Тэд кивнул. Это было вполне логично.

Конан поднял меч, вложил клинок в ножны, снял плащ и открыл дверь. На этот раз уснул старый лекарь, а Имма сидела в кресле, перебирая камешки своего ожерелья. Увидев короля, она радостно вскрикнула, сорвалась с кресла и побежала ему на встречу:

— Значит, ваш психопат либо знает вас, либо живет где-то здесь, — продолжал Алан.

— Я знала! Я знала, что все кончится благополучно! Учитель, учитель, проснись!

Теперь Тэд искренне устыдился своего первоначального предположения, что шериф из крошечного округа в Мэне, где деревьев больше, чем людей, непременно окажется идиотом. Пэнгборн был далеко не идиотом; и уж явно умнее всемирно известного романиста Тадеуса Бомонта.

Дамунк поднял усталую голову, но, увидев короля, сразу сбросил остатки дремы и тоже поднялся с кресла:

— По крайней мере на данный момент нам придется принять это предположение, поскольку вполне очевидно, что у него есть доступ к закрытой информации.

— Вот и вторая ночь миновала, хвала пресветлому Митре! Сколько еще ночей мой король будет служить проклятому колдуну?

— Значит, эти следы все-таки были на Старом городском?

— Еще четыре... Кром, какой мерзкой работой мне в этот раз пришлось заниматься... Нет, не спрашивай, все равно рассказывать не буду. Потом, когда все кончится — или никогда... А сейчас я чувствую себя отвратительно грязным. Эй, слуги!

— Да, конечно, — почти рассеянно произнес Пэнгборн. — Что вы скрываете, Тэд?

На его зов прибежали два мальчика-пажа. Они дежурили поблизости, чтобы сразу выполнить любое желание короля.

— Вы о чем? — сразу насторожился Тэд.

— Быстро бегите и велите приготовить купальню с горячей водой! Я все утро буду отмываться, чтобы забыть эту пакость... Да, и принесите сюда еще вина и побольше свежего хлеба! — Конан вспомнил, о чем он мечтал в темной смрадной пещере, и улыбнулся.

— Только не надо юлить и выкручиваться, хорошо? Мне сейчас придется звонить в Нью-Йорк и сообщать им эти два новых имени, а вам нужно включить мозги и подумать, есть ли еще имена, о которых мне следует знать. Издатели… редакторы… кто там еще, я не знаю. Вы утверждаете, что парень, который нам нужен, считает себя Джорджем Старком. В субботу мы говорили об этом, но только в плане предположений… в плане бреда… а сегодня вы заявляете, что это уже установленный факт. В подтверждение этого вы ссылаетесь на следы. Либо вас посетило некое гениальное дедуктивное озарение на основе тех фактов, которые знаем мы оба, либо вы знаете что-то, чего не знаю я. Естественно, мне больше нравится второй вариант. Так что давайте колитесь.

Имма робко подошла к нему и спросила, опустив глаза:

— Повелитель тяжко трудился этой ночью. Мне будет позволено растереть целебным бальзамом усталое тело? После купания бальзам впитается в кожу, и силы вновь вернутся к тебе!

Но о чем он мог рассказать? О провалах в сознании, которым предшествовал щебет многих тысяч воробьев? О словах, которые он мог написать уже после того, как Алан Пэнгборн сказал ему, что те же самые слова были написаны кровью на стене в квартире Фредерика Клоусона? О других словах, написанных на бумажке, которую он разорвал в клочки и отправил в университетский мусоросжигатель? О снах, в которых ужасный невидимый человек водит его по дому в Касл-Роке, и все, к чему прикасается Тэд — включая собственную жену, — рушится у него под рукой? Все, во что верил сам Тэд, он знал сердцем, не разумом, и это не может служить доказательством, верно? Отпечатки пальцев и слюна наводили на странные мысли… очень странные, да… но чтобы настолько?

— Бальзам — это хорошо!— Конан, вспомнив похотливую улыбку Рагон Сатха, скрипнул зубами.— Это очень хорошо, но растирать мое тело придется Дамунку, силы у него еще есть!

Нет, так не бывает.

Он увидел, как задрожали ее губы, и ласково сказал:

— Алан, — медленно проговорил он, — вы будете смеяться. Нет… беру свои слова обратно. Я вас знаю уже достаточно. Вы не будете смеяться… но я сомневаюсь, что вы мне поверите. Скорее всего не поверите.

— Этот проклятый колдун... Он теперь все время со мной — и днем, и ночью, — и прикоснулся к ошейнику.

Ответ последовал тут же. Теперь голос Алана был твердым, настойчивым и не терпящим возражений:

Имма грустно кивнула головой и отошла к столу, чтобы налить ему вина.

— А вот и проверим.

После купания, свежий и отдохнувший Конан вызвал к себе Паллантида, и они долго обсуждали государственные дела. Король не торопился, и советник был доволен, что может высказать свое мнение о сборщиках податей, которые, как он считал, в Тарантии отвратительно выполняли свои обязанности.

Тэд замялся, взглянул на Лиз и покачал головой.

— Завтра. При личной встрече. Я все расскажу. А сегодня вам придется поверить мне на слово, что это не важно. Все, что имеет хотя бы какую-то практическую ценность, я вам уже рассказал.

— В провинции, государь, подати собираются более-менее исправно, а здесь, в столице, в богатом городе, просто из рук вон плохо. Эти купцы и зажиточные ремесленники наверняка подкупают сборщиков, и в казну почти ничего не поступает. Только бедняки исправно платят подати, но не может же на эти гроши существовать государство!

— Тэд, когда я говорил, что позвоню прокурору, чтобы вас взяли под стражу…

— Да, ты прав, Паллантид, надо что-то предпринять... Через несколько дней мы вернемся к этому разговору, а пока я тебя оставлю...

— Если нужно, звоните. Я пойму и не обижусь. Но больше я не скажу ничего, пока не увижу вас лично. Независимо от того, что вы решите.

Конан вышел в сад и направился в его дальний уголок, где любила отдыхать Зенобия. Он не ошибся — королева сидела под огромным деревом, в тени которого легко дышалось даже в самые жаркие дни. Вокруг нее, на коврах, разложенных на траве, расположилась свита, а напротив королевы сидел опрятный старик и что-то рассказывал.

Молчание в трубке. Потом — тяжкий вздох.

Конан подошел ближе, дамы поднялись для поклона, рассказчик тоже встал и хотел, было, уйти, но Зенобия велела ему остаться. Конан сел рядом с женой, поцеловал ее и спросил:

— Ладно.

— Душа моя, кто это? И почему у вас так тихо — ни музыки, ни песен?

— Я хочу дать вам примерное описание человека, которого ищет полиция. Я не уверен, что оно точное, но все-таки достаточно близкое. Во всяком случае, чтобы передать его нью-йоркской полиции. Вам есть на чем записать?

— Милый, этого старика встретила в городе одна из служанок, а на другой день челядь только о нем и говорила. Мне стало интересно, и я велела привести его сюда. Как хорошо, что ты пришел! Он знает столько старинных преданий и так занятно рассказывает — ты только послушай!

— Да. Давайте.

Старик действительно повествовал столь занятно, что даже Конан, не особенно любивший слушать этих уличных рассказчиков, веселящих простой народ, сидел, забыв обо всем. Лишь когда голод напомнил ему, что настало время обеда, он поднялся и бросил старику золотой, велев накормить его на королевской кухне, и проводить к Дамунку.

Тэд закрыл глаза, которые Господь поместил у него на лице, и открыл глаз, который Господь дал его разуму, — глаз, который упорно видел даже то, на что сам Тэд смотреть не хотел. Когда люди, читавшие его книги, впервые встречались с ним лично, они неизменно разочаровывались. Они пытались скрывать от него это разочарование, но у них не получалось. Тэд на них не обижался, потому что понимал их чувства… по крайней мере отчасти. Если им нравились его книги (а некоторые во всеуслышание заявляли, что любят их), они представляли себе их автора чуть ли не двоюродным братом самого Господа Бога. А вместо Господа Бога видели обыкновенного парня ростом шесть футов и дюйм, в очках, с уже намечавшейся лысиной, неуклюжего и натыкавшегося на все вокруг. Парня с редеющей шевелюрой и двумя дырками в носу, точно как у них самих.

