание. Он хотел было спросить Маринеллу, встретятся ли все они вновь — пусть не через год, не через два, не через пять — а когда-нибудь, и — не спросил. Он хотел спросить Трилле, где нее, в каком месте Аргоса находится тот постоялый двор, где останется он жить со своим приемным отцом, и — не спросил. Он хотел спросить Клеменсину...
Но он не сказал ни слова. Хлопнув по плечу Элерио, он бросил на друзей последний взгляд, кивнул им и вышел. На улице, под черным уже небом, усыпанным сверкающими серебряными звездами, его ждал могучий серый в яблоках конь, а Элерио — буланая кобыла. Пора ехать... Впереди еще долгий путь...
* * *
Ранним утром по улицам Лидии неспешным шагом ехали два всадника. Один восседал на могучем, сером в яблоках коне, и сам был под стать ему: огромный, широкоплечий, с буйной гривой черных спутанных волос, он казался настоящим великаном рядом со своим спутником. Тот, явно высокий, но щуплый, жилистый, с длинными ногами, кулем сидел на изящной буланой кобыле и тоскливо поглядывал на друга. Ему хотелось пустить лошадь вскачь, а не плестись еле-еле по пустым еще улицам города, хотя и озаренного желтыми и розовыми лучами только что взошедшего солнца.
А Лидия и правда переливалась разноцветными бликами, тянула к огненному оку благого Митры широкие зеленые листы дерев, дышала чистым прозрачным воздухом, и утренняя тишина ее звенела тонко и неназойливо, будто в преддверье торжественной песни пробуждения к жизни — словом, Лидия изо всех сил старалась понравиться черноволосому великану, угрюмо взиравшему на ее красоту яркими синими глазами.
Дело окончено. Магический кристалл вернулся к Богине Судеб, а рыцарь получил взамен огромный изумруд с каплей моря внутри. Только что Конан отдал ему сие сокровище, взял свои три сотни золотых и, выпив на дорогу чашу крепкого красного вина, выехал из ворот, где на улице его с нетерпением ждал Элерио.
Гвидо что-то кричал вслед, рыцарь вторил ему густым своим голосом, улыбались Бенито и юный Пеппо, кланялся Ламберт — все это предназначалось ему, Конану из Киммерии, и все это, конечно, трогало его, но уже отстранение. Недалеко отсюда, у Рабирийских гор, жила некогда старая колдунья, что спасла ему жизнь и открыла новый путь. С тех пор варвар еще не видал ее, и вот теперь стремился туда, как его друг Элерио стремился к матери. Отчего-то Конан был убежден, что Низа жива — не могла она умереть, не повидавшись с ним. Ведь он похож на нее, похож так, как сын похож на мать, когда природа ее сильна...
Он усмехнулся странным мыслям своим. Неужели это он, варвар с душою суровой и сильной? Вот меч, вот конь — дорога впереди еще длинна, и врагов на ней немало, так к чему же он сворачивает с нее? К чему? Или Низа колдовством притягивает его к себе?
Он снова усмехнулся. Какое там колдовство! Просто он хочет увидеть ее еще раз, вот и все. Конечно, потом он снова оседлает коня и выедет на свою дорогу, но — потом.
Элерио, ежемоментно вздыхая, думал о матери. О, Митра, как мысли эти согревали его сердце в тяжелые времена! Потом он выбросил их из головы вовсе, поскольку они только ранили душу и отвлекали от размышлений о более реальном в его положении исходе. Он проклинал тот день и тот миг, когда судьба свела его с бандитом Кармашаном, тем самым отняв у него по крайней мере пять лет жизни. Он проклинал себя за ту готовность, с которой вызвался служить ему. Он проклинал богов — за то, что не вразумили его вовремя... Впрочем, богов он готов был простить, во всяком случае Митру. В конце концов, если они будут вразумлять каждого дурня, то на все остальные дела у них просто не останется сил. (То великое событие, что он все-таки ушел от Кармашана, Элерио приписывал лично себе, своей сообразительности. Действительно: при чем тут боги?) Что было потом, когда он ценою невероятных усилий вырвался из паутины Кармашана? Что лее было потом? Да, потом, опустившийся и жалкий, он полгода прожил в нищете, заливая вином все страшные мысли о прошлом и будущем. Потом... А потом пришел Конан.
