— О-о, как я его люблю! — воскликнул Катул и почти побежал ему навстречу. — Катон, Катон, зачем ты пришел?

Горестные размышления прервало появление господина. Рамвас вошел в комнату в сопровождении Ханара и еще двух стражников. Белит встала с постели и начала медленно отступать к стене.

— Потому что я — плебейский трибун, а сегодня первый день моего срока, — ответил Катон своим обычным громким голосом.

Рамвас невольно залюбовался новой наложницей. На Белит не было ничего, кроме покрывала, обрисовывавшего и пышную грудь и широкие бедра. Густые черные волосы шемитки рассыпались по плечам, укрыв от взглядов нежную кожу шеи и плеч.

— Но твое лицо! — возразил Цицерон.

— Раздевайся,— сказал Ханар.

— Лица залечиваются, а неправильные действия — никогда. Если меня не будет на ростре, чтобы сразиться с Непотом, он переступит все границы.

И под аплодисменты Катон поднялся на ростру и занял свое место среди остальных девяти членов трибуната, чтобы вступить в должность. Он не обращал внимания на приветственные возгласы. Он во все глаза смотрел на Метелла Непота. Человек Помпея. Подлец!

Белит ничего не ответила, только прижалась спиной к стене и приготовилась драться.

Поскольку плебейских трибунов выбирал не весь народ Рима, а только плебеи и поскольку эти трибуны служили только интересам плебеев, заседания Плебейского собрания не были официальными в таком широком смысле, как трибутные или центуриатные комиции. Поэтому собрание началось и закончилось малой церемонией — не было истолкования предзнаменований, не читались ритуальные молитвы. Эти опущения значительно добавили Плебейскому собранию популярности. У всех было хорошее настроение. Никаких скучных литаний, никаких болтунов-авгуров, которых приходится терпеть.

—Господин дает тебе последнюю возможность заслужить его благоволение. Если будешь упорствовать, тебя ждет суровое наказание,— высокомерно сказал евнух.

Сегодняшний созыв Плебейского собрания был особенно многолюдным. С прежними плебейскими трибунами простились довольно мило. Лабиену и Руллу достались все лавры. После этого началось само собрание.

Шемитка молчала. Повинуясь кивку Рамваса, стражники направились к ней, собираясь схватить дерзкую рабыню.

Первым взял слово Метелл Непот, что никого не удивило. Катон решил быть оппонентом. Тема выступления Непота была злободневной — казнь граждан без суда; речь — великолепной. Оратор переходил от иронии к метафоре, потом к гиперболе.

Они шли твердым шагом уверенных в своей силе мужчин и не ожидали сопротивления. Ни один из них не носил оружия или доспехов, только короткие туники, как и у Рамваса.

— Поэтому я предлагаю провести плебисцит, такой мягкий, благосклонный, ненавязчивый, что, вероятно, все присутствующие согласятся со мной и сделают мое предложение законом! — сказал Непот в заключение длинной речи, которая заставляла аудиторию то плакать, то смеяться, а порой и задуматься. — Никаких смертных приговоров, никаких ссылок, никаких штрафов. Коллеги, все, что я предлагаю, — чтобы любого, кто казнит римских граждан без суда, навсегда лишать права выступать на публике! Разве это не справедливо? Разящий голос умолкает навсегда, у безъязыкого нет больше власти над массами! Вы согласны со мной? Вы согласны заткнуть рты чудовищам, одержимым манией величия?

Белит словно раздвоилась. С одной стороны, она была насмерть перепуганной женщиной, а с другой — воином, радующимся долгожданной возможности отомстить. Впиться зубами в горло врага и умереть, захлебываясь его и своей кровью,— разве может быть смерть, достойнее этой!

Марк Антоний руководил аплодисментами, которые, как лавина, обрушились на Цицерона и Катула. Только голос Катона смог перекрыть их.

По-видимому, сумасшедший огонек, плясавший в карих глазах рабыни, все же насторожил стражников. Они остановились.

— Я налагаю вето! — выкрикнул он.

Высокая хрупкая женщина стояла перед тремя мужчинами, намного превосходящими ее силой, и улыбалась. Она медленно подняла руки к груди и вынула длинную булавку, скреплявшую концы покрывала. Первый из нападавших, совсем еще юный стражник, почти мальчик, как завороженный белизной высокой груди, и пропустил момент, когда Белит прыгнула.