— Он тебя так просто не отпустит, старик! Наш лекарь будет слушать тебя до самого вечера, а потом запишет все, что услышал.— И, подав руку королеве, повел ее во дворец.

Вот что они видели. Но никто не мог видеть третий глаз у него в голове. Глаз, горящий на темной его половине, на той стороне, что всегда утопала в тени… вот это и вправду подобно Богу, и Тэд был рад, что люди его не видят. Если бы они его видели, то многие наверняка попытались бы украсть. Да, попытались бы. Так или иначе. Даже если бы пришлось вырезать его у него из головы тупым ножом.

Чтобы скоротать день и не доставить колдуну удовольствия, Конан после обеда велел оседлать Дриона, и, надев простую тунику и плащ, выехал из города и поскакал вдоль берега Хорота.

Во дворец он вернулся, когда солнце уже садилось, бросил конюху поводья и быстрыми шагами направился в опочивальню.

Глядя в темноту, он сосредоточился на своем собственном образе Джорджа Старка — настоящего Джорджа Старка, совсем не похожего на мужчину, снявшегося для фотографии на обложку. Тэд искал человека-тень, беззвучно выросшего за годы, нашел его и принялся описывать Алану Пэнгборну:

Дамунк с тревогой поглядывал в окно, на алеющие облака, и беспокойно ходил из угла в угол. Услышав быстрые шаги, он облегченно вздохнул и сказал:

— Он довольно высокий. Во всяком случае, выше меня. Шесть футов три дюйма, может быть, шесть и четыре, если в обуви. Светлые волосы, аккуратная короткая стрижка. Голубые глаза. Хорошо видит вдаль. Читает и пишет в очках. Заказал их пять лет назад.

— Наконец-то! Я уже начал беспокоиться, что сон настигнет моего короля где-нибудь в поле или прямо на улице!

Он выделяется не из-за роста, а из-за комплекции. Он не толстый, но очень крупный. Широченные плечи, обхват шеи, наверное, восемнадцать с половиной, если не все девятнадцать. Он мой ровесник, Алан, но в отличие от меня не поблек и не начал полнеть. Он очень крепкий. Выглядит как Шварценеггер сейчас, когда Шварценеггер стал немного сдуваться. Он следит за собой, занимается силовыми упражнениями. Может так напрячь бицепс, что рукав рубашки разойдется по шву. Но на ходячую гору мышц он не похож.

Он родился в Нью-Хэмпшире, но после развода родителей переехал с матерью в Оксфорд, штат Миссисипи, откуда она родом. Там он прожил почти всю жизнь. В юности у него был очень заметный акцент, словно он приехал из какой-то глухой деревни. В колледже многие потешались над его акцентом — за глаза, разумеется, в глаза над такими парнями никто не смеется, — и он потратил немало времени, чтобы от него избавиться. Думаю, что теперь этот акцент если и проявляется, то лишь когда он по-настоящему взбешен, а люди, которые его взбесили, потом уже вряд ли способны давать свидетельские показания. Он вспыльчив. Жесток. Очень опасен. Можно сказать, практикующий психопат.

— Я немного поспал у реки и чуть не опоздал. Слушай, лекарь, а как тебе понравился этот старый болтун? Я их много встречал, но этот знает больше всех, вот я и послал его к тебе.

— Что за… — начал было Пэнгборн, но Тэд его перебил:

— Я оставил его ночевать, и завтра весь день он будет рассказывать мне свои сказки. Даже я многого не слышал, а уж Имма — и подавно.

— А где она? Я ее весь день не видел.

— У него очень темный загар, а поскольку блондины обычно так сильно не загорают, это может служить хорошей особой приметой. Большие ноги, большие руки, неохватная шея, широкие плечи. Лицо такое, как будто кто-то талантливый, но в большой спешке вытесал его из камня.

— Готовит к утру целебный настой, говорит, он тебе понадобится.

И последнее: возможно, он водит черный «торонадо». Не знаю, какого года выпуска. Но точно из старых, у которых сплошная ржавчина под капотом. Черный. Номера могут быть из Миссисипи, хотя, возможно, он их поменял. — Тэд помолчал и добавил: — Да, на заднем бампере есть наклейка. С надписью: «Психованный сукин сын».

— Ну, раз понадобится, значит, буду жив! До завтра, Дамунк, уже пора!

Он открыл глаза.

Дверь за королем закрылась, Дамунк сел в кресло и стал вспоминать рассказанное стариком, чтобы скоротать долгую ночь.

Лиз смотрела на него, лицо у нее было белым как мел.

* * *

На том конце линии царила тишина.

В это время Конан уже стоял в медной башне перед Рагон Сатхом и слушал его издевательский смех.

— Алан? Вы еще здесь?

— Да, неплохо ты провел день, король, неплохо! Но стоит ли быть королем, чтобы так отчаянно скучать?! Жалко стало, что я почувствую в своем теле немного горячей жизни? Ну, раз ты не захотел развлечь меня — я тебя развлеку! Иди в эту дверь!— Колдун протянул руку к одному из полотнищ, и Конан двинулся туда, повинуясь невидимой силе, толкавшей его в спину. Он шагнул в темноту и сразу остановился.

— Секунду. Я записываю. — Еще одна пауза, но уже не такая длинная. — Ладно, — наконец сказал Алан, — я понял. Вы рассказали мне столько подробностей, но кто этот парень, как вы с ним связаны и откуда вы его знаете, сказать не можете?

… Ничего не было видно, только слышались какие-то звуки. Они постепенно приближались, становились громче, отчетливей, и что-то до того знакомое было в этом разноголосом гаме, что Конан невольно выругался:

— Я не знаю, но попытаюсь. Завтра. Все равно его имя сегодня ничем не поможет, потому что он пользуется другим.

— Нергал меня забери, уж не в Шадизар ли я попал по милости проклятого колдуна?! Этого мне только не хватало!

— Джордж Старк.

Он напряженно вслушивался в пронзительную перебранку, призывные выкрики, звон бубенчиков и скрип телег и чувствовал, что находится посреди огромного базара, но клочья тумана, который так любил напускать Рагон Сатх, не давали ничего разглядеть. Наконец, ему надоело стоять и вслушиваться в этот гомон. Он сел на землю, прислонился спиной к чему-то твердому, что оказалось позади, и стал ждать. В конце концов, он сюда попал не для того, чтобы вслепую блуждать в клубах тумана, и если колдуну торопиться некуда, то и он подождет.

— Ну, разве что он настолько свихнулся, что называет себя Алексисом Машиной, но это вряд ли. Да, наверное, Старк. — Он попытался подмигнуть Лиз. Не то чтобы он всерьез думал, что настроение можно поднять, подмигнув или как-то еще, но все равно попытался. Но сумел только моргнуть сразу двумя глазами, как сонный филин.

Как будто подслушав его мысли, туман начал редеть, и перед глазами стали появляться неясные контуры. Мимо него проплывали едва различимые силуэты верблюдов, звеня многочисленными бубенчиками. Погонщики орали пронзительными голосами, разгоняя медлительных прохожих. Водоносы сновали со своими кувшинами, чуть ли не спотыкаясь о вытянутые ноги Конана. Нет, это был не Шадизар и не один из других городов, где ему пришлось побывать!

— И как бы я ни старался, у меня не получится вас убедить рассказать все сейчас?