Кажется, Элерио лишь теперь, перед воротами родного города, поверил в то, что возвращается домой. Весь путь из Шема в Аргос он говорил с киммерийцем о чем угодно, только не об этом. Сейчас он проверил свои чувства, зная хорошо, что при сильном волнении дыхание должно быть стеснено, душа расстроена, а сердце шумно. Увы. И в этом он не был похож на других, более приличных людей. Пегие вихры его, прогретые утренним нежным солнцем, как обычно торчали в разные стороны, словно десять человек растопырили над его головой пальцы, но и душа и сердце были спокойны. Он вздохнул, втайне радуясь тому, что варвар от природы не склонен любопытствовать насчет чувств, и повернул буланую последний раз.
Вот тополь, протянувший ветви до середины улицы, мимо которого он прошел много лет назад, стремясь познать мир и показать миру себя. Вот яркий желтый камень среди остальных серых в мостовой. Вот его дом за массивными створками ворот, кои сейчас откроются перед ним... И тут сердце Элерио дало о себе знать, забившись так неистово, что он испугался умереть перед собственным домом, причем, что было бы особенно глупо, от счастья. Не слезая с лошади, он громыхнул в ворота кованым носком сапога и обернулся на друга. Конан с невозмутимым видом сидел в седле и смотрел совсем в другую сторону, явно занятый какими-то своими, очень важными мыслями. А за воротами уже послышался шум, голоса и лязг цепей, падающих с замка... Мать и Элина... Самые близкие люди, которые, как он искренне надеялся отныне будут с ним всегда... Вот сейчас, прямо сейчас он увидит их...
— Элерио!
Два голоса — высокий и низкий, дребезжащий — слились в один. Утренняя тишина не удержалась и подхватила этот вопль резким дуновением ветра, шелестом листьев, хлопаньем соседних ворот. Элерио посмотрел на родных удивленным взглядом, пожал плечами, словно не понимая, почему они кричат, и рухнул без чувств на руки матери.
* * *
Конан не стал ждать, когда Элерио очнется. Только он увидел, как мать прижала голову сына к груди, а Элина схватила бледную его руку, сразу пустил своего серого в яблоках вскачь, торопясь выехать из Лидии. Он точно знал, что теперь они будут счастливы, и он точно знал, что еще приедет к ним — после, когда захочется... Но суровая натура его тут же отмела хорошие слова о любви и дружбе, заменив их совсем-совсем иными. «После,— продолжал размышлять варвар, погоняя коня,— когда мне захочется отличного вина, или дорога пройдет через этот гнусный городишко, или...»
Чем дальше от Лидии уносил его серый в яблоках, тем чернее становилось небо, обещая первый за многие последние луны дождь. Земля, будто предчувствуя скорое утоление жажды, вздохнула, раскрыла все поры, помягчела, и конские копыта ударяли по ней теперь не звонко, а глухо; побежали по степи желтые суслики, мыши, разыскивая свои норки; ветер переменил направление, желая принять участие в предстоящем разбое, рванул злобно, уверенно, сыпанув принесенный из дальних далей колючий песок в лицо всаднику. Стаи черных густых туч собирались над Аргосом, но дождь все не начинался, и от этого воздух был зыбким, дрожал перед глазами серебряно-розовым светом, проникал под самое сердце и там трогал его холодными мягкими губами... А может, то были лишь воспоминания...
Конан скрипнул зубами, пытаясь забыть, но мыслями все равно невольно снова и снова возвращался в прошлые дни. Как сейчас он слышал тот отчаянный стон, а потом... Потом тишину разорвал дикий животный вопль убиваемого им чудовища... Ни вонючий Сет, ни столь же вонючий Нергал не охранили своего ублюдка от смерти. А может, это светлый Митра помог Конану, заранее зная, что из его рук Лал перейдет прямо в руки Вечной Девы?
«Кто их разберет, этих богов!» — в который раз уже воскликнул про себя Конан. Однако теперь он мог быть спокоен — Кармашана уже не существует; от него не осталось ничего, и только, может быть, в кошмарном сне он потревожит покой Элерио или Повелителя Змей...