— Чтобы защитить свою собственную шею! — презрительно сказал Непот, когда рев стих и все могли слышать, что последует. Он посмотрел на Катона сверху вниз нарочито удивленно. — Да от нее, кажется, немного и осталось, Катон! Что случилось? Ты забыл заплатить шлюхе или это ей пришлось дать тебе немного денег, чтобы у тебя что-то шевельнулось пониже пупка?

Сильный удар в грудь отбросил его на евнуха, и они с криком повалились на пол. Не теряя времени даром, шемитка повернулась ко второму противнику. Этот был намного опытнее и не желал рисковать ребрами. Не отводя глаз от Белит, он начал потихоньку обходить ее слева, в то время как его напарник постарался зайти с другой стороны. Торопливость третьего стражника погубила весь замысел

— Как ты можешь называть себя аристократом, Цецилий Метелл? — спросил Катон. — Ступай домой, Непот, ступай домой и промой хорошенько свой рот! Почему на священном собрании римлян мы должны слушать отвратительные инсинуации?

— А почему мы должны подчиняться сомнительному сенаторскому декрету, дающему кое-кому право казнить людей, которые намного больше римляне, чем сами палачи? Я никогда не слышал, чтобы прабабка Лентула Суры была рабой или что у отца Гая Цетега свиной помет за ушами!

Он схватил женщину за руку, и, к его удивлению, она поддалась, а затем он почувствовал, что пол куда-то исчез и стена, вроде бы находившаяся довольно далеко, внезапно заслонила свет. Обмякшее тело осело, оставив кровавый след на выбеленной стене.

— Я отказываюсь принимать участие в соревновании по вульгарным выражениям, Непот! Ты можешь заниматься пустословием и кричать тут хоть до следующего декабря, пока не охрипнешь, — это ничего не изменит! — орал Катон. Полосы на его лице выступили темно-красными жгутами. — Я налагаю вето на твое предложение, и что бы ты ни говорил, это ничего не изменит!

— Конечно, ты налагаешь вето! Если бы ты не сделал этого, Катон, ты никогда больше не выступил бы перед публикой. Ведь именно ты уговорил сенаторов Рима стать дикарями! Неудивительно! Говорят, твоя прабабка была необразованной дикаркой. Вполне подходящая пара для глупого старика из Тускула! Для старика, которому следовало оставаться в Тускуле и чесать за ухом у своих свиней, а не ехать в Рим и чесать там за ухом у своей красотки!

Осталось четверо: Ханар, Рамвас, молодой и пожилой стражники. Но Белит интересовал только один из них — Рамвас. Убить его — и тогда пусть делают что угодно. Словно прочитав мысли Белит, стигиец отступил за попытавшегося подняться Ханара. Единственный оставшийся на ногах стражник тоже понял намерение Белит. Спасая хозяина, он пошел на женщину.

«Ну, если это не спровоцирует сейчас драку, — думал Непот, — то ничто на земле не сможет вызвать ее! На его месте я бы уже дрался на кинжалах, врукопашную. Плебеи глотают оскорбления, как собаки блевотину, а это значит, что я побеждаю. Ударь меня, Катон, ну, дай мне в глаз!»

Шемитка отступала к стене, пока не коснулась рукой стола. Нащупала шкатулку и швырнула ее в лицо стражника. Опытный воин успел подставить руку, защитим лицо, и острая грань коробки рассекла ему кожу. Пока он приходил в себя, женщина бросилась к Рамвасу. Встреча с дикой кошкой показалась бы стигийцу более безопасной. Он взглянул в глаза Белит и не увидел в них Ничто, кроме ненависти.

Катон не сделал ни того, ни другого. С героизмом стоика — и только он один знал, чего это ему стоило, — он повернулся и отошел вглубь ростры. На миг толпе захотелось выразить неодобрение при виде столь трусливого поступка, но Агенобарб опередил Марка Антония и начал неистово аплодировать этой великолепной демонстрации самоконтроля и презрения.

Луций Кальпурний Бестия спас победу Непота, начав очень остроумную атаку на Цицерона и его senatus consultum ultimum. Плебеи были в восторге, и собрание прошло энергично и очень оживленно.

Рывком приподняв Ханара с пола, он швырнул его под ноги Белит. Шемитка споткнулась и упала, и на нее сверху навалились Рамвас и молодой стражник, а затем присоединились и остальные.