Туман уже превратился в легкую знойную дымку, и Конан с жадностью разглядывал диковинное место. Наверное, это главный город всех колдунов и демонов, скрытый от человеческих глаз, куда можно попасть разве что в кошмарном сне! Кто, кроме чародеев, мог бы построить такие дворцы, высоченными башнями взмывающие в небо и соперничающие с солнцем сиянием золота и драгоценных камней! В каком другом городе мостовые могли быть выложены драгоценной мозаикой, то зеленой с желтыми узорами, то лазурной, как море, с белыми завитками пены!

— Да. Никак не получится. Извините.

А что за диковинные торговцы сидели в изукрашенных лавках! Крылатые существа с серебристыми блестящими лицами певучими голосами предлагали какие-то невиданные плоды, а рядом, сидя на толстом узорном ковре, коричневый сморщенный старец со свиными ушами и золотым кольцом в носу скрипуче расхваливал сандалии, летучие сандалии, которые так и рвались в небо, едва сдерживаемые веревкой, привязанной к руке странного торговца...

— Ладно. Я свяжусь с вами, как только смогу. — После этого Алан повесил трубку без всяких там «до свидания» или «спасибо». Подумав как следует, Тэд согласился, что он и вправду не заслужил никаких «до свиданий».

Конан зажмурился и потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Открыл глаза — все то же самое, только теперь торговцев заслонил медленно бредущий караван маленьких слоников, не больше лошади, украшенных богатыми попонами с болтающимися шелковыми кистями. Рядом шли тощие полуголые люди с огромными тюрбанами на головах, их голоса сливались с ревом слонов, заглушая все остальные крики.

Он тоже положил трубку и подошел к жене, которая сидела, словно окаменев, и смотрела на него во все глаза. Он взял ее за руки — очень холодные — и сказал:

— Все будет хорошо, Лиз. Клянусь тебе.

— Ты расскажешь ему о своих трансах, когда будешь с ним говорить завтра? О щебете птиц? Как ты слышал их в детстве и что это тогда означало? О том, что ты написал, когда отключался?

Оглядевшись, как следует, Конан обнаружил, что сидит в стороне от базарной площади под высоким раскидистым деревом. Листья его под порывами легкого ветра не шумели, а нежно постукивали друг о друга. Посмотрев повнимательнее, Конан понял, что они каменные — тонкие зеленые пластинки на бурых черешках. И все же это было дерево, настоящее дерево!

— Я расскажу обо всем, — сказал Тэд. — А сочтет ли он нужным передать это кому-то еще… — Он пожал плечами. — Пусть сам решает.

— Так много, — проговорила Лиз слабым голосом. Она по-прежнему смотрела на Тэда, словно не в силах оторвать взгляд. — Ты так много знаешь о нем. Тэд… откуда?

— Кром, ну и местечко! И где я в такой сутолоке найду то, что ему нужно?! Да я тут год проторчу, а ничего толком не пойму!

Он мог только встать перед ней на колени и греть в ладонях ее ледяные руки. Откуда он так много знает? Его постоянно об этом спрашивали самые разные люди. Они формулировали это по-разному: «Как ты это придумал? Как ты сумел это выразить? Как ты это запомнил? Где ты мог это видеть?» Но в конечном итоге все сводилось к одному: «Откуда ты это знаешь?»

Он не знал, откуда он знает.

Он поднялся на ноги, отряхнул с себя пыль и медленно пошел вперед, разглядывая лавки. Торговцы, завидев его, с отчаянными воплями выбегали навстречу и пытались затащить внутрь лавок — казалось, киммериец был единственным покупателем в этом странном городе. Все кругом продавали, и никто ничего не покупал. Что-то здесь было не так, что-то настораживало и не давало задержаться возле переливчатых кип материй, связок ароматных плодов и дивной работы оружия. Он шел вперед, не обращая внимания на протянутые руки с манящим товаром, не слушая призывных голосов.

Он просто знал.

Вдруг кто-то дернул его сзади за плащ, потом потянул довольно настойчиво, и Конан гневно обернулся, готовый проучить нахального торговца. Но перед ним стоял оборванный старик без всяких выкрутасов, без трепещущих крыльев, чешуи на плечах и золотых волос на голове. Увидеть в этой демонической толпе нормальное человеческое лицо было для Конана большим облегчением. Но только он собрался задать старику вопрос, как тот покачал головой, прикоснулся к губам кончиками пальцев и кивком головы позвал его за собой.

— Так много, — повторила она голосом спящего человека, которому снится тяжелый сон. Потом они оба молчали. Тэд все ждал, когда близнецы ощутят беспокойство родителей, проснутся и начнут плакать, но тишину нарушало только размеренное тиканье часов. Он поудобнее устроился на полу перед креслом Лиз и продолжал держать в ладонях ее руки, надеясь их согреть. Но они все еще были холодными и через пятнадцать минут, когда зазвонил телефон.

Круто повернувшись, уверенно нырнул в толпу, и Конану пришлось поднажать, чтобы не потерять его из виду. Пестрые лохмотья старика вскоре замелькали далеко впереди, а киммериец едва успевал уворачиваться то от верблюдов, груженных какими-то сосудами, то от многочисленных бродячих торговцев со скрипучими тележками.

5

Наконец они выбрались на широкую улицу, сплошь застроенную высокими башнями-дворцами, острыми шпилями, взмывающими к небесам. Другая улочка, третья, и вот они очутились на пустыре, заросшем редкими колючками и невысокими деревцами с красновато-зелеными каменными листьями. Невдалеке виднелась городская стена с огромными тяжелыми воротами, которые охранял отряд вооруженных стражников верхом на единорогах.

Алан Пэнгборн говорил деловито, без всяких эмоций. Рик Каули находится у себя дома, под охраной полиции. Вскоре он поедет к бывшей жене, которая так и останется бывшей уже навсегда; воссоединение, о котором они оба время от времени говорили и к которому явно стремились, не состоится уже никогда. Мириам мертва. Рик должен присутствовать на формальном опознании тела в районном манхэттенском морге на Первой авеню. Тэду не следует звонить Рику сегодня; «до выяснения обстоятельств» Рику не сообщали о связи Тэда с убийством Мириам Каули. Филлис Майерз уже разыскали и обеспечили ей охрану. Майкл Дональдсон оказался орешком покрепче, но его планируют разыскать и тоже взять под охрану еще до полуночи.

Старик сел под кустом, выбрав место, чтобы их не было видно со стороны ворот, и предложил Конану сесть рядом. Он восхищенно смотрел на короля, на его могучие плечи, широкую грудь, и вздыхал, как бы что-то вспоминая. Наконец сказал:

— Как ее убили? — спросил Тэд, хотя знал ответ. Но иногда нужно спрашивать. Бог его знает зачем.

— И я когда-то, клянусь Кромом, был молодцом хоть куда! Хотя ты, пожалуй, покрепче будешь! Этот проклятый демон, чтоб ему сдохнуть в его башне, посылает на смерть самых лучших, самых сильных! Правда, если ты застрянешь здесь, ты не умрешь, но это ничуть не лучше. Стареть тут, в плену у демонов, слетевшихся со всего света на свой проклятый базар! Тьфу, лучше бы я умер в колыбели!

— Перерезали горло, — ответил Алан, как показалось Тэду, намеренно жестко. Выдержав паузу, шериф добавил: — Вы по-прежнему ничего не хотите мне сообщить?

— Ты что, тоже побывал у Рагон Сатха?! Откуда знаешь, что я его пленник?

— Завтра утром. При личной встрече.

— Проклятый обруч когда-то сжимал и мою шею, но здесь я освободился от одного демона, чтобы попасть в рабство к другому. По твоему виду я смело могу сказать, что ты родился в Киммерии, и для меня эта земля тоже когда-то была родиной. Мое имя — Калтус, может, ты что-нибудь слышал обо мне? Хотя вряд ли, ты еще слишком молод, а здесь, в этом окаянном городе, время идет как-то совсем по-другому...

— Нет, старина, я о тебе не слышал, хотя верю, что ты был славный воин — Киммерия всегда была матерью могучих сыновей! Но что, разрази меня гром, должен я найти в этом огромном городе? Ведь ты тоже что-то искал?