Варвар поморщился, чувствуя, как заползает в душу звенящий предгрозовой воздух, ударил коваными задниками сапог в крутые бока коня, и тот полетел следом за ветром к сине-черной череде Рабирийских гор, уже показавшейся вдали. Путь к богатству и славе вновь открыт, но прежде чем отправиться туда, нужно сделать одно важное — очень важное — дело...
Он подарит этот день и эту ночь старухе колдунье, что когда-то определила единственно верное направление пути его; он расскажет ей все — от начала и до конца, и только она будет знать об одной жизни и тысяче смертей Конана-варвара; он выпьет ее крепкого темного пива, веселящего кровь, а потом уйдет — потому что он всегда уходит, как бы сердце его не желало остаться... Дороги его — несчетны, преграды на них несметны... Киммериец поднял лицо к тучам, вдохнул холодного воздуха и громко расхохотался, с наслаждением слушая далекое эхо своего зычного голоса, катящегося по верхушкам гор.
— Э-хе-хе-ей, Ни-иза-а! — заорал он, отлично зная, что она пока не может его услышать, потому что он едва подъехал к полосе леса, отделявшей ее хижину от поля.— Я вернулся-а-а!
Серый в яблоках врезался мощной грудью в кустарник и, наклонив голову, поскакал через лес, стремясь завершить наконец долгое это путешествие. Ветки хлестали его по морде, трещали под ногами, словно желая испугать и прогнать, но он все равно летел вперед, понимая, что его неугомонный седок не успокоится до тех пор, пока он не привезет его на место... Что-то вдруг громыхнуло наверху, лопнули туго натянутые струны воздуха, и в глаз коню упала ледяная капля, слезой скатившись к шее... Что там творится? Не замедляя бега, серый в яблоках удивленно поднял голову и, в жеребячьем восторге всхрапнув, тут же по-взрослому, с чувством, заржал, приветствуя природу: вот теперь он был действительно счастлив. Дождь начался.
ШЕСТЬ ДВЕРЕЙ СТРАХА
Глава первая
В этот день смутная тревога с самого утра не покидала Конана, могущественного короля Аквилонии. Тщетно он искал ее причины — и не находил. После славных побед над врагами жизнь в королевстве, которым он правил мудро и строго, текла мирно и спокойно, не давая оснований для тревоги. Но что-то все-таки томило и мучило его весь день. Под вечер, покончив с государственными делами, киммериец направился в покои королевы Зенобии, надеясь рядом с ней избавиться от душевной тяжести. Он стремительно шел по коридорам дворца, не обращая внимания на почтительно склонявшихся слуг. Черные волосы непокорной гривой рассыпались по плечам, синие глаза мрачно глядели из-под насупленных бровей. Но, услышав за дверью, ведущей в покои Зенобии, знакомый смех, он невольно улыбнулся, и нахмуренный лоб разгладился. Так, с улыбкой, он и вошел к королеве, сначала не заметившей его появления. Она со своими приближенными дамами стояла у окна и кормила ручных голубей, живущих высоко под крышами дворцовых башен. Голуби, напуганные появлением черноволосого гиганта, с шумом вспорхнули с подоконника, и Зенобия обернулась, уже угадав, кто стоит у нее за спиной. Она взглянула возлюбленному в глаза, и от нее не укрылась тревога, томившая царственного супруга.
Мановением руки, отпустив дам, она спросила:
— Что-нибудь случилось, милый? Ты улыбаешься, но на душе у тебя тревожно, я же вижу!
— Я и сам не знаю, что меня беспокоит. В королевстве все спокойно, гонцы не принесли никаких тревожных вестей. А все-таки что-то не так... Ты ничего не чувствуешь?
— Нет, милый, ничего. Только мне сегодня все время хочется спать. Я велела дамам петь, мы даже потанцевали немного, потом кормили голубей...
Конан только сейчас заметил, какая она бледная, какие у нее усталые глаза.
— Я сам отнесу тебя в опочивальню, а завтра ты проснешься свежая, как цветок, и веселая, как птичка,— сказал он и легко, как ребенка, подхватил ее на руки.
В опочивальне он велел служанкам поторопиться, помогая госпоже переодеться на ночь, поцеловал ее, совсем засыпающую, и тихо ушел к себе.