Когда Непот решил, что аудитория уже пресытилась казнью римских граждан, он сменил тему.

Вчетвером они дотащили Белит до кровати и уложили ее на спину. Ханар и старший стражник держали ее руки,

— Кстати, о некоем Луций Сергии Катилине, — начал он тоном приятельской беседы. — От меня не ускользнул тот факт, что на военном фронте абсолютно ничего не произошло. Катилина и его так называемые противники рассеяны по Этрурии, Апулии и Пицену, отделенные друг от друга многими ласкающими слух безопасными милями. А кого же имеем мы? — спросил он, подняв правую руку с растопыренными пальцами. — Мы имеем Гортензия и его больной палец. — Он загнул один палец руки. — У нас еще есть Глиняшка Метелл из козлиной ветви. — Еще один загнутый палец. — Да, есть царь, Рекс, доблестный противник… кого? Кого? О, никак не могу вспомнить!

Остались незагнутыми большой палец и мизинец. Но выступающий не стал дальше перечислять и всей ладонью хлопнул себя по лбу.

Молодой старался удержать ноги. Рамвас развязал пояс шаровар и, пренебрежительно улыбаясь, склонился над животом женщины.

— О-о, как я мог забыть моего собственного брата? Предполагалось, что он будет там, но он приехал в Рим, чтобы принять участие в акте справедливости! Думаю, мне надо простить его, озорника.

— Надо будет заняться ее животом, Ханар,— сказал Рамвас. — После родов кожа слишком дряблая. Мне это не нравиться.

Эта реплика заставила выйти вперед Квинта Минуция Терма.

— К чему ты клонишь, Непот? — спросил он. — Какая беда случилась на этот раз?

Стигиец был слишком самоуверен. И когда Белит вырвала ногу из липких от пота пальцев юнца, он не успел увернуться. Маленькая, но твердая пятка с силой ударим его в нос. Раздался хруст, и из носа пошла кровь.

— Беда? — Непот театрально отпрянул. — Терм, Терм, пожалуйста, не разводи костер под своей задницей, чтобы не закипеть! С таким именем тебе лучше подходит что-то тепловатое, дорогой мой! — щебетал он, хлопая ресницами под общий хохот плебеев. — Нет, мой сладкий, я просто хотел напомнить нашим замечательным плебеям, присутствующим здесь, что у нас есть какие-то армии, чтобы сразиться с Катилиной — когда они отыщут его. Север нашего полуострова — большая территория, там легко можно заблудиться. Особенно учитывая утренний туман в верховьях Тибра. Трудно даже найти место, чтобы опорожнить свои порфирные ночные горшки!

— Ах ты, шлюха! — Ханар ударил Белит по лицу. — Да я тебя…

— У тебя есть какие-нибудь предложения? — грозно спросил Терм. Он героически старался подражать Катону, но Непот стал посылать ему воздушные поцелуи, и толпа захохотала.

— Нет,— Рамвас запрокинул голову.— Не трогай ее. Я займусь ею сам.

— А, у меня есть предложение! — весело ответил Непот. — Я вот тут стоял и смотрел на лицо Катона — pipinna, pipinna! — и перед моими глазами вдруг мелькнуло другое лицо. Нет, уважаемый, не твое! Вон, видишь, там? Вон тот отважный человек, на цоколе, четвертый от края, среди бюстов консулов? Красивое лицо, по-моему! Такие светлые волосы, такие красивые голубые глаза! Не такие огромные, как у тебя, конечно, но все равно неплохие.

Осторожно стигиец улегся на распростертое тело женщины. Кровь капала на лицо Белит, но Рамвас все равно улыбался, словно не замечая боли. Провел губами по груди, оставляя кровавые полосы, стиснул стальными пальцами плечи. Его тело мерно поднималось и опускалось, но Белит была неподвижна. Ни единого звука не сорвалось с плотно сомкнутых губ, а карие глаза смотрели на насильника с холодной ненавистью.

Непот поднес ладони рупором ко рту и крикнул:

— Эй, там, гражданин! Да, ты, в заднем ряду, как раз около бюстов консулов! Ты можешь прочитать имя? Да, правильно, этот, с золотыми волосами и голубыми глазами! Кто это? Помпей? Который Помпей? Ты сказал Manus? Magus? О-о, Magnus! Спасибо, квирит, спасибо! Его имя — Помпей Магн!