— Искал и не нашел. Здесь можно бродить всю жизнь и так и не узнать, что нужно этому негодяю. А найти это что-то надо до захода солнца, купить и успеть унести ноги за городские ворота. Тогда ты свободен. Здесь, в этом городе, который называется Шаисса, свои законы. Всякий смертный, который попадает сюда, желанный покупатель. Ему предлагают все, что он хочет,— дворец, слона, девушку, оружие. За любую вещь нужно заплатить всего одну монету — любую монету, даже самую мелкую! Но если ты купишь больше, чем одну вещь, или останешься здесь с покупкой дольше захода солнца, когда уже закроют городские ворота, ты навсегда становишься пленником этого города. Колдуны и маги используют таких бедолаг, как я, для самой грязной работы и за это кормят своими объедками. Мне до сих пор не смириться с такой участью! Ночью они загоняют нас в загон и запирают там, как скот, а сами предаются омерзительным забавам — не хочу даже говорить об этом!

— А зачем ты позвал меня сюда? Чтобы все это рассказать? Боюсь, что это мало чем поможет — ни ты, ни я не знаем, что нужно Рагон Сатху, а покупать, что попало, не имеет смысла!

— Для меня — имеет. Если бы у меня была, хоть одна монетка! Теперь, когда на мне нет этого проклятого колдовского ошейника, я мог бы выбраться отсюда! Может быть, и ты когда-нибудь унесешь отсюда ноги, если следующий, кого заловит Рагон Сатх, захочет тебе помочь! Если бы у меня была монетка, я бы что-нибудь купил и скорее побежал за ворота! И тогда я бы снова очутился дома, хоть и старый, и немощный, но дома, среди людей! Я был бы счастливейшим из нищих, я пел бы песни и плясал на свадьбах, эх, да что там...— и он отвернулся, смахивая непрошеную слезу.

Конан полез было в кошелек, висевший на поясе, чтобы дать старику монету, но тот испуганно остановил его:

— Нет! Нет, не давай мне ее! Этот проклятый город! Если ты мне дашь монету, у тебя самого сразу все исчезнет, и ты останешься ни с чем!

— Но как же я тогда смогу тебе помочь?

— Придумай что-нибудь! Ты молод, силен, умен, а я уже старик! Попробуй спасти меня, может, и я смогу тебе помочь!

Конан немного подумал, потом улыбнулся, лукаво подмигнул старику и медленно направился в сторону базара. Пройдя немного, он вдруг остановился и, сняв с пояса кошелек, стал пересчитывать деньги. Старик стоял поодаль, с надеждой наблюдая за его действиями.

Вдруг мимо них проскакал лихой всадник на восьминогом коне, и Конан, заглядевшись на такое диво, уронил в пыль пару монет. Не заметив потери, он сунул деньги обратно в кошелек, привязал его к поясу и решительно направился к лавкам торговцев. Старик, тихо вскрикнув от радости, поспешно подобрал монеты и побежал следом за ним, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Он шел за ним как тень, стараясь угадать, что купит его спаситель, и, ломая голову, чем бы ему помочь.

Конан заглянул в одну лавку, другую, третью и почувствовал, что у него голова пошла кругом. Всего три лавки, а каких только диковин ему не предлагали! И эликсир вечной молодости, и плащ, который делает человека невидимым, и венец мудреца, который помогает правителю всегда принимать верные решения, и еще столько всякой всячины, что и не упомнишь! Он глянул на небо. Солнце стояло высоко, времени еще было много, но и город был велик. А вдруг то, что он ищет, находится вовсе не на базаре, а где-нибудь во дворце?! Поди, угадай...

У Конана просто руки чесались от желания свернуть голову проклятому Рагон Сатху, даром, что тот колдун. У всех этих бестий, сидящих в лавках, такие хитрые рожи, если это можно назвать рожами. Даже для кошмарного сна слишком много зеленых ушей, одноглазых лиц и волосатых хоботов вместо носа.

Все эти колдуны — мастера принимать человеческий облик, но здесь, похоже, они предстали в своем истинном обличье, не таясь и не скрываясь. А уж глаза-то простому смертному им отвести ничего не стоит — так вот и пройдешь мимо талисмана, и ничего тебе не поможет, не подскажет... Не подскажет?! Ну, нет, проклятый колдун, где твоя обещанная помощь и подсказка?!

Конан, все еще кипя от злости, прислушался к себе, не подаст ли ему знака колдовской ошейник, но нет ни жара, ни холода не чувствовала могучая шея киммерийца. На душе у него стало совсем муторно, и он пошел дальше, уже не заглядывая в лавки и не обращая внимания на разноголосые вопли продавцов и зазывал.

Вдруг его внимание привлек визгливый голос, обращавшийся явно не к нему:

— Смердящий раб, паршивейший из смертных, ты смеешь без дела шляться по улицам, вместо того чтобы чистить выгребные ямы! Сын шелудивой суки, ты дождешься, что тебя за ногу подвесят в Большой Колючке, на потеху детям Гимры! — И визгливое существо гнусно хохотнуло.

Конан оглянулся и увидел толстобрюхого верзилу в ярко-синих атласных шальварах и красных сапогах с загнутыми носками. Великолепный парчовый пояс в несколько рядов был намотан на голый волосатый живот, колыхавшийся от хохота. Конан поднял глаза и, увидев его голову, подумал, что лучше бы он смотрел на шальвары — они были гораздо красивей. Жирные коричневые щеки свисали, чуть ли не до плеч, круглая плешивая голова крутыми толстыми складками переходила прямо в мохнатую спину, глаза, как два крохотных уголька, зло смеялись из-под потных валиков бровей, а нос...

«Нергал меня побери, если это нос!» — подумал Конан, едва удерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Стыдливый лоскут влажной кожи нависал над верхней губой, колыхаясь в такт шумному дыханию. Уперев в бока жирные руки, уродливое существо сверху вниз взирало на знакомого Конану старика, который теперь совершенно преобразился. Он выставил вперед ногу, заложил руки за спину и смело глядел на верзилу.

— Ну, ты, жижа навозная, подарочек небес, чего встал, как Гость?! Сказано тебе — будешь болтаться на Большой Колючке! — Толстяк уже начал злиться, и на его вопли стали собираться зеваки.

Конан подошел поближе, желая посмотреть, чем все кончится. Похоже, дело старика — дрянь, он явно не собирается бежать к выгребным ямам. Тем лучше! В таком поганом месте сам Кром велел поработать кулаками! Раздвинув в стороны любопытных чудовищ, Конан встал за спиной толстобрюхого, готовый уложить его в любой момент, но тут заговорил старик, и голос его звенел от ненависти и торжества:

— Это мы еще посмотрим, кто сегодня украсит Большую Колючку! Ты, трясущийся вонючий студень, непочтительно говоришь с Гостем! Эй, стража, сюда, здесь оскорбили Гостя!— Старик достал из пояса монеты и, подбросив их на руке, сделал шаг в сторону толстобрюхого.

Тот замер, соображая, жирный загривок наливался багровой кровью. Тем временем, гремя латами и щитами, подбежали стражники в высоких островерхих шлемах. Старик, уже не в силах сдержать радость, чуть ли не подпрыгивал на месте, показывая рукой на толстобрюхого и звеня монетами:

— Он непочтительно обзывал меня непотребными словами и угрожал Большой Колючкой! Мне, Гостю!

Окружившие их существа зашумели, закивали головами, некоторые даже стали плевать на толстобрюхого, который с воем повалился на колени. Стражники схватили его за руки и за ноги и быстро куда-то поволокли. Жирный зад волочился по земле, и Конан с удовольствием увидел, как лопнули на нем красивые шальвары.

Зазывалы в лавках опять стали наперебой расхваливать свои товары, дергали старика за пестрые лохмотья, пытались тянуть Конана за плащ. Но его грозный взгляд заставил их попятиться, и они на безопасном расстоянии, заглушая один другого, вопили о своих чудесах и диковинках.