Сон затягивал Зенобию, как омут, кружил в черных вязких водоворотах, опутывал руки и ноги клубками трепещущих нитей, глушил судорожно рвущийся из горла крик. Она уже целую вечность пыталась вырваться из этого кошмара, крошечным ясным кусочком сознания понимая, что это сон. И в то же время это была явь, страшная, завораживающая, колдовская, где чья-то темная воля играла ею, как буря играет сухим листком.
Перед ее широко раскрытыми от ужаса глазами мелькали смутные тени, то принимавшие какие-то очертания, то вновь разлетающиеся бесформенными яркими пятнами, сплетениями разноцветных полос, россыпями сверкающих во тьме точек. Разум ее изнемогал в этой бессмысленной борьбе с непостижимым. Казалось, еще немного — и она сама распадется на искры и полосы, а потом и совсем растает во мраке. И тогда она почувствовала, что тьма пристально смотрит в глаза невидимым оком и шепчет голосом, звучащим прямо у нее в мозгу:
— Рагон Сатх... Рагон Сатх... Рагон Сатх...
Она опять забилась, пытаясь избавиться от муки, но горло вдруг сжал острый железный обруч, и все утонуло в ее собственном крике и багровом сиянии...
Потом наступила тишина. Сероватый полумрак мягко покачивался перед глазами, где-то вдалеке смутно слышались тихие шорохи, которые, приближаясь, становились все громче. Она пыталась понять хоть слово, и в этот момент пелена прорвалась, и свет хлынул в ее раскрывшиеся глаза. Голоса на мгновение смолкли и тут же зазвучали вновь.
— Она очнулась! Королева открыла глаза!— радостно защебетал юный голосок.
— Растирай руки, Имма, не останавливайся!— властно приказал суровый мужской голос, и она увидела склонившееся над ней смутно знакомое лицо.
Когда-то давно, целую вечность назад, она его знала... Кто это? Ее губы шевельнулись, спрашивая. Человек понял, наклонился и негромко сказал:
— Это я, Дамунк, о, королева! Лекарь Дамунк! Еще немного, и тебе станет лучше!— С этими словами он поднес к ее лицу флакон с ароматическим снадобьем.
Резкий запах сразу прогнал туман, окутавший сознание. Краски, звуки, воспоминания потоком хлынули на нее, и только что мучивший ее кошмар вдруг отодвинулся куда-то далеко, уступив место знакомой жизни.
Вконец обессиленная, королева Зенобия лежала, разметавшись на ложе. Казалось, она всю ночь оборонялась от десятка врагов — даже тяжелый полог был сдернут и бесформенной кучей валялся на полу. Ночное одеяние тоже было изорвано в клочья — так страшно билась и металась королева в плену своего сна.
Встревоженные служанки испуганной стайкой жались в стороне — они почти всю ночь пытались разбудить королеву, но кошмар не выпускал ее из своих цепких объятий. И лишь когда из своих покоев прибежал встревоженный король Конан, он, силой своих могучих рук, смог удержать прекрасную Зенобию, бившуюся и стонавшую в тягостном сне.
Только утром, когда взошло солнце, придворный лекарь Дамунк и его маленькая проворная помощница смогли разбудить королеву. Конан удерживал ее трепещущее тело, а ласковые сильные руки Иммы крепко натирали ладони и маленькие ступни Зенобии целебными мазями. Лекарь то и дело подносил к ее ноздрям флакон с ароматическим зельем, и, когда, наконец, она с трудом приоткрыла глаза, затуманенным взором глядя куда-то вверх, он склонил над ней седую голову, пытаясь поймать ее взгляд и вызволить из кошмара.
— Я — Дамунк, о, королева! Лекарь Дамунк!
Глаза Зенобии прояснились, она смотрела вокруг, узнавая и вспоминая. Еще одно лицо склонилось над ней: встревоженные синие глаза, непокорная грива густых черных волос, жестко очерченные губы. Это лицо, каждую черточку и каждый шрам которого она так хорошо знала, страшное в гневе и открытое в радости, теперь исказила гримаса тревоги и страдания. Пересохшие губы разжались, и она прошептала, с трудом узнавая свой голос:
— Конан! Конан, спаси меня!
Руки мужа нежно сжали хрупкие плечи королевы, приподняли ее голову, откинули спутанные пряди волос. За его спиной вдруг приглушенно вскрикнул лекарь:
— О Боги! Что это?!
