В ряду наводящих тоску зданий, которые тянулись вдоль улицы, дворец Каскари выделялся своей значительностью: окна были украшены резьбой, а над входом виднелся большой, высеченный в камне герб. Но даже роскошный фасад не мог скрыть глубокую зловещую угрозу, которую таил в себе этот дворец.

— Да, Титолла, — закончив песнь, сказал Агинон, — война это не только смерть тысяч и тысяч, но и шаг к гибели всей земли. — Иногда он любил говорить так, словно продолжал петь. — Кажется, наш владыка Конан уже начинает сие понимать…

Кейт нерешительно вошла в сводчатый внутренний двор. Справа была аптека, и Кейт вздрогнула, заметив на фарфоровых сосудах надписи «мышьяк» и «белладонна». Они напоминали о мучительной смерти и, казалось, накладывали отпечаток на все это место. Как и служащий в справочном окошке — бледный как мертвец, если не сказать — как привидение, с желтыми костлявыми пальцами.

— Дядя, расскажи мне о нем. Правда ли то, что нет равных ему в боевом искусстве? Правда ли то, что он мудр и справедлив? Я читал в твоих записях, что он родом из Киммерии, и мне трудно поверить, что варвар…

В брошюре, которую он протянул Кейт, оказалось больше информации, чем в той, что была у нее. Теперь девушка знала, что дворец построили в семнадцатом веке по приказу состоятельного торговца Жана де Каскара. В центре располагался большой открытый атриум, в который, как и на улицу, почти никогда не заглядывало солнце. Внушительная лестница из белого мрамора, с широкими перилами по обеим сторонам, начинавшаяся прямо на булыжной мостовой, вела на верхние этажи. Потолки над ней были в изящной манере расписаны красно-белыми листьями — они обрамляли щит с изображением кровожадного черного орла. Кейт прочитала, что это личный герб де Каскара. И его никак нельзя было назвать мирным.

— Тш-ш-ш, сынок… Голова моя и так слаба от этого чудесного аквилонского вина, а тут еще твои вопросы… Составь список, я после тебе отвечу… — Песнопевец усмехнулся, тем самым давая понять племяннику, что сии слова следует воспринимать как шутку, и снова протянул руку за чашей. — Твои глаза горят, мои же слипаются… А все должно бы быть наоборот… Знаешь, милый, отпусти-ка ты меня спать, а?

Может быть, владелец дворца и обладал несметным богатством, но явно страдал отсутствием вкуса. Все парадные комнаты выглядели мрачно, даже несмотря на толстый слой позолоты. Похоже, интерьер здесь создавал некий Марк де Прованс семнадцатого века, которому была несвойственна утонченность. Низкие потолки были расписаны сюжетами из классических мифов. На одном из них полная обнаженная женщина в состоянии крайнего отчаяния металась из стороны в сторону — ничего удивительного, ведь обе ее руки превратились в ветки.

— Дядя! — Тито умоляюще приложил к груди изящные белые руки. — Да что ж это такое?

Все помещения во дворце оказались темными, душными, в них чувствовалась какая-то тайна. Сквозь неровное зеленое стекло с разводами разглядеть мир за окном было невозможно, портреты на стенах смотрели на девушку застывшими взглядами. Кейт вошла в коридор, где висел длинный ряд портретов мужчин с недовольными лицами. И пусть они не следили за ней взглядом, она все равно чувствовала их раздражение. Казалось, весь дом излучает подавленную ярость.

— Надеюсь, ты помнишь, где хранятся мои записи? — С улыбкою Агинон смотрел в растерянные черные глаза юноши, мысленно также благодаря светлого Митру за то, что у младшего брата его родился такой прекрасный сын. — Или успел забыть?

Особенно тяжелая атмосфера была в часовне — маленьком помещении без окон, выкрашенном в отвратительный розовый цвет и заполненном старой позолоченной церковной утварью и пыльными тканями. Сладко-кислый запах гнили из ваз с увядшими цветами щекотал ноздри Кейт. Она увидела фигуру Христа на кресте, его раны сильно кровоточили. Великолепие распятия, казалось, нисколько не облегчало его страданий.

— Дя-а-адя! — укоризненно покачал головой Тито. — Ну как я могу забыть, если нынче с утра с ними работал?

— Ну, так пойди и возьми их, — песнопевец встал во весь свой огромный рост, широко зевнул, — и загляни в самый конец. Там ты найдешь то, что так тебя интересует… А теперь — не обессудь…

Стоя напротив потускневшего золотого алтаря, Кейт замерла, снова почувствовав на спине чей-то взгляд. Но ведь это невозможно — откуда здесь взяться призраку? Похоже, ее преследуют мысли о нем и она начинает сходить с ума. Собрав все свое мужество, Кейт обернулась и наткнулась на угрюмый недоброжелательный взгляд.

Агинон наклонился, поцеловал племянника в висок и тяжелой поступью вышел из зала. Зная своего мальчика, он был уверен, что тот, не теряя и мгновения, помчится сейчас на третий этаж, заберется в маленькую каморку в конце коридора, найдет среди рукописей последние и с юношеским пылом углубится в чтение его рассказов о великом киммерийце Конане, который «ножищами, обутыми в грубые сандалии, попрал изукрашенные самоцветами престолы земных владык»… Именно с этих строк, коими Агинон весьма и весьма гордился, Тито начнет свое первое знакомство с нынешним аквиловским правителем, а потом… О чем же писано в следующем свитке? Песнопевец примостил большое тело свое в пуховых подушках, закрыл глаза, в тот же миг ощутив приятное головокружение, предшествующее крепкому сну, и вспомнил: «В черном небе, обложенном серебряными точками звезд, еще видев был мерцающий хвост кометы…»

Судя по машинописному тексту на табличке под картиной, этот взгляд принадлежал Жану де Каскару. У него было тонкое бледное лицо, и Кейт решила, что он выглядит так же мрачно, как и его дом. Честно говоря, он сам был похож на призрака. Кейт вздрогнула и вышла из часовни.

Теперь она шла по проходу, выкрашенному в очень неприятный цвет — смесь горчичного и золотого. Сюда выходили несколько широко распахнутых дверей на непривычно больших петлях. У Кейт было тревожно на душе, и когда совершенно неожиданно в коридоре появилась какая-то фигура, которая быстро догнала ее и зашагала рядом, Кейт вскрикнула от ужаса. Но потом она с облегчением поняла, что идет вдоль зеркальной стены и страшная фигура — ее собственное отражение.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

«Пора успокоиться и взять себя в руки», — решила Кейт, доставая блокнот. Нужно сконцентрироваться на работе — описать все достоинства дворца для тех, кто захочет посетить его. Возможно, их все же удастся здесь отыскать. Кейт щелкнула ручкой и оглянулась по сторонам, размышляя, что можно было бы рекомендовать туристам.

в которой описывается несчастная судьба хона Буллы, властителя хонайи на западе Коринфии

В конце коридора оказалась очень красивая, хотя и мрачная, спальня. В углу располагался альков, вход в который украшали резные позолоченные кариатиды. За высокой, от пола до потолка, старой перегородкой из матового стекла в золотых, потемневших от времени рамах стояла кровать с балдахином цвета засохшей крови, который поддерживали четыре столба. Чтобы попасть к ней, нужно было пройти через двойные двери в стеклянной перегородке. Интересно, сколько людей проделали этот путь, чтобы лечь спать и уже не проснуться? Она еще никогда не видела более подходящего места для убийства.

В черном небе, обложенном серебряными точками звезд, еще виден был мерцающий хвост кометы, но постепенно он растворялся в заоблачной выси, оставляя за собою лишь светлый клин, который, однако, тоже — медленно и неумолимо — уже поглощала вселенская тьма. Конан подавил облегченный вздох и отнял вспотевшую ладонь от рукояти меча: огненный дракон улетел, даже не заметив его, и вряд ли можно было ожидать, что он вернется.

Кейт почувствовала, как ее сердце снова испуганно заколотилось. Она знала, что на этот раз в спину ей смотрят не нарисованные глаза. Кто-то — или что-то — стоял в комнате позади нее.

— Конан?

Девушка медленно повернулась. Никого.

Не получив ответа, хон Булла сошел с крыльца во двор и, помахивая тускло горящим светильником с пальмовым маслом, подошел к киммерийцу.

Подойдя к двери, она выглянула в коридор. И здесь никого. Кейт быстро направилась в ту сторону, откуда только что пришла. Комната с портретами хмурых мужчин была пуста, как и залы, где на потолках в ужасе метались мифические девы. Кейт надеялась, что вот-вот появится какой-нибудь дружелюбный турист: веселый американец, например, смеющийся над портретами или громко и безуспешно выясняющий, что же изображено на гобелене. Но во дворце, кроме нее, не было никого, кто мог бы нарушить эту мертвую тишину. Даже шум с улицы не проникал через плотно закрытые окна. Похоже, если не считать бледного служащего за столом внизу, Кейт бродила здесь одна. Дворец Каскари был пуст.

— Я думал, ты давно уже спишь…

Кейт резко остановилась у распахнутой двери и замерла, вдыхая спертый воздух, пропитанный пылью и древностью. Вдруг она услышала шорох за спиной. Что-то твердое и костлявое с силой сжало ее руку повыше локтя, и Кейт услышала громкий крик — свой собственный.

Он задрал голову, по старой привычке вглядываясь в ночь, но, конечно, кроме сплошной черноты да доброй тысячи ярких звезд ничего там не узрел, а Конан не стал рассказывать ему про дракона, не желая пугать такого радушного хозяина, как хон Булла. Нынче тот принял его в своем доме словно самого дорогого гостя: напоил лучшим вином, накормил лучшими кушаньями, многие из которых юный варвар и видел-то впервые, а затем предложил выбрать из своего, гарема лучшую девушку, дабы она скрасила его одиночество в черной, чернее мрака и угля, коринфийской ночи. Ильяна и скрасила; только потом, когда она уснула, разметав по тахте пушистые белокурые волосы, Конан решил выйти во двор и подышать свежим ночным воздухом — в доме хона было жарко и душно, несмотря на то, что и окна и двери не закрывались вообще, — тут-то и заметил он в небе огненного дракона, стремительно летящего под самыми звездами.