Рамвас был в ярости. Ни избитые стражники, ни его собственный нос не вывели его из себя так, как этот холодный, чуть насмешливый взгляд рабыни.

Терм сжал кулаки.

Он вышел из комнаты не оглянувшись. Вслед за ним ушли и остальные.

— Не смей! — зло крикнул он.

Белит осталась наедине со своим позором.



— Чего не сметь? — невинно спросил Непот. — Хотя признаю, что Помпей Магн смеет все. Разве найдутся ему равные в сражении? Думаю, нет. И сейчас он в Сирии, закончив все свои сражения, готовится возвратиться домой. Восток покорен, и Гней Помпей Магн — победитель. А про козлиных Метеллов и «царственных» Рексов такого сказать нельзя! Хотел бы я пойти на войну с кем-нибудь из них, а не с Помпеем Магном! Каких пустяковых противников они, должно быть, повстречали, чтобы претендовать на триумфы! Да я бы был настоящим героем, если бы отправился в поход с ними. Я мог бы быть как Гай Цезарь и прятать мои редеющие волосы под венком из дубовых листьев!

Непот поприветствовал Цезаря, стоявшего на ступенях курии Гостилия с венком на голове.

— Я предлагаю, квириты, провести небольшой плебисцит. Согласны ли вы достойно встретить Помпея Магна и дать ему специальное поручение — уничтожить причину, по которой мы все еще терпим этот бесконечный senatus consultum ultimum? Я имею в виду — надо бы вернуть домой Помпея Магна, чтобы он покончил с тем, что представитель козлиной ветви не может даже начать, — с Катилиной!

Глава V.

И опять раздавались приветственные возгласы, пока Катон, Терм, Фабриций и Луций Марий не наложили вето и на последнее предложение.



Председатель коллегии, наделенный правом созывать собрание, Метелл Непот решил, что сказанного и сделанного достаточно. Вполне удовлетворенный, он закрыл собрание и ушел, держась за руки со своим братом Целером. По дороге он жизнерадостно принимал аплодисменты развеселившихся плебеев.

В Городе Куско, рядом с площадью Говорящих Камней, стоит древний храм Кориканча, посвященный Отцу-Солнцу и Матери-Луне. Кориканчу построили из монолитных камней и не пожалели золота, чтобы угодить Великому Отцу. В этом храме есть молельня Вильяому — верховного жреца Слышащего Голос Светила.

— А тебе понравилось бы, — спросил Цезарь, присоединяясь к ним, — ходить лысым, когда твое родовое имя означает «пышноволосый»?

Жрец еще молод, но чело его уже отмечено печатью великой мудрости. И каждый, кто видит его, склоняется в поклоне, но жрецу не нужны эти знаки почтения, ибо сила его выше гордыни. С доброй улыбкой смотрит он на суету снующих у подножия храма людей, ибо ему неведома мелочность их устремлений и чаяний. Великий Жрец ожидает знака, который изменит его судьбу и судьбу всех живущих в его мире.

— Твой папа не должен был жениться на Аврелии Котта, — ответил Непот, не смущаясь. — Никогда не встречал ни одного Аврелия Котту, у кого к сорока годам голова не была бы похожа на яйцо.

Ради этого знака он оставляет своих жен и идет в молельню, чтобы в тиши рассвета встретить первый луч Великого Отца. Он ждет. Как до него ждали знака сорок поколений жрецов, воспевавших Солнце в далекой земле за соленой водой.

— Ты знаешь, Непот, до сегодняшнего дня я не знал, что у тебя такой талант демагога. Там, на ростре, ты показал настоящий стиль. Они ели у тебя с руки. И мне так понравилось твое выступление, что я даже простил тебе выпад по поводу моих волос.

Утро пятого дня месяца цветения трав Вильяому встретил в своей молельне. Единственное окошко было направлено на восток, и первый луч солнца проходил сквозь него и падал на золотую пластину с ликом Отца, висевшую на стене. На этот сверкающий лик и устремляет взор свой молодой жрец. Губы его шепчут слова древней молитвы, а глаза следят за устами бога. Внезапно ему показалось, что губы изображения пошевелились. Стараясь отогнать наваждение, жрец отводит глаза, ибо много раз они подводили его, принимая игру света и тени за движение. Но когда mw его возвращается» он видит, что бог улыбается.