Не обращая внимания на вопли торговцев, Конан подошел к старику и спросил:

— Ладно. Просто на всякий случай спросил. Спросить же можно?

— Ну, и что теперь? Ты-то купишь какую-нибудь диковинку и уберешься отсюда, а потом сможешь ее показывать на деревенских праздниках — глядишь, и не пропадешь с голоду, еще и вином напоят, а мне что делать?! Я эти лавки уже видеть не могу, а солнце скоро на закат пойдет! Ну и гнусное место!

— Да, можно.

— Слушай, король, не унывай, может, еще и повезет! А сейчас давай-ка сходим в одну лавку, там, на краю базара, и я куплю то, что присмотрел. А потом, если Митра поможет, глядишь, что-нибудь и придумаем!

— Нью-йоркской полицией объявлен в розыск мужчина по имени Джордж Старк. Приметы — согласно вашему описанию.

— Хорошо. — Да, наверное, хорошо. Хотя Тэд знал, что скорее всего это бесполезно. Его почти наверняка не найдут, если он сам не захочет, чтобы его нашли, а если кто и найдет, то горько о том пожалеет, подумал Тэд.

— Ну ладно, веди в свою лавку, посмотрим, что ты прихватишь отсюда в Киммерию!— И Конан пошел за стариком.

— Завтра, в девять утра, — сказал Пэнгборн. — И пожалуйста, будьте дома, Тэд.

— Можете не сомневаться.

Вскоре они подошли к большой, богато украшенной лавке. У входа стоял зазывала — толстый карлик с огромным кривым кинжалом у пояса — и от скуки ковырял в носу одним из своих многочисленных пальцев. Другая семи — или восьмипалая рука гордо покоилась на рукояти клинка.

6

Увидев сразу двух покупателей, карлик широко разинул рот, вытаращил круглые глаза, потом опомнился и завопил:

Лиз приняла успокоительное и сумела заснуть. Тэд ворочался в полудреме, то погружаясь в сон, то просыпаясь, и в четверть четвертого встал с постели, чтобы сходить в туалет. Пока он стоял над унитазом, ему показалось, что он опять слышит чириканье воробьев. Он напрягся, прислушиваясь. Струя, текущая в унитаз, разом иссякла. Звук не делался громче и не исчезал, и через пару мгновений до Тэда дошло, что это всего лишь сверчки.

Выглянув в окно, он увидел полицейскую машину, припаркованную на противоположной стороне улицы прямо напротив дома, темную и беззвучную. Он бы подумал, что в машине никого нет, если бы не разглядел огонек горящей сигареты. Похоже, ему самому, Лиз и близнецам тоже обеспечили полицейскую защиту.

— Самые лучшие в Шаиссе кувшины с вином! Вино пьешь — а оно не кончается! Ни в одной лавке Гости не найдут Птицу, Говорящую Правду! Только у нас! Если Гости зайдут, хозяйка, прекрасная Зирина, покажет им такие диковинки, от которых помрачается ум и замирает сердце!

Или полицейское наблюдение, подумал он, возвращаясь в постель.

С удовольствием послушав пронзительные вопли маленького зазывалы, и полюбовавшись, как он размахивает многопалыми ручками, киммерийцы вошли в лавку прекрасной Зирины.

Как бы там ни было, все-таки от присутствия полиции стало чуть-чуть спокойнее. Тэд заснул и проснулся в восемь без всяких воспоминаний о ночных кошмарах. Хотя настоящий кошмар, разумеется, никуда не исчез. Он был где-то здесь. Где-то рядом.

Глава 14

У Конана глаза разбежались от сияния украшений, блеска оружия и доспехов, ярких красок ковров и тканей. Он даже не сразу заметил хозяйку, с усмешкой глядевшую на него.

Фарш из дураков

Да, не зря толстый карлик назвал ее прекрасной Зириной! Она стояла у маленького столика, богато инкрустированного драгоценными камнями и перламутром, и смотрела на гостей темными бездонными глазами. Ее одежды, похожие на одеяние вендийских танцовщиц, не скрывали от жадных взглядов ни одной из прелестей. Гладкий упругий живот, полуоткрытая грудь, длинная смуглая шея с множеством ожерелий и красный смеющийся рот обещали счастливцу многое, очень многое...

1

Парень с дебильными кошачьими усиками оказался гораздо проворнее, чем ожидал Старк.

Загадочно улыбаясь, она поставила на столик высокий серебряный кувшин и три кубка — два золотых, богато отделанных сияющими драгоценными камнями, и один простой, оловянный, такой, какие обычно ставят на столы в придорожных харчевнях. Налив вино в золотые кубки, хозяйка приветливо сказала:

Старк поджидал Майка Дональдсона за углом рядом с входной дверью квартиры Дональдсона, в коридоре девятого этажа многоквартирного дома. Все было бы проще, если бы Старк смог проникнуть в квартиру, как получилось с той сучкой, но при первом же беглом осмотре ему стало ясно, что замки в этой двери в отличие от той вставлял не криворукий калека. Но все равно все должно быть нормально. Время позднее, все кролики в норках должны мирно спать и смотреть сны про клевер. Сам Дональдсон наверняка будет вялым и в изрядном подпитии — когда человек возвращается домой около часа ночи, он явно идет не из публичной библиотеки.

Дональдсон и вправду казался не совсем трезвым, но вялым он не был.

— Выпей, король Конан, желанный Гость Шаиссы! Выпей и ты, старый Калтус, бывший раб, а теперь дорогой Гость! Ты часто заходил в мою лавку и, наверное, уже знаешь, что купить? А королю я покажу кое-что, от чего он, может быть, и не откажется! Скажи, король, я, по-твоему, красива? — И она прошлась перед ним, призывно покачивая бедрами.

Когда Старк вышел из-за угла и взмахнул бритвой, он рассчитывал по-быстрому ослепить Дональдсона, пока тот возится с ключами. А потом, еще прежде чем Дональдсон поднимет ор, он перережет ему горло — одним взмахом и сонную артерию, и голосовые связки.

Старк не старался двигаться бесшумно. Он хотел, чтобы Дональдсон его услышал и повернулся к нему. Так будет проще.

Сердце в груди Конана бешено забилось, Зирина вдруг показалась самой желанной из всех женщин мира.

Поначалу Дональдсон делал все как положено. Коротким и четким взмахом Старк полоснул его бритвой по лицу. Но Дональдсон ухитрился слегка пригнуться — совсем немного, но все-таки достаточно, чтобы нарушить все планы Старка. Вместо того чтобы разрезать глаза, лезвие бритвы прошлось по лбу и рассекло его до кости. Лоскут кожи навис над бровями, словно кусок отклеившихся обоев.

— НА ПОМОЩЬ! — проблеял Дональдсон сдавленным, овечьим голоском.

Вот зараза.

— Да, ты очень красива, наверное, только здесь, в Шаиссе, живут такие прекрасные женщины!

Старк двинулся вперед, держа бритву лезвием вверх, как матадор, салютующий быку перед началом корриды. Ладно, не каждый раз все идет как задумано. Пусть он и не ослепил щелкопера, но кровь течет из пореза на лбу, прямо-таки хлещет, и все, что еще видит малыш Дональдсон, он видит сквозь вязкую алую пелену.

Он хотел полоснуть Дональдсона по горлу, но тот отклонился назад почти так же стремительно, как отдергивается после атаки гремучая змея, с потрясающей скоростью, и Старк даже немного зауважал этого парня, несмотря на его идиотские усики.

— А теперь посмотри сюда, король!— Хозяйка отдернула легкий полог, скрывавший что-то в глубине лавки, и Конан с Калтусом, подошедшим сзади, застыли, словно громом пораженные,— перед ними в небольшой нише, освещенная ярким светом масляной лампы, на ковре сидела девушка с золотыми волосами.