От страха перед глазами у нее замелькали розово-оранжевые круги. А потом включился инстинкт самосохранения. Она вырвалась и побежала, и ее каблуки стучали в такт сердцу. Кейт неслась по комнатам, и вычурные золотые, расписные или украшенные гобеленами потолки у нее над головой слились в одно расплывчатое изображение. Слышала ли она тяжелый шорох ткани у себя за спиной, или ей только казалось?

— Молодость, молодость, — с улыбкой обратился хон Булла к варвару, вставая на цыпочки, чтоб заглянуть в синие глаза гостя. — И дальняя дорога не утомляет, и любовь…

Кейт думала, что бежит к лестнице, но снова оказалась в часовне, рядом с залитым кровью распятием. Вернувшись в коридор, она побежала рядом с собственным отражением и видела свои широко распахнутые от ужаса глаза.

— Утомляет, — буркнул Конан, отворачиваясь. — Но уснуть не могу.

Но на этот раз, помимо нее, в зеркале отражался кое-кто еще. Кто-то очень высокий, в длинном черном плаще с капюшоном, из-под которого виднелся ухмыляющийся череп. Снова призрак.

— Отчего же? — Круглая добродушная физиономия старика немедленно омрачилась и вроде даже похудела, так расстроило его признание варвара: для истинного коринфийца покой гостя превыше всего, и если ночью храп его не сотрясает дом, значит, хозяин был недостаточно приветлив или — что еще хуже — скуп. — Отчего же? — нетерпеливо повторил вопрос хон Булла, обходя Конана с другой стороны и вновь пытаясь заглянуть в его глаза.

Кейт в ужасе промчалась по коридору, завернула за угол и оказалась в зловещей спальне. Слишком поздно она поняла, что отсюда нет выхода. Или, скорее, есть лишь один — в страшный альков за стеклянной перегородкой. Она в отчаянии огляделась по сторонам. Неужели никто не видит, что происходит? Ведь здесь должны быть камеры наблюдения. Но к сожалению, ни в одном углу она не заметила ни вращающихся линз, ни красного огонька, который мог бы успокоить ее. Даже не увидев, а почувствовав, как фигура в плаще вплыла в спальню и остановилась, Кейт схватилась за резную позолоченную ручку в перегородке и, дернув несколько раз изо всех сил, распахнула дверь.

— Думой мучаюсь, — успокоил его киммериец, но только открыл рот с целью развить мысль, как вдруг понял, что, отвлекшись на огненного дракона, совершенно позабыл, какой такой думой мучился. Тогда вместо слов он небрежно сплюнул, дружески хлопнул хозяина по пухлому плечу и заключил так: — Да ладно, это моя забота…

В нос ударил запах пыли и старых тканей. Единственным выходом оттуда было окно справа от кровати. Кейт взглянула через матовое стекло — как она и опасалась, окно выходило в глубокий колодец центрального атриума. Эта комната находилась примерно на третьем этаже — значит, до земли около семидесяти футов.

— Пока ты гость мой, меня она тоже касаема, — возразил хон Булла. — Присядем, ты поведаешь мне о своей печали. Кто знает, может, я и смогу сделать для тебя эту ночь светлее…

Кейт тяжело сглотнула. Сквозь старое стекло в перегородке она видела размытые очертания своего преследователя. Призрак быстро приближался. Кейт в отчаянии оглянулась на окно. Внизу простиралась темная пропасть — атриум был вымощен булыжником с острыми краями. Нащупав ручку, она резко распахнула окно. Она впервые видела смерть так близко.

— Нет, — отказался от помощи киммериец, тем не менее усаживаясь по примеру хозяина на широкую скамью у дома. — Но ты можешь сделать для меня эту ночь веселее.

Но у нее все же был шанс. Слева, под прямым углом к окну, стена, ограждающая атриум, переходила в лестничную площадку. Нужно всего лишь так спрыгнуть с подоконника, чтобы не угодить на перила. Конечно, угол очень неудобный. Кейт снова взглянула вниз, в пропасть… Если она покачнется на краю или не сможет прыгнуть так высоко и далеко, как нужно…

Она никогда не умела хорошо прыгать. И не любила высоту, да и спорт вообще, если уж на то пошло.

Конан любил послушать истории убеленных благородными сединами старцев, особенно если земной путь их был не ровен, а извилист и многотруден. Хон же Булла, как понял варвар из беседы во время вечерней трапезы, за свои семьдесят и семь лет успел обойти весь мир, о чем упомянул лишь вскользь, тем самым вызвав еще больший интерес молодого гостя.

Костлявая рука стучала в перегородку у нее за спиной. Кейт забралась на подоконник и… прыгнула.

— Сдается мне, сундуки твоей памяти забиты байками о разных странах и приключениях. Клянусь бородой Крома, я не прочь послушать парочку — чтоб потом лучше уснуть.



— Хм-м-м… Задал ты мне задачу, — покачал головой старик. — Я уж давно все перезабыл. Ты же видишь, Конан, — пальцы левой ноги моей уже касаются порога Серых Равнин… Нет-нет. — Он поднял руку, увидев, как помрачнело и без того суровое лицо варвара. — Ты мой гость, и твое желание для меня закон. Позволь только сходить в дом за кувшином вина, дабы рассказ мой не показался тебе сух…

Улыбнувшись, хон Булла поднялся и проворно устремился к крыльцу, оставив киммерийца созерцать сияние звезд — за неимением чего-либо иного черной ночью. В самом деле сейчас с темнотою слились даже очертания редких здешних дерев, а светильник с пальмовым маслом, оставленный хозяином на траве у скамьи, освещал лишь ноги Конана и еще отбрасывал желтый густой блик на его колени, более же ничего нельзя было разобрать вокруг ни рядом, ни подале. Глубокая, словно сон, тишина царила здесь, сообщая покой всему живому; и в стрекотанье цикад, и в легком шорохе растений и ночных зверушек тоже слышалось умиротворение, кое казалось вечным, но, конечно, все равно всякий знал, что утром оно исчезнет бесследно. Конан вдохнул душный, чуть влажноватый воздух, чувствуя, как вместе с ним в грудь, в душу, во все поры проникает нечто невесомое и чистое, ранее изведанное и все же каждый раз как новое, и приглушенно — словно не желая нарушить эту тишину — засмеялся.

— Ты смеешься, — заметил наблюдательный хон Булла, появляясь так неожиданно, как только может человек его комплекции. — И я тоже — над собой. Не знаю, где в собственном доме хранится вино… Пришлось разбудить Майло, хотя и не хотелось его тревожить…

Глава 26

— Мне нравится твое вино, — проворчал варвар, принимая из рук хозяина крутобокий кувшин. — Последние пять лун я пил только дешевую кислятину в придорожных трактирах, а ел такую дрянь, от одного запаха которой сдох бы твой нос… — Он отхлебнул пару добрых глотков, крякнул от удовольствия и вытер губы рукавом куртки. — Отличное вино… Послушай, достопочтенный, нынче я никак не мог понять, что ты так носишься с этим Майло? Ведь он не сын тебе?



Хон Булла, растаявший от похвалы гостя, не сразу уловил момент перехода от вина к Майло. Хмыкнув, он помолчал немного, осмысливая свой ответ — за это время Конан опустошил кувшин на четверть, — и наконец, со вздохом пояснил:

Кейт приземлилась прямо на глаз орла, выложенного из мозаики на лестничной площадке. Не обращая внимания на острую боль, пронзившую лодыжку, она быстро сбежала по широкой мраморной лестнице, пронеслась через двор и оказалась на улице в тени деревьев. Ей вслед неслись недовольные крики бледного служащего с впалыми желтыми глазами — она обещала, что чуть позже возьмет у него интервью для «Ривьера газетт», а теперь пятнадцать минут славы таяли прямо у него на глазах. Кейт бежала, потом шла, прихрамывая, и снова бежала, пока совсем не выбилась из сил. Она вышла на солнце, словно там было проще скрыться, и наклонилась, чтобы отдышаться и успокоить колотившееся сердце. Осторожно потерла больную лодыжку. Скорее всего это не перелом, а сильное растяжение. Оглядевшись, Кейт поняла, что остановилась на перекрестке, где сливались две оживленные торговые улицы. Невероятно — жизнь здесь текла своим чередом, а ведь всего в нескольких метрах отсюда ей пришлось бороться за свою жизнь. Кейт подняла глаза — все вокруг было освещено солнцем — и взглянула на проходивших мимо людей. Вырвавшись из темного зловещего дворца, она была счастлива оказаться в разноцветной галдящей толпе.

— Конечно, нет. Он бел — я черен, он высок — я низкоросл, он тонок — я толст…

Тенты в ресторанах весело трепетали на ветру, на вешалках возле магазинов сияли блестками футболки, в витринах винных магазинов блестели бутылки, а рядом с мясной лавкой медленно вращался гриль с аппетитными жареными цыплятами. Кейт вспомнила пикник на пляже, они тогда пробовали точно такого же цыпленка, и беспомощность сковала ее сердце. А потом она увидела его: высокого, в шерстяном шлеме, затянутого в фирменный костюм в яркую клетку. Это был Марк де Прованс.

— Прах и пепел! Да будь он хоть сусликом, а ты крокодилом! Разве суть в этом? Знавал я одного шемита, чьим отцом был гипербореец, а матерью кхитаянка!

У Кейт сердце ушло в пятки. Неужели это все-таки он прятался под широким плащом призрака? Казалось почти нереальным, что этот странный человек, который и так выдает себя за английского дизайнера, надел еще и плащ с капюшоном! Но зачем ему преследовать ее? Только если он стремится завершить начатое! Кейт видела, как он пробирается к ней сквозь толпу покупателей и туристов, и у нее от ужаса пересохло во рту. Поскольку сейчас он уже не может столкнуть ее с подоконника, значит, у него с собой есть другие средства. Например, шприц с рицином или пистолет…

— Да? — удивился старик, про себя умиляясь сему заявлению молодого гостя, высказанному тоном уверенным и твердым. — Гм-м… Право, это очень интересно… Но если ты столь осведомлен в вопросах видов и подвидов человеческих, как же тогда ты догадался, что Майло не сын мне?