Белую шею Зенобии охватывал узкий багровый рубец, похожий на след от ошейника. Конан осторожно прикоснулся к нему кончиками пальцев, и королева откинула голову, застонав от пронзительной боли, мгновенно вызвавшей из глубин памяти грозное имя — страх и муку ее ночных видений:
— Рагон Сатх... Рагон Сатх...— со стоном прошептала она.
Дамунк эхом повторил:
— Рагон Сатх... Рагон Сатх... Я встречал это имя в древних колдовских книгах... Это страшный маг, убивающий во сне. Ему что-то надо от людей, и люди погибают, выполняя его волю...
— Клянусь Кромом, королеву я ему не отдам! Не бойся, я здесь, с тобой!— Конан ласково гладил лоб, волосы, руки прекрасной Зенобии, пока она наконец не уснула спокойным сном.
Служанки и маленькая Имма остались около нее, готовые в любой момент вырвать королеву из когтей ужаса, а Дамунк повел Конана в свое хранилище, где на полках стояли древние колдовские книги, а на столах грудами лежали свитки с рецептами снадобий и заклинаниями. Здесь, в полутемной комнате, пропахшей пылью и травами, отгоняющими мышей, среди трактатов, таивших в себе смерть и исцеление, король Конан сел напротив лекаря, и Дамунк, сняв с полки тяжелую толстую книгу в кожаном переплете с серебряными застежками, стал листать пожелтевшие страницы. Король долго ждал и, в конце концов, потеряв терпение, спросил:
— Ну, ты нашел что-нибудь про это отродье Нергала?! Что скажешь об этом Рагон Сатхе?!
— Имя Рагон Сатх на древнем стигийском наречии означает «Плененный Вечностью». Здесь, в этой старой книге, написано, что он своими злодеяниями прогневил и богов, и демонов.
— Так что же, боги и демоны не могли его просто уничтожить?! Почему он еще жив и продолжает творить зло?
— Нам, людям, не всегда дано понять, чего хотят боги... Возможно, смерть была бы ему слишком легкой карой.
— Слишком легкой! Что может быть хуже смерти?!
— А ты, король, что бы выбрал — смерть или нескончаемую пытку одиночеством? Заточение, когда ты наедине с собой — сто, тысячу, две тысячи лет, и убежать невозможно?
Король помолчал, представив себя на месте мага, и нехотя ответил:
— Ты прав, Дамунк, я бы выбрал смерть... Но что ему надо от людей?!
— Ему было обещано освобождение, если смертный сделает для него то, что может свершить лишь колдун. Сомнительная надежда. Вот он и терзает людей, посылая их на смерть.
— И что же, теперь он хочет этого от Зенобии? От слабой женщины?
— Мы не знаем, что ему надо. Может, и женщине это под силу, а может, тут кроется что-то другое. В книге ничего больше не написано, кроме того, что Рагон Сатх властен над людьми, только ночью, во сне...
Королева... Конан сжал кулаки, приходя в ярость от невозможности оградить ее от чуждой воли. Древние книги, которые просматривал Дамунк, не содержали никаких заклинаний или снадобий, способных помочь в данном случае и отогнать колдовство. Кресло, на котором сидел король, полетело в сторону, на пол посыпались потревоженные свитки, раздался грохот захлопнувшейся двери, и Дамунк остался один, подбирая с пола свои сокровища.
К тому времени, как Конан вернулся в спальню Зенобии, она уже проснулась и, приподнявшись на смятых подушках, с изумлением оглядывалась по сторонам. Конан вошел, кивком головы отослал служанок, велел Имме принести вина и сел рядом с королевой.
Ярко-красный рубец на шее, который утром так испугал Дамунка, сейчас побледнел и еле заметной розовой полосой выделялся на белой коже.
— Конан, что случилось?! Кто посмел устроить здесь такой разгром? Мой любимый полог, смотри, он разорван! О Боги, что это?!— Королева вдруг заметила, что ее тело едва прикрыто обрывками легкой ткани, еще вчера бывшими прелестным ночным одеянием.
Зенобия испуганно вскочила с истерзанного ложа, длинные спутанные волосы рассыпались по обнаженным плечам, глаза метали гневные молнии.