Лезвие взрезало только воздух в четверти дюйма от горла Дональдсона, и тот вновь заорал, зовя на помощь. Кролики, которые никогда не спят крепким сном в этом городе, в этом старом червивом Большом Яблоке, скоро начнут просыпаться. Старк поменял направление, вновь поднял бритву, одновременно вставая на цыпочки и бросая тело вперед. Это было грациозное, почти балетное движение, и на нем все должно было закончиться. Но Дональдсон все-таки ухитрился закрыть горло рукой; и вместо того чтобы прикончить журналиста, Старк лишь порезал ему пальцы — потом полицейские патологоанатомы назовут эти длинные узкие раны оборонительными порезами. Дональдсон поднял руку ладонью наружу, и лезвие бритвы прошлось по основанию всех четырех пальцев. На безымянном пальце Дональдсон носил тяжелый перстень, и этот палец остался цел. Раздался короткий металлический звон — дзынь! — когда лезвие скользнуло по перстню, оставив крошечный шрам на золоте. Остальные три пальца бритва порезала глубоко, войдя в плоть, как горячий нож — в масло. Из-за перерезанных сухожилий пальцы обмякли, как сонные марионетки, и лишь безымянный остался прямым, словно в смятении и страхе Дональдсон позабыл, каким пальцем надо показывать непристойный жест.

На этот раз, когда Дональдсон открыл рот, он буквально заголосил, и Старк понял, что уйти незамеченным и неуслышанным уже не получится. У него были все основания предполагать, что все будет тихо и быстро, поскольку он не собирался «приберегать» Дональдсона, чтобы тот кому-то звонил, но все пошло совершенно не так, как планировалось. Но Старк и не собирался оставлять Дональдсона в живых. Если уж начал мокрое дело, его следует доводить до конца.

Когда отдернулся полог, она подняла опущенную голову, и на Конана глянуло лицо, которое могло присниться только в прекрасном сне...

Старк приготовился к следующему удару. Они с Дональдсоном продвинулись по коридору почти до соседней двери. Старк небрежно встряхнул бритву, чтобы очистить лезвие от крови. Алые капли забрызгали светлую стену.

Сапфировые глаза под тонкими, слегка нахмуренными бровями смотрели печально и покорно. На белых, как снег, щеках играл легкий румянец, крепко сжатые, похожие на крошечный бутон розы, губы были созданы для любви.

Чуть дальше по коридору открылась дверь, и наружу выглянул взлохмаченный со сна мужчина в синей пижамной куртке.

— Что происходит? — спросил он хриплым сердитым голосом, явно дававшим понять, что будь тут хоть сам папа римский, но вечеринку надо завершать.

Встретившись глазами с Конаном, она вспыхнула, вскочила на ноги, губы приоткрылись, показав ослепительно-белые зубы. Она сделала шаг ему навстречу, и на ее ноге зазвенела тонкая стальная цепь.

— Убийство, — вполне светски ответил Старк и на мгновение перевел взгляд с окровавленного, подвывающего человека перед собой на того, кто высунулся из-за двери. Позже этот мужчина в синей пижамной куртке расскажет полиции, что у нападавшего были голубые глаза. Ярко-голубые. И совершенно безумные. — Хочешь присоединиться?

Дверь захлопнулась так быстро, словно никогда и не открывалась.

— Это мой самый лучший товар! Ну, так как, кто из нас красивей? Я или она?— И хозяйка приподняла голову рабыни за подбородок.

Каким бы напуганным и к тому же израненным ни был Дональдсон, он увидел свой шанс, когда Старк на мгновение отвел взгляд, — увидел и не преминул им воспользоваться. Этот козлик и вправду был очень проворным. Старк зауважал его еще больше. Его скорость и чувство самосохранения были достойны всяческого восхищения, хотя и доставляли изрядное неудобство.

Рядом с золотоволосой пленницей красота Зирины совершенно поблекла. Конан, не сводя с девушки завороженного взгляда, потянулся рукой к кошельку.

Если бы Дональдсон бросился вперед и сцепился со Старком, неудобство могло бы перерасти в почти серьезную проблему. Вместо этого Дональдсон развернулся и побежал.

— Надо же, королю, такому молодому и полному сил, нравятся столетние старухи!— раздался сзади тоненький ехидный голосок.— Ты в Шаиссе, король, а здесь не все бывает тем, чем кажется! Квир-р-p! Квир-р-р!

Вполне понятно, но совершенно напрасно.

Конан оглянулся и увидел в большой клетке голубую птичку с насмешливыми черными глазками. Она прыгала по жердочке и весело чирикала:

Старк бросился следом, шурша по ковру подошвами огромных туфель, и полоснул Дональдсона по затылку, уверенный, что на этот раз он его точно прикончит.

— Квир-р-р! Квир-р-р! Стар-р-руха! Посмотри на нее!

Но за долю секунды до того, как лезвие бритвы нашло свою цель, Дональдсон наклонил голову вперед и при этом ухитрился втянуть ее в плечи, как черепаха, прячущаяся в панцирь. Старк уже начал думать, что Дональдсон — телепат. То, что должно было стать смертоносным ударом, только разрезало кожу у основания черепа. Рана кровавая, но далеко не смертельная.

Не понимая, о какой старухе идет речь, Конан перевел глаза на девушку — и попятился. Перед ним стояла сморщенная, худая, как скелет, древняя беззубая старуха и с вожделением смотрела на короля белесыми, гноящимися глазами. На тощей коричневой ноге карги болталась стальная цепочка.

Это раздражало, бесило… это было почти смешно.

Хозяйка нахмурилась, задернула занавеску и подошла к клетке с птицей:

Дональдсон мчался по коридору, петляя из стороны в сторону, иногда даже отскакивая от стен, словно шарик в пинболе, когда тот ударяется о препятствия, дающие игроку 100 000 очков, или бесплатную призовую игру, или еще какую-то хрень. На бегу он кричал. Кровавый след тянулся за ним по ковру. Дональдсон мчался по коридору, отмечая свой путь алыми отпечатками ладоней на светлой стене. Дональдсон мчался по коридору и даже не думал умирать.

— Разговорилась, негодница! Уж тебя-то точно никто не купит! Кому ты нужна, Птица, Говорящая Правду! Правды никто не любит! Сиди и помалкивай! — И она накинула на клетку большой пестрый платок.

Двери больше не открывались, но Старк знал, что прямо сейчас, в эти самые секунды, по меньшей мере в полудюжине квартир полдюжины пальцев набирают (если уже не набрали) 911 на полудюжине телефонных аппаратов.

Дональдсон мчался по коридору к лифтам.

Птица обиженно пискнула, повозилась и затихла. Тем временем старый Калтус что-то высматривал в груде оружия, лежащего на полу. Наконец с торжествующим возгласом он вытащил большой меч с простой, ничем не украшенной рукояткой, в широких кожаных ножнах.

Не разъяренный, не испуганный, а только до чертиков раздраженный, Старк бежал следом. Он неожиданно выкрикнул:

— Стой уже и веди себя КАК ПОЛОЖЕНО!

— Вот то, зачем я сюда пришел! Вот он, чудесный Меч — Сокрушитель Демонов! Хозяйка, держи монету и Меч мой! — Он бросил Зирине монетку, та на лету поймала и стала предлагать Калтусу чудесную кольчугу и волшебный щит.

Вопли Дональдсона о помощи оборвались сдавленным писком. Он попытался оглянуться. Запутавшись в собственных ногах, он грохнулся на пол в десяти шагах от выхода на лифтовую площадку. Старк давно понял, что даже самые шустрые парни в конечном итоге теряют все свои счастливые мысли, если их хорошо порезать.