Кейт вскрикнула и, прихрамывая, устремилась в толпу. Она расталкивала людей, не обращая внимания на ярость французов, гнев англичан и фразу «Эй, леди, смотри, куда идешь!», сказанную ей вслед с американским акцентом. Кейт пронеслась по оживленной улице и оказалась на красивой рыночной площади. У нее снова защемило сердце, когда она поняла, что это тот самый рынок, где Фабьен покупал все необходимое для пикника. Кейт торопливо шла между рядами и думала о том, что здесь, вероятно, перевернулся прованский рог изобилия. Воздух был наполнен аппетитными ароматами, сияло солнце, покупатели неторопливо прогуливались между рядами.

— Ты добр — он зол, вот и все! — Конан решительно рубанул могучей рукой своей воздух, подкрепляя сказанное.

Кейт торопливо пробиралась между ними. Лодыжка болела очень сильно, и она понимала, что едва держится на ногах. К тому же выяснилось, что шлепанцы — совсем неподходящая обувь для бега. Хотя де Провансу мешали бриджи и монокль, он все равно нагонял ее.

Кейт неуклюже огибала прилавки, в отчаянии бормоча извинения через плечо. Время от времени оборачиваясь, она с некоторым удовольствием замечала, что гнев тех, кого она толкнула, выливается на ее преследователя. Одна пожилая женщина стукнула де Прованса большой связкой сельдерея. Торговец рыбой помахал перед его носом кулаком, испачканным в чешуе. Остальные просто таращились на этого странного человека.

— Э-хе-хе… — Чередой вздохов хон Булла замаскировал смешок, уже булькнувший в его горле. — Когда б все было так просто… Только Майло не зол, Конан, совсем не зол. Он капризен и раздражителен, но сердце у него чистое, поверь. Я люблю его как сына, хотя иногда мне хочется его убить…

— Он из какого-то английского фильма? — слышала Кейт шепот на французском. — Шерлок Холмс, да?

— Откуда он взялся?

А потом вдруг в море людей на площади Кейт увидела знакомое лицо. Возможно, это ее спаситель. Невысокий плотный лысеющий мужчина, который прячет глаза за круглыми солнцезащитными очками. Он торопливо проталкивался сквозь толпу, оглядываясь по сторонам, словно искал кого-то.

— Кен!

— Он достался мне семидневным младенцем двадцать пять лет назад при подходе к Коринфии, и сие происшествие заставило меня на некоторое время осесть на родине… А в общем, история долгая.

Возможно, в прошлом у них и были разногласия, но сейчас он обязательно поможет ей. Умоляюще глядя на Кена, Кейт сожалела, что когда-то негативно отзывалась о нем при Селии. Она надеялась, что их отношения немного улучшились. Ведь после его откровенного рассказа о матери они чокнулись чашками с капуччино. Но с тех пор она мало его видела и понимала, что еще не до конца реабилитировалась.

— Рассказывай, — требовательно сказал гость, устраиваясь на скамье поудобней — то есть подворачивая под себя ногу в рваном сандалии и передвигая меч, упиравшийся в землю, себе за спину.

— Кен! Пожалуйста, повернись! Пожалуйста!

Даже не ради нее, а ради Селии! Не может же он просто стоять и смотреть, как ее преследует убийца!

— Послушай лучше про вендийские джунгли. Я был там в молодости и…

— Кен! — завизжала она и отчаянно замахала руками, но шум толпы поглотил ее голос, а в воздухе и так мелькало много рук — многие пытались ударить Марка де Прованса.

А потом — о чудо! — Кен обернулся.

— Я и сам там когда-нибудь буду, — перебил Конан. — А сейчас расскажи про Майло — ты ведь уже начал.

— Кен! — в отчаянии закричала Кейт. Он взглянул в ее сторону, и девушка заметила, что его губы скривились, а лицо исказила гримаса. А потом он исчез из виду за спинами высоких покупателей. Похоже, Кен до сих пор злился на нее. Она ошиблась, ожидая от него помощи.

«Спасибо, Кен! Черт возьми, спасибо, что не заметил меня! Когда-нибудь я тоже окажу тебе услугу! Если, конечно, останусь жива». И все же, если быть до конца честной, разве могла она винить кого-нибудь, кроме себя?

— Ты мой гость, — уныло согласился старик. — И твоя воля для меня закон… Признаться, ныне мне кажется сном все, что случилось тогда. Порою я смотрю на Майло и думаю: «Кто это? Откуда он взялся?» И он будто чувствует… Бросает на меня злобные взгляды и шипит… Ты слышал, Конан, как он шипит? Бр-р-р…

Кейт снова бежала. Она задыхалась, боль в лодыжке казалась просто невыносимой. Но ее мозг, несмотря на взвинченное состояние, все равно пытался найти выход. Нужно остановиться и хорошенько все обдумать. Найти подходящий момент и свернуть куда-нибудь, чтобы оторваться от преследования. Кейт резко повернула на боковую улочку, где громко пищали цыплята в деревянных клетках, а прилавки прогибались под весом банок с различными заготовками. Здесь торговали люди попроще — явно из деревни, как и их товары. За одним из прилавков сидела женщина такого телосложения, что она наверняка с легкостью пригибала деревья к земле. Она продавала маринованные огурцы и студни, а в центре ее прилавка лежала приготовленная целиком свиная голова.

Только сейчас Кейт поняла, что ложный маневр не удался. Она рассчитывала скрыться в лабиринте улочек старого города, а на самом деле оказалась в ловушке. С этой улицы, как и из спальни во дворце Каскари, не было выхода. Вот черт!

Итак, я возвращался на родину после многих лет странствий — путь мой был долог, и проходил через Ванахейм, Киммерию, Аквилонию и Немедию; до Ванахейма я два года жил в Асгарде, а до Асгарда в Гиперборее, и… Впрочем, сие не имеет отношения к этой истории…

Кейт развернулась, пронеслась мимо прилавка с медом и торговца с усами размером с велосипедный руль, и вдруг сердце у нее ушло в пятки. Прямо напротив нее, рядом с прилавком со свечами и мылом, стоял, победно улыбаясь, Марк де Прованс. Его монокль блестел на солнце.

Направляясь по Дороге Королей к западу моей Коринфии, я ощущал такое томление в груди, какое вряд ли смогу передать теперь словами. Утро было чудесное — светлое и тихое, как душа юной девы; я пел (до того я не пел лет пятнадцать), и шаг мой становился все четче и быстрее; ни одного человека не встретил я до самого полудня и немало был этим доволен, ибо свидание с родиной не терпит чужих глаз.

И он направился к ней. Все ее поле зрения заполнила яркая клетка, и через секунду девушка почувствовала сильный удар в грудь.

— Вот ты и попалась! — рявкнул дизайнер.

И вот, когда хонайя, владетелем коей я стал спустя три года, уже виднелась вдали, из густого кустарника на дорогу вышла молодая особа примерно твоих, Конан, лет. Тебе ведь уже двадцать?

Они вместе покачнулись и завалились на прилавок с медом, потянув на себя еще один — с фермерской продукцией. На землю с грохотом посыпались банки с вареньем и соленьями, яйца и козий сыр, и Кейт почему-то вспомнила, как впервые увидела Крайтона за стойкой бара в отеле «Де тур». Прилавок покачнулся, и они оказались на земле. Открыв глаза, девушка увидела, что ее в упор разглядывает свинья, — это упавшая на землю свиная голова оказалась рядом с ней.

Осознав, что в довершение всего она лежит в луже разлитого меда вперемешку с оливками, Кейт выглянула из-под дизайнера, который пытался встать на ноги, и встретилась взглядом с разгневанной тучной торговкой — ее глаза метали молнии, а усы могли бы соперничать с усами продавца меда. Она принялась неторопливо закатывать рукава. Это не сулило им ничего хорошего.

— Почти, — с неудовольствием кивнул киммериец, заметив, что слово «уже» хон Булла произнес через запинку, очевидно заменив им более неприятное для гостя слово «еще».

— Бежим! — закричал Марк де Прованс, вскочив на ноги, и потянул Кейт за собой.

«Бежим!»? Куда? Вместе с ним?

— Лицом девица была бела и нежна, — продолжал слегка смутившийся старик, — волос имела тоже белый — вот как у Майло, — а в руках она держала корзину, такую тяжелую, что тонкий стан ее сгибался чуть ли не вдвое. Скажу сразу, что отсутствие спутника, полные скорби прекрасные глаза и писк, доносящийся из корзины, тут же открыли мне истину: неверный возлюбленный оставил несчастную с ребенком! Когда же я, незанятый никакими иными заботами, посмотрел на нее внимательнее, то увидел богатый, хотя и уже чуть запылившийся наряд. Увы, знатная семья обладает теми же предрассудками, что и простая деревенская… Конечно, бедняжку выгнали из дому, как только узнали о ее позоре!

— Давай же! — подгонял он. — Быстрее, пока эта страшная женщина не оторвала нам головы и не засолила их!

Сердце мое сжалось. Приблизившись, я просил её разделить со мной мою скромную трапезу (сам я не был голоден, но она наверняка была, что немедленно подтвердилось), объяснив свое предложение тем, что душа моя пребывает в печали, освобождению от которой вовсе не способствует одиночество. Она согласилась.

Его руки подняли ее из лужи и подтолкнули вперед.

— Я не могу, — задыхаясь, сказала Кейт. Она едва держалась на ногах, а лодыжка пылала огнем. И тут раздался душераздирающий рев торговки, от которого повеяло смертью. — Хорошо, — прошептала она. — Я постараюсь.

Вдвоем мы довольно быстро справились и с бутылью вина, и с половиной большого круглого хлеба, и с куском солонины. Поначалу девица не желала встречаться со мною взглядом, но потом немного оттаяла и даже назвала мне имя свое и ребенка. Ее звали Майана, а мальчика — Майло, и шла она из той самой хонайи, владетелем коей мне потом предстояло стать. При этом родом она была из Немедии, из самой Нумалии. Как выяснилось еще позже, все мои догадки оказались верны: Майана, дочь богатого барона, полюбила нищего бродячего менестреля и зачала от него дитя. С сей поры и начались ее несчастья… Парень, страшась праведного гнева родителя девушки, тайком скрылся из баронства в неизвестном направлении; она хранила тайну сколько было возможно, по ночам проливая горчайшие слезы; затем, когда признаки бремени стали явны, призналась отцу, который тотчас с позором изгнал ее из дома.