— Конан, милый, я ничего не понимаю! Объясни мне, что случилось! Вечером, когда ты ушел от меня, все было как обычно. И вот сейчас, утром, вдруг такое! А мои волосы! Что с ними? Теперь мне целый день придется просидеть, пока служанки их расчешут!— она гневно топнула ногой, пытаясь распутать длинную прядь.
— Так ты ничего не помнишь? Не помнишь, что тебе снилось?
— Мне ничего не снилось! Ты ушел, я крепко уснула, сейчас проснулась — и вдруг такое! А что я должна помнить?! Ведь не я же все это устроила! Или ты хочешь сказать, что я?..— Она вдруг притихла, испуганно глядя на измученное тревогой лицо Конана.
Он молча кивнул, наклонившись, обнял ее за плечи и стал нежно гладить спутанные волосы. Взглянув на окно, королева заметила, что солнце уже склоняется к горизонту и вечерние тени ложатся под деревьями. Она резко отстранилась и вскрикнула:
— Смотри, уже вечер! Я так долго спала? Конан, не мучай меня, расскажи, что случилось?
Пока она пила вино, настоянное на целебных травах, и ела принесенные Иммой кушанья, Конан поведал о событиях минувшей ночи. Королева с удивлением выслушала его, еще раз осмотрелась и велела служанкам привести все в порядок. Пока одни служанки хлопотали, приводя спальню в прежний вид, а другие осторожно расчесывали спутанные волосы Зенобии, она сидела напротив зеркала, не сводя глаз с бледно-розовой полосы на шее.
В спальню, бесшумно ступая по толстому ковру, вошел Дамунк и остановился около короля. Конан прошептал, не отводя глаз от Зенобии:
— Она ничего не помнит и не очень верит тому, что я рассказывал. Приближается ночь, что нам делать? Я не отойду от нее ни на шаг, и ты останешься здесь со своими снадобьями. Сейчас я пойду, отдам кое-какие распоряжения — гонцы ждут с самого утра, а ты будь тут и глаз с нее не спускай!
Конан вышел, а королева все смотрела на свое отражение, пытаясь что-то вспомнить, водя пальцем по розовой полосе. Когда служанки, наконец, расчесали волосы и заплели их в тугие косы, солнце уже скрылось за деревьями, и только алые облака сияли на небесах, тоже готовые вот-вот погаснуть.
Конан вернулся к Зенобии, готовый провести около нее всю ночь, и невольно залюбовался своей королевой — так она была хороша в новом платье из легкой струящейся материи, с гордо поднятой головой и решительно сжатыми губами. Стоя около своего роскошного ложа, задумчиво прикасаясь к расшитому пологу, она сказала:
— Я не буду спать этой ночью! Конан, будь рядом со мной, не давай мне уснуть! То, что ты рассказал, было так страшно... Я боюсь, вдруг я умру, как те, другие, которых колдун убил во сне!
— Я здесь, с тобой, и никуда не уйду! И Дамунк будет тут, и Имма. Мы будем разговаривать всю ночь, а утром ты спокойно уснешь! Имма, распорядись, чтобы сюда принесли кости — они наверняка найдутся у кого-нибудь из стражи. Я вас сейчас научу этой разбойничьей игре, вы и не вспомните, что ночь создана для сна — ночь создана, чтобы играть и рассказывать всякие небылицы. Дамунк, ты человек ученый, тебе и начинать. Только не вздумай говорить о серьезных вещах, лучше вспомни, как ты был молодым и бегал за девчонками!— Король подтолкнул локтем смутившегося лекаря и с радостью заметил лукавую улыбку на губах Зенобии.
Вернулась Имма, неся поднос с освежающим питьем и сладостями для королевы, а идущий следом слуга робко поставил на стол стаканчик с костями. Когда он вышел, все четверо уселись на ковер, и почтенный Дамунк начал плести такую историю, что Конан поневоле стал вспоминать, не встречались ли они в давние времена на улицах Шадизара, этого гнезда воров и разбойников.
Зенобия хохотала, а маленькая Имма бросала сердитые взгляды на своего учителя, недоверчиво встряхивая кудрявой головкой. Лекарь с видимым облегчением закончил свой рассказ, и настала очередь короля научить свою королеву играть в кости, как вдруг он почувствовал, что рука, лежавшая на его плече, вдруг соскользнула вниз, и Зенобия мягко повалилась на ковер. Она крепко спала.