— Должен признаться, я ужасно повеселился. Однако мне ничего нельзя будет сделать, пока Катон на все налагает вето.

Жрец падает на колени и касается лбом пола.

— Согласен. Год предстоит неудачный. Но по крайней мере, когда придет срок баллотироваться на более высокий пост, выборщики вспомнят тебя с большой теплотой. Даже я мог бы за тебя проголосовать.

—Поднимись,— молвит божество,— и слушай.

Братья Метеллы шли на Палатин, но прошли немного по Священной улице к Общественному дому, чтобы проводить Цезаря.

Жрец садится в священную позу высшей концентрации и открывает перед Могущественным свой разум.

— Я так понимаю, что ты возвращаешься в Этрурию? — спросил Цезарь Целера.

— Великие беды грозят моему народу. Соленая вода возмутится и скроет земли под собой, горы покинут свои ложа и будут биться с волнами. Великая битва сил состоится в Туантинсуйю, и мои избранные воины поведут войска света. Тебе предстоит воспитать моих любимых детей и спасти их мать.

— Завтра на рассвете. Я бы хотел, чтобы у меня был шанс сразиться с Катилиной, но наш полководец Гибрид хочет, чтобы я был на границах Пицена. Катилине слишком далеко идти до Пицена, он обязательно споткнется о кого-нибудь. — Целер с любовью сжал запястье брата. — Твоя реплика об утреннем тумане в верховьях Тибра была замечательна, Непот.

Жрец склоняет голову, готовый принять поручение.

— Ты не шутил насчет отзыва Помпея домой? — поинтересовался Цезарь.

— Дух твой отправится в другой мир и вступит в битву со слугами Темного Бога, принявшего облик моего грозного брата Кецалькоатля. Змеи встанут у тебя на пути, но ты должен спасти женщину королевской крови и ее сыновей. В назначенный час жрец Митры — ибо таково мое имя в том мире — передаст тебе в руки старшее дитя, а затем ты приведешь в Кориканчу и ее саму, носящую под сердцем второго сына.

— Практически в этом мало смысла, — серьезно ответил Непот. — Готов признаться: я сказал это скорее просто для того, чтобы посмотреть, как отреагируют люди. Однако если бы Помпей оставил свою армию и вернулся домой один, на дорогу ему потребовалось бы не больше пары месяцев — в зависимости от того, как быстро он получит требование возвратиться.

Перед духовным взором Вильяому проходят детство Белит, набег стигийцев, колдовство Наиры.

— Через два месяца даже Гибрид заставил бы Катилину сразиться, — сказал Цезарь.

— Я дарую тебе право проходить между мирами и говорить с ней. Но помни, слуги темного Сета будут бороться с тобой и сделают все, чтобы второй сын не был зачат. Взгляни на его отца и запомни — он избран мною для величайших деяний.

— Конечно, ты прав. Но, послушав сегодня Катона, я теперь не уверен, что хочу провести целый год в Риме с его вечным вето. Ты понял это, когда сказал, что у меня будет неудачный год. — Непот вздохнул. — Урезонить Катона невозможно! Его не заставишь выслушать чужое мнение, сколько бы здравого смысла оно в себе ни заключало! И запугать его немыслимо!

Вильяому видит белокожего гиганта, идущего по степной пустыне, бьющегося со страшными духами, спящего у костра кочевников. Жизнь Конана проходит сквозь его душу, и жрец осознает величие судьбы избранника Солнца.

— Говорят, — сказал Целер, — что он даже тренировался. Заранее готовился к тому дню, когда доведет своих коллег плебейских трибунов до белого каления, и они сбросят его с Тарпейской скалы. Когда Катону было два года, вождь марсов Силон держал его над обрывом и показывал на острые камни, угрожая кинуть туда. Но маленькое чудовище просто висело у него в руках и отказывалось подчиниться.

— Иди же, о сын мой, и помни: лишь один раз, когда женщина будет покидать этот мир, я смогу вмешаться и помочь. Равновесие сил не должно нарушаться богами, лишь смертных истинная сила. Иди и исполни мою волю.

— Да, Катон таков, — усмехнулся Цезарь. — Так оно все и случилось, мне Сервилия рассказывала. Возвращаясь к твоему трибунату, Непот. Я тебя правильно понял? Ты думаешь об отставке?