— Ты ведь на машине? — крикнул де Прованс, когда они бежали через рынок. — Ради Бога, где она?

Майана отправилась к тетушке в Коринфию — та любила ее и всегда звала к себе. Увы и еще раз увы. Добрая женщина, в ужасе и негодовании призывая богов преждевременно изъять плод из чрева племянницы, не оставила ее даже переночевать. Помаявшись в хонайе без крова и денег, девушка нанялась, наконец, в таверну подавальщицей и там-то служила до самого появления на свет маленького Майло. Но кому нужна несчастная с младенцем? Конечно же, ее тут же снова прогнали — третий раз за короткое время! — и она, положив сына в корзинку для белья, пошла обратно в Нумалию, горячо надеясь, что при виде внука отец ее смилостивится и примет их обоих. К слову, Конан, я очень сомневаюсь, что жестокосердый барон мог простить дочь…

Подождите минуту! Человек, который напал на нее и преследовал, закутавшись в плащ, по дворцу Каскари, хочет, чтобы она его подвезла? Она убегала от него, а теперь ему самому нужна машина, чтобы скрыться?

— Черт возьми, что за шутки? — выпалила Кейт.

Я выслушал сию печальную историю, к концу которой слезы катились из глаз моих, и осмелился предложить Майане половину своих денег и совсем немного еды — все, что осталось в моем заплечном мешке. Девушка тоже прослезилась и с благодарностью приняла мою помощь. Затем мы, оба уставшие от душевных переживаний, улеглись под кустом и мгновенно (во всяком случае, я — мгновенно) уснули. А проснувшись… А проснувшись спустя четверть дня, я обнаружил, что Майана мертва… О, Митра… Если позволишь, Конан, я закончу утром…

— Я серьезно… — Он затащил Кейт в небольшую улочку, проход на нее был частично перегорожен длинным прилавком с овощами, возле которого толпилось много покупателей.

Хон Булла всхлипнул, отер слезы ладонью и, не дожидаясь милостивого разрешения своего молодого гостя, бегом ринулся в дом.

— Но разве не ты пытался убить меня?

* * *

— Убить тебя? — От удивления у него выпал монокль. — Конечно, нет, черт возьми. С какой стати?

Перед самым рассветом, когда верная спутница ночи — тишина — еще не улетела в заоблачные дали, киммериец пробудился. Ильяны рядом уже не было; остался только ее запах, легкий, цветочный, заново возбуждающий желание любви, да белокурый волнистый волос, зацепившийся за жесткую, словно лошадиную, черную Конанову прядь. Тем не менее, сердце юного варвара билось ровно, и исчезновение Ильяны он спокойно отнес к тому сну, что видел только что. Странно — вдруг показалось ему, — что сей сон был смутен и мрачен и даже оставил некое неясное ощущение тревоги в душе: последние пять с лишком дней путь его, вплоть до самого дома хона Буллы, ни разу не прерывался чужой волей либо непогодой, да и в прошлом не таилось ничего такого, что могло бы навеять дурь и забвенье. Он только что вернулся из далекого снежного Ландхааггена, где отыскал деревню племени антархов и передал им символ их существования в мире — вечнозеленую ветвь маттенсаи, отнятую ценой жизни друга у злобного монстра, что обитал на Желтом острове в море Запада, а это дело составляло суть девятнадцатого года его бытия, так что можно было считать, что душа его вполне спокойна, ибо свободна.

— Тогда почему ты бегал за мной по музею в плаще?

Марк де Прованс широко разинул рот:

Откуда же та щемящая тоска в груди? Обыкновенно истоки ее в прошлом, но вдруг это природное чутье варвара уловило нечто в будущем? Нет, сия мысль оказалась киммерийцу не под силу. Он сердито зевнул, возвращаясь в явь, и рывком встал с тахты.

— О чем ты говоришь? Я не был ни в каком музее!

Подойдя к огромному — почти во всю стену — открытому окну, Конан убрал тонкую полупрозрачную занавесь, что едва заметно колыхалась от нежного дыхания зарождающегося дня, и всмотрелся в уходящую ночь. Где-то там, очень высоко, за невидимыми сейчас облаками, куда она поднимется через несколько мгновений, находятся Серые Равнины — приют мертвецов… Там в вечных сумерках и маете бродит и его верный друг Иава Гембех, и девочка Мангельда из племени антархов, и… И он сам тоже рано или поздно попадет туда же… Что ж, если боги устроили мир так странно, что каждый непременно должен умереть, Конан вполне согласен, только лучше все-таки не слишком рано и не слишком поздно…

— Но…

Первый свет озарил, наконец, равнину, простирающуюся перед домом хона Буллы, и ночь, растворяясь во взоре ясного ока Митры, освободила все звуки — засвистали, зачирикали птицы, пробудилась земля, глубоким вздохом своим наполняя все живое, зашуршал туфлями Майло, отправляясь по нужде во двор, заплескались в полном голубоватой чистой воды наузе юные наложницы…

— Послушай, мне наплевать, что тебя кто-то преследует! Понимаешь, за мной охотятся!

— Кто? Та торговка?..

— И не только она. — Теперь он говорил испуганно и очень тихо. — Все гораздо серьезнее. Пойдем, ладно? — И он схватил ее за руку.

— Ко-онан!.. — шепотом пропел хон Булла, появляясь в проеме дверей Конановой комнаты. — О, ты уже встал? Я пришел звать тебя к столу.

— Но почему я должна помогать тебе? — возмутилась Кейт, вырывая руку. — Ты вытолкнул меня из машины. С какой стати я должна тебя подвозить?

В следующую секунду Кейт почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в ребра.

— Как насчет этого? — спросил он, и на его губах появилась злая усмешка. — Мне не хочется убивать тебя. В машину, если не возражаешь!

Киммериец с готовностью кивнул, живо натянул легкие полотняные штаны и, завязав спутанные длинные волосы свои в хвост, пошел за хозяином. Восьмиугольный приземистый стол красного дерева был уставлен блюдами, чашами и сосудами так, что меж ними и ребенок едва бы смог просунуть палец. Виноград, коим Коринфия славилась издавна, в новорожденном солнечном свете играл всеми цветами от ярко-желтого до фиолетового; оранжевые апельсины, светло-зеленые продолговатые дыни, розовые в крапинку жирные абрикосы даже сквозь кожуру распространяли тонкий нежный аромат; сочные куски холодной телятины, проложенные дольками лимона, занимали самое большое блюдо посреди стола; вино, поданное в высоких узкогорлых бутылях матового стекла, разнилось не только крепостью, цветом и происхождением, но и вкусом, и запахом, оттенки коих не оставили бы равнодушным и самого что ни на есть важного и привередливого ценителя. Конан же, узрев все это великолепие, издал лишь одобрительный присвист — а более от него никто и не ожидал, — после чего принялся за еду с завидным аппетитом, проворно поглощая все без разбора, тем самым заслужив фырканье и шипение злобного Майло.

И он повел Кейт, которая едва дышала от испуга, назад к Променад дез Англе.

В отличие от киммерийца приемный сын хозяина ел не то чтобы степенно, но так лениво и с таким надменным выражением длинного белого лица, что у более чувствительного гостя своим видом вызвал бы изжогу. Отламывая крошечные кусочки мяса, он отправлял их в рот и потом долго и нудно жевал, сопровождая труд сей глубокими вздохами. Покончив с телятиной, Майло тщательно, с причмокиваньем, облизал пальцы и принялся за виноград, причем косточки он выплевывал прямо на стол, то и дело попадая в блюда и чаши. Хон Булла, сам давно привыкший к подобным манерам приемыша, в присутствии гостя смотрел на него с укоризною, и совершенно напрасно: все его взоры проходили сквозь него, как луч солнца сквозь стекло, — он просто не обращал на них ни малейшего внимания.

Скрипнув шинами по асфальту, старая машина Крайтона с готовностью тронулась с места. Судя по всему, она переняла у своего владельца способность собираться с силами в случае крайней необходимости. Марк де Прованс шлепнулся на пассажирское сиденье и громко застонал:

Насытившись, Конан довольно рыгнул и, откинувшись на спинку кресла, впервые за все время трапезы повернул голову к Майло, который тут же зашипел, приподняв верхнюю губу к самому кончику длинного носа. Хон Булла, от стыда уже едва способный принимать пищу, в страхе поглядел на варвара — одна только мысль о том, что он может оскорбиться и покинуть дом, приводила его в ужас. Многие годы он славился своим гостеприимством, поступая строго по закону общежития, гласящему: «Как ты любишь человека, так и он любит тебя»; несомненную истину сего хон Булла не раз имел счастье испытать — отправляясь по делам в Коф, Офир, Немедию, Замору и Бритунию, он всегда мог надеяться на такое же радушие тамошних знакомцев, кои ради него терпели даже Майло. Но все они за плечами несли груз от пятидесяти лет и выше, то есть обладали определенным жизненным опытом, который в числе прочих наук содержал и дорогое умение скрывать свои чувства, чего никак нельзя было заподозрить в молодом киммерийце, явно склонном открыто выражать все, что думает в данный момент. Однако, с удивлением и приязнью вдруг обнаружил хон Булла, Конану, по всей видимости, было глубоко наплевать на выходки его приемыша. Длинным ногтем мизинца ковыряя в зубах, он рассматривал аристократические черты Майло с детским любопытством, вовсе не реагируя на яростный ответный взгляд его зеленых глаз.

— Слава Богу! Ведь я чуть не попался!

Но потом он посмотрел в зеркало заднего вида, и в его взгляде тут же появилась тревога.

Приемный сын хона Буллы и впрямь ничуть не походил на своего доброго покровителя. Ростом он был много выше его и макушкой доставал почти до бровей киммерийца; красивое чистое лицо портила постоянная гримаса недовольства — казалось, губам Майло вообще незнакома улыбка, а глазам теплота; сквозь тонкую веснушчатую кожу просвечивали голубые вены, особенно заметные на веках и висках; худые длинные руки были покрыты редкими золотистыми волосками; прямые белые волосы, аккуратно расчесанные и закинутые за спину, достигали самых лопаток. Он был тощ, но жилист и широкоплеч, и производил впечатление человека безусловно сильного, что варвар тут же решил при случае проверить.

— Вот черт! — закричал дизайнер. — Он едет за нами. Давай жми на газ!