Дональдсон поднялся на колени. Он явно намеревался добраться до лифтов ползком, раз уж ноги ему отказали. Он обернулся, чтобы посмотреть, далеко ли преследователь, и Старк с размаху врезал ногой по его залитому кровью носу. На нем были мягкие мокасины, поэтому он бил со всей силы, руки прижаты к бокам и слегка отведены назад, чтобы сохранить равновесие, нога бьет снизу вверх, поражает цель и уходит выше. Всякому, кто хоть чуть-чуть понимает в футболе, это наверняка напомнило бы очень техничный, очень мощный удар с носка.

— Нет, я все купил, что мне нужно! А теперь угости-ка нас своим вином, у тебя ведь все равно оно никогда не переведется!

Голова Дональдсона откинулась назад, врезалась в стену с такой силой, что на штукатурке осталась круглая вмятина, и отскочила обратно.

— Все-таки посадил я тебе батарейки, да? — пробормотал Старк и услышал, как у него за спиной открылась дверь. Он обернулся и увидел женщину с растрепанными темными волосами и огромными черными глазами, которая высунулась из двери в дальнем конце коридора. — ИСЧЕЗНИ, СУЧКА! — заорал он. Дверь захлопнулась, как на пружине.

Сделав приветливое лицо, Зирина поднесла им золотые кубки, а себе взяла оловянный. Но тут Калтус вдруг внимательно посмотрел на Конана, потом на кубок, потом опять на Конана.

Старк наклонился, схватил Дональдсона за редкие сальные волосенки, отогнул его голову назад и перерезал горло. Скорее всего Дональдсон был мертв еще до того, как его голова врезалась в стену, а после — так почти наверняка, но лучше все же убедиться. Тем более если уж начал резать, то режь до конца.

Он сразу шагнул назад, но Дональдсон не фонтанировал кровью, как та красотка. Его насос либо уже отключился, либо вот-вот отключится. Старк быстро пошел к лифтам, на ходу закрывая бритву и убирая ее в карман.

— Нет, хозяйка, король не будет пить из этого кубка, возьми себе золотой, а ему дай оловянный!

Подъезжающий лифт тихо дзынькнул.

Это мог быть кто-то из жильцов; час ночи — не такое уж позднее время в большом городе, даже для понедельника. Старк быстро прошел к высокому растению в кадке, расположившемуся рядом с какой-то невнятной абстрактной картиной в углу лифтовой площадки. Встал за растением. Все его внутренние радары тревожно пищали. Да, кто-то мог возвращаться домой с дискотеки или с затянувшейся гулянки после делового обеда, но Старку казалось, что это ни то ни другое. Ему казалось, что это полиция. На самом деле он это знал.

— Как можно! Чтобы гость пил из простого кубка! Позор моему гостеприимству! Да и сам король не захочет пить вино из такой дрянной посуды!

Полицейский патруль, случайно проезжавший поблизости, когда кто-то из жильцов позвонил и сообщил, что в коридоре кого-то убивают? Возможно, но Старк сомневался. Скорее всего Бомонт поднял шум, сестренку нашли, и доблестные стражи порядка прибыли для охраны Дональдсона. Лучше поздно, чем никогда.

Но Калтус решительно отобрал у нее кубок и всунул в руку ничего не понимающего Конана. Потом подвел его к большому зеркалу, висевшему сбоку от двери:

Старк медленно сполз по стене, прижимаясь к ней спиной. Забрызганная кровью спортивная куртка прошуршала по штукатурке. Он не столько спрятался, сколько осел, как подводная лодка, погрузившаяся на перископную глубину. Растение было убогим укрытием. Стоит им обернуться, и они сразу его заметят. Впрочем, Старк был уверен, что все их внимание будет сосредоточено на экспонате № 1 посреди коридора. Во всяком случае, первые пару секунд — а больше ему и не надо.

— Смотри внимательно, король, и ты все поймешь!

Широкие, перекрещивающиеся листья растения отбрасывали на его лицо рваные, зубчатые тени. Старк выглядывал из-за них, словно голубоглазый тигр.

Из зеркала на Конана глянуло смуглое лицо синеглазого юноши с растрепанными волосами, с первым пушком над верхней губой. Рядом с ним стоял очень похожий на него воин лет тридцати, могучий, широкий в плечах, с мощными буграми мышц на руках и груди.

Двери лифта открылись. Послышалось приглушенное восклицание — святый Боже и что-то там, — и двое полицейских в форме выскочили из кабины. Следом за ними из лифта вышел чернокожий парень в проклепанных джинсах, старых грязных кроссовках на липучках и футболке с обрезанными рукавами и надписью «СОБСТВЕННОСТЬ НЬЮ-ЙОРКСКИХ ЯНКИ». Черный был в темных очках, в каких обычно расхаживают сутенеры, и Старк подумал, что если это не детектив, то он сам — Джордж из джунглей. Когда эти ребята пытаются маскироваться, они всегда ударяются в крайность… а потом сами смущаются. Словно знают, что переигрывают, но ничего не могут с собой поделать. Стало быть, это была — или должна была быть — полицейская охрана Дональдсона. В случайно оказавшейся рядом патрульной машине уж никак не могло быть детектива. Это была бы уж слишком счастливая случайность. Парень прибыл с охранниками, чтобы сперва допросить Дональдсона, а потом сесть при нем нянькой.

— Что это за чудеса?!— сказал Конан, и юноша в зеркале повторил движения его губ.

Извините, ребята, подумал Старк. Вашей деточке няньки уже не нужны.

— Просто — волшебное зеркало, которое показывает стариков — молодыми, а молодых — юными... Да ты не на лицо смотри, а на свою шею... И на кубок... Ну?

Он поднялся на ноги и вышел из-за растения. Ни единый листок не шелохнулся. Ноги бесшумно ступали по ковру. Он прошел меньше чем в трех шагах за спиной детектива, который нагнулся, чтобы вытащить револьвер из ножной кобуры. Старк мог бы отвесить ему замечательного пинка, если бы захотел.

Конан всмотрелся и, наконец, понял: узор из магических знаков на колдовском ошейнике был точно такой же, как и узор, шедший вокруг кубка. Это было то, что он искал!

Он проскользнул в кабину лифта за миг до того, как двери начали закрываться. Один из копов уловил краем глаза движение — может, дверей, может быть, самого Старка, хотя это было уже не важно, — и отвел взгляд от тела Дональдсона.

— Эй…

Выплеснув на пол вино, он поспешно достал монету и положил ее на столик. Хозяйка, с перекошенным от злобы лицом, потерявшим всю свою красоту, с ненавистью смотрела на него и шипела:

Старк поднял руку и пошевелил пальцами, торжественно прощаясь с копом. Пока-пока. А потом двери лифта закрылись.

В холле на первом этаже было пусто, не считая консьержа, валявшегося без сознания под столом. Старк вышел на улицу, завернул за угол, сел в украденный автомобиль и уехал.

— Все равно ты не уйдешь отсюда! Все равно ты останешься здесь и украсишь Большую Колючку!

2

Красные губы расплывались, занимая половину лица, и на Конана уже смотрела отвратительная тварь с горящими глазами и жесткой щетиной волос. Груди коричневыми мешками свисали на живот, а толстые слоновьи ноги гневно топали по полу, сотрясая всю лавку.

Филлис Майерз жила в одном из новых многоквартирных домов на западной стороне Манхэттена. Ее полицейская охрана (в сопровождении детектива в спортивных штанах «Найк», толстовке «Нью-Йорк Айлендерс» с оторванными рукавами и сутенерских темных очках) прибыла на место в половине одиннадцатого вечера 6 июня и застала свою подопечную в ярости из-за сорвавшегося свидания. Поначалу она сидела мрачнее тучи, но заметно повеселела, узнав, что кто-то, вообразивший себя Джорджем Старком, возможно, предпримет попытку ее убить. Она отвечала на вопросы детектива об интервью с Тэдом Бомонтом, которое называла «съемочкой», и одновременно заряжала новую пленку в три фотоаппарата и подбирала к ним объективы. Когда детектив спросил, что она делает, она подмигнула ему и сказала:

— Украли! Избили! Стража, сюда! Хватайте их! Скорее! А-а-a!