Кто за ними едет?

Пристальный взор гостя, наконец, вывел Майло из себя. Он выплюнул косточку абрикоса прямо в свою чашу с вином, резко поднялся и вышел из комнаты, напоследок злобно рыкнув в сторону хона Буллы. Старик вздрогнул, но, переведя взгляд на Конана, виновато улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь за столь отвратительное поведение приемыша.

— Но я даже не знаю, куда мы направляемся! — крикнула в ответ Кейт. Ряд невысоких домов, магазинов и вилл, обращенных к морю, закончился, и теперь они ехали вдоль большого каменистого холма, с другой стороны которого виднелся большой порт.

— Правая полоса! Правая полоса! — кричал де Прованс. — Он догоняет нас. — Он потянулся и, с силой прижав колено Кейт, заставил ее надавить на педаль газа.

— Отведай еще осетринки, — робко предложил хозяин, подвигая узкое длинное блюдо поближе к варвару.

Машина неслась по порту. Кейт крутила руль во все стороны, пытаясь, сохраняя скорость, вклиниться в свободное пространство между автомобилями.

— Средняя полоса! — продолжал визжать дизайнер, еще сильнее нажимая ей на ногу.

Кейт было так больно, что на глаза навернулись слезы. Машина проехала на красный, взлетела вверх по холму и оказалась на узкой, залитой солнцем дороге, которая петляла по холмам вдоль моря.

— Боле не хочется, — важно ответствовал тот фразою, слышанной однажды от богатого аргосского нобиля, при этом все-таки захватывая целое звено осетрины и целиком запихивая его в рот. — Только ты, достопочтенный, не спеши за Майло. Кромом клянусь, я не прочь послушать твою историю дальше.

— Давай, давай, вперед! — командовал ее спутник, снова вглядываясь в зеркало. — Туда! — замахал он в сторону указателя с надписью «Корниш».

— Гм-м… Ну что-же… — На сей раз хон Булла согласился рассказывать с видимым удовольствием. — Пойдем в сад. Под сенью груши я устроил себе место отдохновения… там и поведаю тебе остальное…

Кейт было знакомо это название. Самая верхняя из трех горных дорог, которые соединяют Ниццу с Монте-Карло, была одной из главных достопримечательностей Ривьеры. Но Кейт и представить себе не могла, что увидит ее в таких обстоятельствах.

* * *

Кейт никогда еще не ездила на такой скорости по извилистой узкой дороге. Но выбора не было, поэтому она нажала на газ, прошептала молитву, и машина полетела вперед, словно за рулем сидел сам Михаэль Шумахер. Дорога шла вверх, и голубое Средиземное море, которое недавно было рядом, вдруг оказалось далеко внизу. Сразу за краем дороги начинался обрыв, но никакого ограждения не было. Множество крутых поворотов, за которыми ничего не видно, тоже заставили Кейт поволноваться. Она даже не могла поднять глаза, чтобы взглянуть в зеркало заднего вида.

— Выкопав неглубокую яму, я положил в нее тело несчастной Майаны и прикрыл его ветками. Для этого мне пришлось ободрать чудесный куст с огромными фиолетовыми листьями, но зато ни одна птица (ты знаешь наш обычай?) не могла увидеть лица умершей. Потом я открыл корзинку.

— Он не отстал? — спросила она.

— Черт возьми, конечно, нет! — закричал в ответ Марк де Прованс. — Ты хочешь, чтобы я снова достал пистолет? Давай вперед!

Кейт посмотрела в зеркало и с удивлением увидела, что их преследует маленькая голубая машина, которая с большим трудом взбирается вверх по склону. Солнце отражалось от ее лобового стекла, и разглядеть, кто в ней сидит, было невозможно.

Им навстречу выехал грузовик. Кейт резко вывернула руль, а потом вернулась на середину дороги. За окном мелькали деревья, виллы, голые скалы и голубое море. Она снова увеличила скорость, но голубая машина и не думала отставать.

Кроме Майло, который в то время был гораздо более мил, нежели теперь, там оказались кое-какие вещи, отныне принадлежащие ему: свернутый в трубку тонкий ковер работы искуснейшего мастера, на коем выткана была птица Лоло, воспевающая жизнь и любовь; короткий обоюдоострый кинжал с рукоятью, усыпанной крупными драгоценными каменьями, как прибрежная скала чайками — такие распространены среди немедийской знати; серебряный медальон — необычно большой и тяжелый — с изображением благого Митры. Внимательно рассмотрев небогатое наследство мальчика, я сложил все обратно и стал думать, что же мне делать дальше. Бросить ребенка я не мог, поэтому самый простой вариант отпадал сразу. Пойти в Нумалию и постараться отыскать его деда? Да, Конан, когда мне пришла в голову эта мысль, я тоже сказал «Ха!» — вот как и ты сейчас. Можно ли надеяться на благородство человека, всего три луны назад изгнавшего из дома единственную дочь? Стоит ли проходить неблизкий путь до Немедии, откуда я только что пришел, чтобы услышать брань заранее неприятного мне типа и потом с камнем у сердца вновь идти в Коринфию? Нет. Вот если бы прошло лет пятнадцать — время, за кое он мог бы одуматься и раскаяться… Кстати, позже я не раз предлагал Майло его найти, но мальчик так и не пожелал…

— Избавься от него! — визжал де Прованс. — Как хочешь, или… — И он полез в карман.

Итак, оставалось одно: продолжать прежний путь, забрав ребенка с собою. Я, никогда не имевший семьи и вообще родного человека, со страхом смотрел в будущее — теперь-то мне не трудно в этом признаться. Конечно, я не мог позволить себе таскаться по дорогам с младенцем, и сие означало конец кочевой жизни, к которой я привык и оставлять которую до того не намеревался. Но не только и не столько это заставляло сердце мое сжиматься и трепетать в тоске: я был нищ! У меня не было дома и не было денег, чтобы его купить; я не знал, чем кормить ребенка, когда и даже — как; кроме того… Впрочем, не стану утомлять тебя описанием всех кошмаров, кои терзали меня в тот день, да и в последующие дни тоже.

— Ладно, ладно, — ахнула Кейт, снова прибавив газу. Дорога поднималась все выше. «Сейчас или никогда», — решила она про себя. Мотор «рено» ревел так, словно мог в любую секунду взорваться. Дождавшись подходящего момента, Кейт с силой вывернула руль, машину занесло, и она оказалась на полосе разгона. Голубая машина пронеслась мимо. К тому моменту, когда их преследователь развернулся и поехал назад, Кейт и Марк де Прованс успели спрятать «рено» на подъездной аллее ближайшей виллы. Они видели, как голубая машина пронеслась мимо, возвращаясь в Ниццу.

— Отлично. — Кейт откинула голову на сиденье. — Я сдержала свое обещание. Теперь я свободна?

Исполненный печали, я шел по Дороге Королей с корзинкой, в которой уже начал пищать проголодавшийся Майло, и вскоре — незадолго до сумерек — оказался вот в этой самой хонайе. Тогдашний владетель ее, хон Гамарт, нравом обладал крайне мерзким, и свободные коринфийцы уже не один раз подавали сенатору прошение, где просто умоляли избавить их от тирана. Но — хонайя наша слишком невелика (всего четыре деревеньки), чтобы высокий чин из самой Катмы обращал на нее свое драгоценное внимание.

Дизайнер улыбнулся, и его улыбка не сулила Кейт ничего хорошего.

— Боюсь, что нет, — весело произнес он. — Я должен уничтожить все улики и вынужден буду избавиться от тебя.

Так что когда я после многих лет отсутствия вернулся, наконец, на родину, меня ждало горькое разочарование: полуразрушенные дома, толпы побирушек, наполовину незасеянные поля, тощий скот… О, Митра, не хватит и целого дня, чтобы передать тебе все мои первые впечатления от родного края…

Кейт тяжело сглотнула и посмотрела вверх — под прорванной обивкой на потолке «рено» виднелся желтый пенопласт. Ее начало трясти.

— Но не беспокойся, я не убью тебя, пока ты не довезешь меня куда нужно. Вперед, — скомандовал де Прованс.

В трактире я купил молока для Майло и хлеба с пивом для себя. Молодая женщина, увидев в руках моих такого крошечного младенца, помогла мне сменить те тряпки, которые были на него намотаны, и посоветовала купить для него теплую одежду, потому что грядет сезон дождей, обычно сопровождаемый холодами, и мальчик может простудиться и умереть. Ох, Конан… Стыдно мне говорить об этом, но тогда я вдруг подумал, что это был бы наилучший выход для нас обоих… Тем не менее, теплую одежду я ему, конечно, купил, после чего денег осталось лишь на то, чтоб заплатить за комнату на постоялом дворе за две луны вперед и последний раз съесть кусок хлеба… Как просто мне рассказывать об этом сейчас, но в каком же отчаянии пребывал я тогда!..

Кейт опустила ручной тормоз и медленно выехала на дорогу. Итак, пока она за рулем, ей ничто не грозит. Эта мысль немного успокоила девушку. Ей очень хотелось плакать и умолять не трогать ее, но тихий голос внутри предупредил, что нужно тянуть время. Например, разговорить его. Заложникам часто удавалось спастись именно так. Дрожа, она глубоко вздохнула и постаралась не стучать зубами.

— Что ж, если ты все равно убьешь меня, то вполне можешь рассказать… — начала Кейт, стараясь, насколько возможно, контролировать себя.

Я проклинал незнакомого мне барона, отца Майаны и деда Майло, за то, что вынужден нести бремя, по справедливости предназначенное ему. Я сетовал на саму Майану за то, что она умерла именно в тот момент, когда, кроме меня, рядом с ней никого не было. Я богохульствовал, требуя у нашего светлого бога ответа на вопросы: почему я так жестоко наказан? чем провинился я перед ним и перед людьми?

— О чем?

Но однажды на постоялом дворе (где я жил, питаясь объедками и опивками и ими же потчуя Майло) появился местный скотовладелец. Он желал нанять пастуха для своих овец, коих развел великое множество, причем пастуха непременно из приезжих, чтоб платить поменьше. Как ты понимаешь, выбирать мне было не из чего — я подошел к нему и с поклоном просил взять меня… Послушай, Конан, — неожиданно прервал свое повествование хон Булла, — до того я не осмеливался спросить тебя… У нас принято ждать, когда гость пожелает сам рассказать о себе, но… Я подумал, может быть…

— О том, что происходит. Что все это значит?

— Прах и пепел! — прорычал варвар. — У вас, коринфийцев, речь слишком длинна и цветиста! Спрашивай!

— Ах это…

Кейт заметила, что он заговорил как настоящий лондонец. Похоже, это был его родной диалект. То есть он не Марк де Прованс и не Персеус Чолмонделей-Чатсуорт, хотя она, конечно, особо в это и не верила. Но кто же он? Неужели ей суждено умереть, так ничего и не выяснив? Не хотелось бы.

— Ты ведь не француз, да? — решила спросить она. — И не жил в детстве в особняке, где было триста комнат, а в туалете обитало привидение.

— Откуда идешь ты и куда?

Он задумчиво посмотрел на нее и в итоге признался:

— Куда — и сам не знаю. Может, в Зингару, а может, в Шем. А иду из Ландхааггена — есть такая страна…

— Нет.

— О, это так далеко! — удивленно воскликнул старик. — Я бывал там однажды, еще в юные годы… Снег и лед — вот и вся тамошняя природа.

Кейт почувствовала некоторое облегчение — по крайней мере он общается с ней, а это хороший признак. Нужно закрепить успех, продолжать задавать вопросы.

— И ты не Марк де Прованс и не Персеус Чолмонделей-Чатсуорт?

— Теперь уже нет, — самодовольно усмехаясь, сказал киммериец. — Я вернул вечнозеленую ветвь маттенсаи антархам, и они возродят жизнь в Ландхааггене. Сдается мне, сейчас там все цветет не хуже, чем в твоей хонайе!

— Нет, — согласился он. — Я Артур Тертл из Бекенхэма.

Кейт подавила усмешку. На этом сложном этапе переговоров она рисковала погибнуть в буквальном смысле с улыбкой на устах.

— И от кого же ты бежишь?

— Светлейший Митра… — Пораженный до глубины души, хон Булла смотрел на Конана, и синие глаза триумфатора светлели до голубого под этим восхищенным взглядом. — Ты… Ты спас целую страну?..

— От маленького толстого лысого лондонца по имени Кен Скоггинс.

— Кен?

Этого юный варвар уже не мог вынести. В конце концов, впереди — полагал он — его ждут не менее славные победы, а потому не стоит тратить время на пустые словеса… Нахмурившись, он отвернулся от хозяина и своим низким, чуть хрипловатым голосом велел ему продолжать повествование о прошлом.

Де Прованс — она не могла заставить себя называть его Артуром Тертлом, пока еще нет — очень удивился.

— Но я могу надеяться, что ты погостишь у меня пару дней перед дальней дорогой? — вопросил хон Булла и, получив ответ в виде милостивого кивка киммерийца, с облегченным вздохом повел рассказ дальше. — Я рад. Ну а моя история не столь интересна… Вообще-то она уже и кончена. Но если ты хочешь послушать о моих дальнейших приключениях… (Конан ухмыльнулся.) Хорошо, я расскажу.

— Ты его знаешь?

— Конечно!

Он только что бросил ее на произвол судьбы на рыночной площади. И именно из-за него она попала в эту переделку. В будущем нужно постараться не делать поспешных отрицательных выводов о людях. Хотя, судя по всему, будущего у нее может и не быть.

Итак, я стал пасти овец — не за плату, а за стол и кров, да к тому же теперь у меня всегда было молоко для Майло. Спустя всего полгода счастье улыбнулось мне… Шестнадцатилетняя дочь моего хозяина отдала мне свое чистое юное сердце, и, как это ни кажется мне странным даже сейчас, отец ее не стал возражать — он просто нанял другого пастуха, а меня поставил управляющим и перевел из флигеля в дом. К тому времени я был уже не так одинок, как прежде. Кроме моей милой Даолы у меня появилось множество друзей, коих привлекало ко мне… Да не знаю, что их привлекало ко мне. Может быть, то, что я был всегда приветлив и спокоен?

— Он друг Селии, моей подруги. Очень близкий.

— Правда?

Казалось, жизнь моя, наконец, наладилась. Красавица жена, влюбленная в меня, старого, уродливого и нищего пастуха, кроме этих сомнительных достоинств еще имеющего маленького ребенка; добрые друзья, готовые помочь в любое время дня и ночи; огромное хозяйство, со временем должное перейти в мои руки полностью; толстый смышленый карапуз Майло… Я всё это — всё! — потерял в один день!

Но Кейт уже с подозрением смотрела на дизайнера. От предчувствия у нее зачесались ладони.

— Ведь это ты, правда? — хрипло спросила она. — Тот, кого он ищет? Тот самый мошенник?

Как-то ночью я проснулся от странного чувства тоски, причем такой жгучей, такой жестокой, что чуть было не завыл во весь голос. Что со мной произошло? Я не знал. Встав с постели, дабы не разбудить жену, я подошел к окошку и посмотрел в черное — такое же как прошлой ночью — звездное небо, и сердце мое оборвалось. Я понял, чего мне хотелось более всего на свете — уйти. Вечная дорога — вот мой удел. В этом я был уверен в тот момент… И я ушел. Не простившись с Даолой, не поцеловав Майло, не сказав добрых слов друзьям… Мечтатель — дурной человек, Конан, даже если он по сути чист и помыслами и душою…

Де Прованс возмущенно взглянул на нее:

— Ну, я бы не стал так говорить.

— Ты тот самый человек, который украл у матери Кена все, что она выиграла в лотерею!

И опять я ходил по Немедии и Бритуяии, по Киммерии и Аквилонии; опять ночевал под открытым небом; опять ел черствый хлеб и пил прокисшее пиво или простую воду. Разница в моей прошлой и нынешней жизни состояла в том лишь, что теперь мне было что терять — вернее, кого… Все чаще и чаще вспоминал я Даолу, Майло, друзей… С тех самых пор, как я покинул дом, сердце мое не знало покоя… И я пошел обратно. Ну не смешно ли? Старик, которому уже давно стукнуло пятьдесят лет, болтается невесть где и с невесть какими намерениями!

— Украл? Скорее, одолжил…

— Так ты даже не дизайнер? — Кейт взглянула на него с осуждением. — Все это было частью обмана? Ну конечно! Только идиот мог поверить, что стиль — как ты его называешь, барокко-н-ролл? — дело рук профессионала!

Ноздри де Прованса раздувались от гнева, и Кейт вдруг испугалась. Нельзя забывать, что она пытается спасти свою жизнь. Один неверный шаг — и… Она тяжело, сглотнула.

О, как быстро я шел!.. Пожалуй, никогда прежде я не ходил так быстро. Из головы у меня не выходили думы о близких. Мне все казалось, что, пока я отсутствовал, Майло задавила взбесившаяся лошадь, Даолу задушила лихорадка, а все друзья разорились и умерли от голода. И все же — в подтверждение моих слов о мечтателе — я направился в Коринфию через Офир, хотя через Немедию было гораздо ближе! Но в Офире, видишь ли, я давно не был! Тьфу! Прости меня, Конан, но и сейчас, рассказывая об этом, я презираю себя… Я смеюсь над собой! А в общем, мне просто очень стыдно…

— Ну, я хотела сказать…

Я не был дома два года. К счастью, все мои страхи оказались напрасны: Майло, здоровый и крепкий мальчуган, встретил меня у порога и — не узнал. Конечно! Ему едва исполнился год, когда я бросил его… Даола тоже ничем особенно опасным для здоровья не страдала, если не считать того, что прекрасные живые глаза ее потухли, а улыбка уже не красила ее личико, а искажала… То есть она, милая хохотушка, разучилась смеяться! Никогда бы прежде не поверил в такое… Нет, она не разлюбила меня, как можно было бы предположить — завидев меня с Майло на руках, она молча кинулась ко мне и прижалась так крепко, что я едва мог пошевелиться. Но и потом, день спустя, луну спустя, год — она оставалась столь же бледной и неулыбчивой. Она никогда больше не смеялась…

— Я докажу тебе, что я профессионал, — перебил ее де Прованс. — Более того, я профессиональный дизайнер интерьеров.

Рассказывая мне о том времени, что они жили без меня, Даола вскользь упомянула о болезни отца. Я спросил, что с ним случилось. «О, ничего особенного, — ответила моя женушка, — он немного кашляет и плохо спит». Ее удивляло только то, что это продолжается уже восемь лун, и сколь ни пробовала она всяческих целебных трав и средств, сколь ни приглашала знахарей из хонайи и округи — ничего ему не помогало. Я задумался. За годы странствий мне пришлось видеть и прокаженных, и припадочных, и калечных, и я совершенно точно знал: любая болезнь (будь она хоть прыщом на… на носу), которая длится более двух лун, ведет обладателя своего прямиком к Серым Равнинам.

— Конечно, конечно…

— Я изучал программу «Пейнт эффект» в Школе дизайна. У леди Вайолет Уинчем. И все это благодаря щедрости миссис Скоггинс.

Мне не хотелось пугать Даолу — она так любила отца! — но надо было подумать о том, чтобы поискать хорошего врачевателя в городе — в близлежащей Катме либо даже в дальнем Шабароне. Так я и сделал: улыбкой успокоив жену, на следующий же день я послал в Катму конюха под предлогом покупки коня для выезда и велел ему привезти самого лучшего лекаря, какой только там есть. Увы, было уже поздно…

Тут хон Булла смолк, задумчиво уставившись в частое голубое небо. Его черные небольшие глазки потускнели, кустики бровей приподнялись, придавая круглому добродушному лицу несвойственное ему выражение отрешенности. Конан не стал ждать, когда почтенный хон придет в себя. Рассказ рассказом, но в горле его уже пересохло, а потому он решительно поднялся, вышел на тропку, засыпанную мелкой галькой, и направился к дому, влекомый естественным желанием взять кувшин с вином…

— С которой ты познакомился у прилавка с салатом в магазине «Харродз».

— Нет.

— Да.

* * *

— Нет! — В итоге де Прованс объяснил, что он наткнулся на Элизу Скоггинс — восьмидесятилетнюю даму с фиолетовыми волосами, в сильно выступающих венах которой по-прежнему текла горячая кровь, — около прилавка с овощами. С многозначительной улыбкой он взял в руки самую толстую, выращенную на органике морковь и по ее напряженному взгляду сразу все понял.