— Я, как бойскаут, всегда готова. Кто знает… Может, и вправду что-то случится.

Конан, не дожидаясь, пока набегут гремящие железом чудовища, ринулся к двери, за ним, не отставая, резво бежал старый Калтус.

Чуть позже, уже за входной дверью, один из полицейских спросил детектива:

Солнце опустилось уже совсем низко, деревья, постукивая каменными листьями, отбрасывали длинную тень, и киммерийцы со всех ног помчались к городским воротам. Конан бежал, прижимая к груди кубок, а Калтус несся в обнимку со своим мечом. Позади, на базаре, стоял страшный шум и гам. Похоже, стражники сбились со следа и искали их во всех лавках.

— Она это всерьез?

Отдышавшись, Калтус сказал, вынимая из ножен меч:

— Конечно, — ответил он. — Ее беда в том, что она только себя всерьез и принимает. Весь мир для нее — большая съемочная площадка. Причем эта глупая курица искренне убеждена, что всегда будет стоять по нужную сторону объектива.

— Ты, король, пока они перетряхивают торг и не наступают нам на пятки, должен мне помочь. Меч-то у меня в руках, да слушаться он меня не будет. Быстренько прочитай, что тут написано на клинке!

Сейчас была половина четвертого утра 7 июня, и детектив давно ушел. Часа два назад двое полицейских, назначенных охранять Филлис Майерз, получили по рации сообщение об убийстве Дональдсона. Им было сказано быть в высшей степени осторожными и особо бдительными, поскольку психопат, с которым они имеют дело, оказался не только крайне кровожадным, но и весьма сообразительным типом.

Конан внимательно вгляделся в светлую сталь и разобрал полустертую надпись.

— Осторожность — мое второе имя, — сказал коп № 1.

— А мое — Бдительность, — ответил коп № 2. — Какое совпадение!

— Тут написано: «Махгран!» Слушай, а почему именно клинок ты захотел купить? А не Птицу, Говорящую Правду? — Ведьма-то была права, правду никто не любит, а меч... Такими мечами сражались боги и демоны!

Они были напарниками уже год и очень даже неплохо сработались. Сейчас они улыбнулись друг другу, и почему нет? Они себя чувствовали прекрасно, двое вооруженных полицейских из лучшего подразделения в этом старом червивом Большом Яблоке, они стояли в хорошо освещенном и оснащенном кондиционером коридоре на двадцать шестом этаже новенького многоквартирного дома — или это кондоминиум, хрен его разберешь; когда офицеры Бдительность и Осторожность были мальчишками, кондоминиумом ради смеха называли презервативы, — и никто не подкрадется к ним сзади, и не обрушится с потолка, и не отоварит из волшебного «узи», у которого никогда не бывает осечек и никогда не кончаются патроны. Это реальная жизнь, а не цикл детективных романов «87-й полицейский участок» и не фильм «Рэмбо», и конкретно сегодня реальная жизнь выражалась в небольшом спецзадании, которое было уж всяко полегче, чем нарезать круги по району в патрульной машине, разнимать драки в барах, пока те не закроются, а потом разнимать драки — уже до рассвета — в засранных тесных квартирах в домах без лифтов, где пьяные мужья и жены решают семейные разногласия. Если бы реальная жизнь всегда состояла в дежурствах в кондиционированных коридорах жаркими городскими ночами, офицеры Бдительность и Осторожность были бы только «за». Да и кто бы сомневался?

— Смотри, как он нам сейчас поможет!— Старик взмахнул мечом над головой, и, показав Конану на толпу приближавшихся стражников и прочей нечисти, валом валившей из города следом за ними, воскликнул:

Когда они добрались в своих размышлениях до этого пункта, на этаже остановился лифт. Двери открылись, и из кабины вышел, пошатываясь, раненый слепой мужчина.

Высокий, широкоплечий. С виду лет сорока. В разорванной спортивной куртке и брюках, которые не подходили к куртке, но вполне с ней сочетались. Более-менее. Первый коп, Осторожность, успел подумать, что у того зрячего, кто подбирает одежду слепому, очень даже неплохой вкус. На слепом были большие темные очки, сидевшие криво, потому что одна из дужек была отломана. Очки совершенно не походили на сутенерские, скорее — на очки Клода Рейнса в «Человеке-невидимке».

— Враги идут! Махгран!

Слепой шел, выставив руки перед собой. Левая была пуста, а в правой он сжимал грязную белую трость с резиновой ручкой от велосипеда. Обе руки были в запекшейся крови. Темно-бордовые пятна высохшей крови красовались на куртке и на рубашке слепого. Если бы двое копов, назначенных охранять Филлис Майерз, и вправду были бдительны и осторожны, все это показалось бы им очень странным и подозрительным. Слепой кричал, что с ним что-то случилось, и, судя по его виду, с ним действительно что-то случилось, причем что-то явно не самое приятное, однако кровь на его коже и одежде уже успела покоричневеть. Это давало все основания предположить, что кровь пролилась уже довольно давно, и офицеров, которым предписано быть в высшей степени осторожными и особо бдительными, это должно было насторожить. Возможно, даже включить сирену в их мозгах.

Меч, как живой, вздрогнул в его руке, по лезвию, треща, пробежала тонкая, как змея, молния, и клинок превратился в узкий трепещущий пучок огня. Пальцы Калтуса невольно разжались, но меч не выпал из его рук, а взмыл вверх и, роняя искры, понесся навстречу воющей толпе.

Хотя, может, и нет. Все произошло слишком быстро, а когда что-то случается слишком быстро, уже не важно, осторожен ты или беспечен — приходится просто плыть по течению.

Конан, обнажив свой верный клинок, ринулся следом, сунув кубок за пазуху и придерживая его левой рукой. Но то, что он увидел в следующее мгновение, заставило его в изумлении остановиться и опустить оружие. За его спиной, шумно дыша, встал Калтус и воскликнул:

Вот они стоят у двери этой Майерз, счастливые, как ребятишки, у которых отменили уроки, потому что в котельной накрылся бойлер; а уже в следующий миг перед ними возник этот окровавленный слепой, размахивающий своей грязной белой тростью. Не было времени на раздумья и уж тем более на дедукцию.

— Кр-р-ром! Ну, теперь вы попляшете, отродья Нергала! Смотри, чуть не весь город понесся за твоей чашей! А я не зря приглядел этот клинок — как чувствовал, что без него отсюда ноги не унесем! Да ты посмотри, что делается! Дай им, дай им жару, Махгран! Maxгран!

— По-ли-и-иция! — завопил слепой еще до того, как двери лифта открылись полностью. — Консьерж сказал, что полиция на двадцать шестом! По-ли-и-иция! Вы здесь?

Вот он уже идет по коридору, махая тростью из стороны в сторону. ХРЯСТЬ! — она ударяется о стену слева. ХРЯСТЬ! — о стену справа. И те, кто уже заснул на этом чертовом этаже, очень скоро проснутся.

Конан не выдержал и тоже оглушительно взревел:

Даже не взглянув друга на друга, Бдительность и Осторожность рванулись навстречу слепому.

— Махгран! Махгран!

— По-ли-и-иция! По-ли-и…

— Сэр! — гаркнул Бдительность. — Стойте! Вы сейчас упадете…

Огненный меч засиял еще ярче, словно отвечая на их призыв, и закружился над замершей на мгновение толпой чудовищ. Они попытались, было, разбежаться в стороны, почуяв смертельную опасность, но меч, гудя и треща искрами белого пламени, носился вокруг, сгоняя их в одну кучу, как стадо испуганных баранов.

Слепой дернул головой в сторону, откуда слышался голос, но не остановился. Он шел вперед, бешено размахивая и свободной рукой, и тростью. Он был похож на Леонарда Бернстайна, который пытается дирижировать оркестром Нью-Йоркской филармонии, выкурив пару косяков дури.