Через несколько дней он переехал в квартиру миссис Скоггинс, а все остальное — уже дело прошлого. Как и сама Элиза Скоггинс, после того как он убедил ее оплатить его учебу и «одолжить» ему все оставшиеся деньги, чтобы он мог начать собственное дело. В свое оправдание он заметил, что компенсировал миссис Скоггинс затраченные средства, пока был рядом с ней. Проявив чрезвычайную щедрость, он воспользовался своими новыми навыками и помог ей с дизайном квартиры. Например, предложил перевесить повыше недавно купленные канделябры, потому что сам постоянно бился о них головой.

— Хей, достопочтенный, — окликнул киммериец старика, который так и сидел неподвижно, словно изваяние. — Выпей глоток немедийского и оставь свое сердце в покое. Все это дурь, да и только! Что попусту терзать себя?

И все же начать свое дело оказалось гораздо дороже, чем он думал. Всех денег миссис Скоггинс хватило лишь на один магазин. Правда, она еще вернула банку все многочисленные долги своего протеже.

Его зычный голос, в утренней тишине прозвучавший как глас с небес, вывел хона Буллу из оцепенения. Вздрогнув, он повернул голову к Конану и несколько мгновений взирал на него с искренним недоумением, явно силясь понять, кто этот огромный черноволосый парень с ясными синими глазами и что он делает в его саду.

Другой проблемой, по утверждению де Прованса, было придумать себе подходящий для этого бизнеса псевдоним. Такой, чтобы его узнавали и помнили все, за исключением родственников миссис Скоггинс. Особенно его присутствие рядом с ней и влияние на ее жизнь раздражало сына старухи. И Марк де Прованс подозревал, что их отношения вряд ли улучшатся, когда тот узнает о «займе».

Поэтому ему было просто необходимо сменить имя. Он уже достаточно давно размышлял над этим. С тех пор как однажды ночью — одной из многих — леди Вайолет Уинчем призналась ему, что в детстве ее звали Ви Ботт, хотя она и выросла по соседству с аристократами — герцогом Веллингтоном с одной стороны и маркизом Гренби — с другой. «Так назывались пабы», — захихикала она тогда.

— Хей! — Гость помахал перед носом хозяина могучей дланью. — Ты что, уснул?

Когда Артур Тертл обнаружил, что леди Вайолет имеет еще меньшее отношение к аристократии, чем он, это легло в основу его необыкновенного плана по социальному перерождению.

Леди Вайолет нравились красивые жесты, и она беспечно предложила ему стать Персеусом Чолмонделей-Чатсуортом — дизайнером, создающим интерьеры в стиле старинных замков, одетым в твидовые брюки гольф, охотничий шлем и с моноклем в глазу. Но Тертл сомневался, что ему удастся сойти за богача в Великобритании, тем более если он будет выглядеть, как свихнувшийся Шерлок Холмс.

— Конан! Как я рад тебя видеть! — всплеснув руками, воскликнул хон Булла с энтузиазмом, тем самым предлагая юному варвару очередной вопрос о странностях бытия: что есть старость и как прожитое количество лет влияет на ум и память человека? — А почему ты стоишь? Тебе надоела моя история? О-о-о, я знаю, я замучил тебя…

Он как раз размышлял над этим — и одновременно ждал заказанное пиво в местном баре сети «Ануинз», — когда ему в голову пришло имя Марк де Прованс. Гораздо легче было бы притвориться французом в Англии — ведь здесь почти никто не знает французского. Правда, иногда им это очень мешает. Да, его идея оказалась гораздо лучше.

— Нет, — буркнул Конан, решив не связываться со стариком и не обнаруживать его слабость. — Валяй, рассказывай дальше. Вина хочешь?

Было крайне важно, чтобы имя звучало как название французского коньяка. Аристократическая приставка «де» ласкала слух и намекала на то, что род дизайнера уходит корнями к Вильгельму Завоевателю и его эпохе, а не к семье почтовых служащих, как это было на самом деле. Не так уж сложно оказалось и сделать сайт, полный восторженных отзывов знаменитостей, — неназванных, чтобы «сохранить их право на частную жизнь», и, естественно, несуществующих.

Хон Булла от вина отказался, зато не прочь был продолжить свой рассказ, который к этому времени уже увлек не только киммерийца, но и самого повествователя. Хотя былое и разделялось с настоящим двумя десятками лет, сейчас ему казалось, что все это случилось недавно — может быть, луну или две назад. Живые чувства испытывал он, называя имена тех, кого так любил когда-то; он отлично помнил каждого — черты лица, голос, улыбку и глаза; мысленно переносясь в события прошлого, он заново страдал, но то были не те, прежние, тяжелые, гнетущие душу страдания — нынешние наоборот согревали сердце и вообще не трогали душу, ибо родиною имели не бренную землю, а высокие небеса, и были сродни томлениям скучающего поэта — такие же бесплотные и никчемные. Тем благотворнее оказывалось их действие на хона Буллу: страдая сейчас, он освобождался от гнета вины, которую на протяжении всех лет чувствовал беспрестанно.

Это, как он и планировал, привлекло внимание канала «Селебрити». Дизайнеры одежды для шоу-бизнеса из Сохо сшили де Провансу лиловый наряд, а многократный просмотр фильма «Розовая пантера» помог ему обрести французский акцент и придать законченность образу. Его знание французского ограничивалось десятком простых фраз, которыми он перемежал свою речь, чтобы сойти за иностранца. Де Прованс вполне оправданно считал, что, учитывая страх его соотечественников перед иностранными языками, этого будет вполне достаточно. Так и было, пока он не встретился с Кейт.

— Лекарь приехал в хонайю на следующий же день. — Старик начал точно с того места, на коем прервал рассказ. — Он был молод и важен, и если бы искусство врачевания заключалось в умении хмурить брови, то этот юнец бесспорно был бы наилучшим. Отобрав у меня десять золотых, он осмотрел отца Даолы, заставил его покашлять, что тот и так делал беспрестанно, потом пустил ему кровь из вены на сгибе локтя и дал выпить глоток горькой настойки, от которой наш бедняга сразу стал еще и чихать. Я спросил лекаря, что за болезнь поразила старика (кстати, он был моложе меня лет на шесть), на что получил такой туманный ответ, какой даже не могу тебе передать, поскольку не запомнил ни единого слова. Лекарь уехал, а спустя всего луну отец Даолы поменял место жительства, переселившись на Серые Равнины. Странно, но ему за все время болезни так и не стало ни лучше, ни хуже, если не считать того момента, когда он выпил горькую настойку шарлатана…

Наступил момент, когда дизайнер был полностью готов. Готов к работе со своими идеальными клиентами — женщинами, у которых денег было больше, чем вкуса, и абсолютно отсутствовало чувство стиля. Им он и собирался продавать мечту о роскошном интерьере!

Де Прованс выбрал для себя стиль барокко-н-ролл, потому что он оказался самым простым. Несколько рулонов атласа, коробка булавок, степлер — и все, можно было начинать! Изготовить мебель тоже оказалось совсем несложно. В полулегальной мастерской в Ист-Энде, где работали столяры, попросившие в Англии политического убежища, можно было всего за несколько дней сделать массу обитых парчой диванов и эксклюзивных атласных тронов. А владел этой мастерской муж одной из его первых клиенток. В Интернете Артур нашел позолоченные зеркала и канделябры — они выглядели как предметы семнадцатого века, а на самом деле производились на фабрике в Болгарии.

После его смерти Даола совсем зачахла. Сердце мое сжималось от боли, когда я смотрел на ее бледное личико, слушал ее тихий голосок… Ах, Конан, как же я казнил себя за то, что два года назад поддался глупому мальчишескому порыву и ушел из дому! Впрочем, что толку говорить об этом сейчас! Да и тогда тоже…

Но в бизнесе все равно скоро возникли проблемы. Мужья тех дам, которые хотели воспользоваться его услугами, чаще всего не собирались их оплачивать. Слэк-Палисэйдс наглядно продемонстрировал это. Питер Хардстоун так и не расплатился с ним до конца, а футболист Шампань и вовсе потребовал, чтобы дизайнер купил все необходимые краски в «Би-энд-кью». «Би-энд-кью»! А ведь у него были краски собственного производства — в ведрах в ванной. Все попытки дизайнера объяснить Игорю Блаватскому, что он может работать только со своей палитрой под названием «Оттенки ночи», ни к чему не привели. Тот лишь грубо, в присущей русским манере, высмеял его и сказал, что Артур со своим дизайном ведет себя, как Северная Корея.

Жизнь наша текла ровно, без происшествий. По возвращении я не терял и мига попусту — занимался хозяйством, приводил в порядок дом и двор, разбирал тяжбы… Да, я забыл сказать тебе, что зловредный хон Гамарт без участия сенатора покинул сие место, утонув в ручье в тот самый день, когда я вновь ступил на порог своего дома, и добрые местные жители немедленно отправили прошение в Катму о новом хоне… Вот, ты видишь его перед собой. — Хон Булла смущенно потупился, словно и в этом чувствовал какую-то свою вину, но затем пухлые губы его дрогнули в улыбке и он — к облегчению Конана, который решил уже, что старик снова впадает в забвение — продолжил рассказ. — То было очень хорошее для меня время. День мой начинался еще затемно, а кончался поздней ночью. Я мало спал, но зато крепко и спокойно, ибо усталый человек не знает бессонницы (если, конечно, он душевно здоров)… Даола, всеми силами помогая мне в делах домашних и общественных, ожила, и порою я даже замечал на обычно бледных щеках ее нечто похожее на румянец — то есть что-то розовое… Хотя, может, это была цветочная пыльца?..

Но все это было полной ерундой по сравнению с тем днем, когда ему позвонила леди Вайолет и сказала, что его разыскивает Кен — сын Элизы Скоггинс. Оказалось, что тот уже успел побывать в Школе дизайна, нашел его сайт в Интернете и выяснил все о Марке де Провансе. Обнаружив, что на счету у матери осталось всего тридцать пять фунтов, Кен поклялся отомстить дизайнеру.

— Итак, — мрачно заключил де Прованс, — у меня начались жуткие неприятности. Я вынужден был второпях покинуть Слэк-Топ. — Он недолго выбирал, куда направиться дальше. Куда еще может поехать молодой — моложавый, поправился он, поймав взгляд Кейт, — мужчина в поисках богатых и скучающих доверчивых женщин? Конечно же, на юг Франции. Придумать новый облик было совсем несложно. Он решил, что во Франции гораздо легче спрятаться, если притвориться богатым англичанином, поскольку, по мнению французов, все они выглядят, как выживший из ума Шерлок Холмс. Итак, Персеус Чолмонделей-Чатсуорт прибыл на Ривьеру и тут же начал посещать антикварные салоны в поисках подходящей жертвы. Удача улыбнулась ему, когда буквально через несколько дней он увидел Мэнди Сен-Пьер. Женщина не могла решить, какой из двух старых комодов выбрать. И после одного коктейля — или шести, он точно не помнил, — выяснилось, что она ищет дизайнера для своего дома в недавно построенном элитном поселке, который, судя по ее рассказу, имел весь нереализованный потенциал Слэк-Палисэйдс. Артур Тертл не верил своему счастью; но тут вдруг выяснилось, что «Туалетные сады» оказались таким же провальным проектом, как и их британский собрат, Мэнди замужем за каким-то гангстером, а дизайнер ей нужен не для самого дома, а для какой-то развалюхи в саду. И там уже требовались такие дизайнерские навыки, которыми он не только не обладал, но даже не знал, как они называются. Все это было очень неприятно.

Майло огорчал меня. От природы имея прекрасные качества, могущие только радовать родителя, он вследствие недостатка воспитания был капризен и склонен к истерикам, что, естественно, пугало и ужасало меня. Да, я сам был виноват. Я зацеловывал его и заваливал подарками, но никогда не спрашивал, о чем он думает, что ему нравится и что не нравится, любит ли он, как я, смотреть в ночное небо… Стоило мне не купить ему в Катме, куда я стал частенько наведываться по делам хонайи, ту игрушку, которую он просил, и он с визгом бросался на пол, начинал кататься и кувыркаться, бить кулачками себя по голове… О, Митра, я не знал, что мне делать. А к тому времени ему исполнилось уже шесть лет, и что я мог ожидать в будущем от этого ребенка… Бр-р-р… Теперь-то мне это известно… — Последние слова хон Булла произнес шепотом, воровато при этом оглянувшись по сторонам.

А потом случилась настоящая катастрофа. Два дня назад он наткнулся на человека, которого хотел видеть меньше всего в жизни. Того, кто поклялся преодолеть все преграды и найти мошенника, бессовестно лишившего его мать всего, что когда-то одним движением загорелой руки подарил ей Дэйл Уинтон. Другими словами, он встретил Кена Скоггинса. Де Прованс знал, что Кен где-то поблизости, ведь, как Кейт наверняка помнит, он уже гнался за ним на машине.

— Конечно, — недовольно сказала Кейт. — В тот день, когда ты вытолкнул меня из фургона.

— Ну, а дальше? — зевая, спросил Конан, коего совершенно не трогало плохое воспитание Майло.

— Что ж, какие времена, такие нравы, — беззаботно заметил Артур. — Как бы там ни было, я столкнулся с ним на улице… Не помню, как она называется. Он сразу же узнал меня, что неудивительно с этой дурацкой шапкой. С тех пор я от него скрываюсь.

— И он опять у тебя на хвосте, — мрачно сказала Кейт. Голубая машина Кена снова появилась в зеркале заднего вида и догоняла их. Очень быстро.

— Дальше? Дальше наш дом посетила великая радость — однажды утром Даола объявила мне, что ждет ребенка… Клянусь тебе, я в жизни не испытывал подобных чувств! Душа моя ликовала, и каждое с тех пор мгновение было для меня праздником!.. Вот теперь я хотел жить. Я так хотел жить, Конан, что стал все время бояться умереть. Нет, я не был мрачен и хмур — напротив! Я веселился как умел! Но при этом часто вздрагивал от странного и внезапного ощущения пустоты внутри… Сие, наверное, и называется страхом… А что, если сердце мое разорвется вдруг и я уйду на Серые Равнины прежде, чем увижу своего ребенка? Это может случиться в поле, во дворе, в доме; это может случиться, когда я буду есть или спать; это может случиться, когда я буду играть в кости…

Де Прованс оглянулся через плечо и закричал:

— Поехали!

Такими мыслями я поделился как-то с друзьями. Они поняли мой страх, но помочь ничем не могли, кроме разве что слов участия… Но один из них — старый, давно отошедший от дел купец Менельс сказал: «Я знаю средство против страха!» С надеждою я спросил его, о каком средстве он ведет речь, и он ответил мне так: «На северо-востоке нашей Коринфии, в Карпашских горах, живет древняя колдунья. Добраться к ней нелегко, ибо дикие звери и беглые разбойники лучшие стражи ее жилища. Но она — только она — может избавить тебя от любого чувства, если оно по какой-либо причине мучает тебя или неприятно тебе…» Тогда я подумал: «Что за беда — чувство? Оно ничем не угрожает моей жизни, так зачем же я потрясусь к старой ведьме, которая к тому же живет в Карпашских горах?» Так я решил и пошел спать. А на другое утро, поцеловав мою женушку и Майло, собрал свой видавший виды заплечный мешок… Да, Конан, и отправился в путь. Я должен был вырвать страх из моей души. Я знал, что если он не оставит меня, то я и в самом Деле могу умереть, потому что слабый человек есть лакомый кусочек для тварей с Серых Равнин…

Кейт задумчиво посмотрела на него. Ее план сработал, и, похоже, за последние минуты откровений он стал относиться к ней лучше. Конечно, это рискованно, но почему бы ей не попробовать спастись прямо сейчас?

— Послушай, — умоляюще произнесла девушка, заметив съезд на дороге, — если я выйду, ты сможешь сбежать. И он никогда не поймает тебя.

Дизайнер уставился на нее:

Для бывшего бродяги переход из одного конца страны в другой — сущий пустяк. Так что добрался я туда довольно легко, чего нельзя сказать о моем восхождении на сами горы. Не буду утомлять тебя описанием встреч с гепардами и львами, с гиенами и змеями, а также с парой отвратительных рож — бандитов, бежавших сюда из Шема. Не раз я думал, что путешествию моему пришел конец, не раз сердце мое падало в желудок словно камень со скалы, но — я все-таки дошел.

— Мне? Бежать? Одному? — Он двинул рукой, и через секунду Кейт снова почувствовала, как что-то твердое и круглое уперлось ей в ребра. Ее затошнило. Она рискнула… и проиграла. — Останови машину, — зашипел он, — и выходи. С поднятыми руками. — И он больно вдавил пистолет ей в бок.

— Зачем тебе втягивать меня в это? — в отчаянии запричитала Кейт, выходя из машины на трясущихся ногах, и тут же оглянулась по сторонам — не едет ли какая-нибудь машина. Но на дороге было пусто. Где же все грузовики и трейлеры, когда они так нужны?

Колдунья оказалась маленькой седой старушонкой с тонкими кривыми ногами и редкими желтыми зубами. Она злобно посмотрела на меня, лишь только я переступил порог ее развалюхи, но не прогнала. «Что нужно тебе, человек?» — проворчала она неожиданно низким и густым голосом. Я улыбнулся и сказал что. Тогда она молча протянула руку ладонью вверх — крошечной сморщенной ладонью вверх — и я положил туда пять золотых. Знаком она велела мне сесть, а потом, мерзко усмехаясь, сообщила: «В тебе нет больше страха. Ты прошел через Карпашские горы, где мог погибнуть четырнадцать раз (я потом подсчитал — именно четырнадцать), и страх ушел из твоего сердца. Теперь ступай домой».

Де Прованс подтолкнул ее вперед, словно она была призовой телкой, и они вышли на поляну, закрытую от дороги пыльными увядшими кустами.

— Потому что Скоггинс — приятель твоей подруги Селии. Вряд ли он станет убивать меня, когда я держу тебя на мушке. Правильно? Так что руки вверх и вперед!



Первые несколько мгновений я боролся с сильным желанием ее убить. Для чего же я проделал такой путь? Для того лишь, чтоб узнать, что я могу преодолеть свой страх? Да я в жизни своей прошел тысячи дорог, и не раз подходил к краю пропасти Серых Равнин!.. Но потом я решил, что сие хороший урок для меня. Кто виноват в том, что я, старый дурень, потащился в Карпашские горы за колдовскими чарами? А пять золотых… Митра свидетель — мне не жалко. Только зачем ей деньги? Впрочем, это было не мое дело… Итак, я сдержал негодование; поднявшись, я низко поклонился ей и пошел к выходу. «Погоди!» Я обернулся. На тонких бледных губах ее уже не было ухмылки: она смотрела на меня сурово и даже с каким-то отвращением. «Дай мне еще пять золотых, и я скажу тебе нечто важное». Я дал. «Через пять лун у тебя родится дочь. Я хочу навестить ее». Честно говоря, мне не слишком понравились ее слова. Нет, не потому, что у меня будет не сын, а дочь — сын у меня уже был, и для полного счастья мне не хватало как раз таки дочери. А потому, что я не понимал, зачем ей сдалось навещать моего ребенка. Но тут же я подумал, что ее алчная душонка просто жаждет еще денег и надеется легко получить их у такого непроходимого глупца, как я. Что ж, пусть ее! Я кивнул, соглашаясь принять старуху в день рождения моей дочери, и вышел из хижины.

Обратный путь оказался несколько проще: я чуть не погиб всего шесть раз. Потом, в городе Шабароне, что близ Карпашских гор, я купил на оставшиеся деньги лошадь и припустил во всю прыть к себе в хонайю. Даола ждала меня с нетерпением, и Майло, кажется, тоже. Радость ожидания дитя скрашивала каждый наш день, и страх более не мучил меня — теперь я почему-то был уверен, что буду жить долго, очень долго. И вот спустя ровно пять лун с того самого дня, как я посетил колдунью, моя милая женушка разрешилась от бремени — чудесной девочкой, такой курносенькой черноглазенькой малышкой с небольшим родимым пятнышком в форме звездочки на левой коленке. К вечеру того же дня в хонайе появилась и колдунья…

Глава 27