Лик Солнца смыкает губы, и жрец вновь кланяется. Великая честь выпала на его долю, он благодарен богу за счастье служить ему.

— Скорее о том, как довести Сенат до такого состояния, чтобы он применил ко мне senatus consultum ultimum.

Глядя на светило, жрец погружается в медитацию, и дух его проходит сквозь врата между мирами.

— Ты все время будешь твердить, что надо вернуть Помпея домой.

Белит была уверена, что в эту ночь ее больше не потревожат. Несмотря на боль от ударов и ощущения несмываемого позора, она чувствовала, что победила. Стигиец не получил власти над ее душой — лишь надругался над телом.

— Не думаю, что это понравится сторонникам Катула, Цезарь.

— Именно.

Белит заснула и видела во сне Кедрона. Мальчик сидел на руках у Шаафи, а Хоаким развлекал его, показывая удивительные игрушки. Вырезанные из разноцветных камней зверюшки танцевали и поли, а мальчик заливался радостным смехом. Потом вошел еще кто-то — но шемитка не могла рассмотреть его лицо и взял малыша из рук Шаафи. Родители Белит смотрели на уходящих и улыбались.

— Однако, — сдержанно сказал Непот, — если бы я предложил народу отстранить Гибрида за некомпетентность и привести нашего Магна домой с теми же полномочиями и боевыми порядками, какие были у него на Востоке, это вызвало бы большое недовольство. Затем, если бы я добавил к первоначальному законопроекту еще немного — скажем, разрешить Магну сохранить прежние полномочия и прежние армии в Этрурии и выдвинуться на должность консула на следующий год in absentia, — как ты думаешь, этого будет достаточно, чтобы вызвать мощное извержение?

Белит плакала во сне.

Цезарь засмеялся:

Ее разбудил странный запах. В воздухе было что-то окающее, но шемитка не смогла даже встать с постели. Руки и ноги отказывались ей повиноваться.

— Я бы сказал, вся Италия будет покрыта горячим пеплом!

В комнату вошли Рамвас и Ханар.

— Ты известен как дотошный знаток законов, великий понтифик. Ты не откажешься мне помочь разработать детали?

— Не откажусь.

— Я же говорил тебе, лучше черного лотоса не может быть ничего, — услышала она голос Рамваса.

— Будем помнить об этом. Просто на случай, если к следующему январю Гибрид все еще не сможет покончить с Катилиной. Я бы хотел закончить срок моего трибуната отлучением от должности!

— Но он слишком дорог, мой господин, чтобы часто им пользоваться.— Сквозь пелену Белит увидела над собой лицо Ханара.

— От тебя будет вонять хуже, чем от легионерского шлема, Непот, но только для таких, как Катул и Метелл Сципион.

— В следующий раз я просто заставлю ее понюхать из флакона или выпить. Но в первый раз можно и так.

— Запомни также, Цезарь, что понадобится весь народ, а это значит, я не могу созвать собрание. Для этого мне нужен будет хотя бы претор.

— Интересно, — обратился Цезарь к Целеру, — о каком преторе может думать твой брат?

Свет, и без того тусклый, померк в глазах Белит. Когда сознание вернулось, женщина вновь оказалась в колдовском лесу из ее сна. Она оглянулась по сторонам. Все было так же, как и в тот раз, когда огромная змея убила ее сына. Вдруг из кустов донеслось шипение. Все повторялось! Белит закричала и побежала прочь. Длинная ветка еще недавно зеленого деревца превратилась в тонкое щупальце и обвила ноги Белит. С криком женщина упала. Что-то холодное коснулось ее ног.

— Не имею понятия, — серьезно ответил Целер.

Кошмарный сон повторился вновь.

— И после того, как тебя заставят уйти из трибуната, Непот, ты отправишься на восток, к Помпею Магну.

…Теплый солнечный луч скользнул по лицу Белит, высушивая слезы. Женщина открыла глаза. Было позднее утро.

— Я принесла еду, госпожа.— Молоденькая стигийка поставила поднос возле кровати.

— На восток, к Помпею Магну, — подтвердил Непот. — Так они не посмеют применить запрет, когда я вернусь домой — с тем же самым Помпеем Магном.

Братья Метеллы тепло попрощались с Цезарем и пошли своей дорогой. Цезарь смотрел им вслед. Отличные союзники! «Но беда в том, — подумал он, вздохнув и входя в дом, — что никогда не знаешь, когда все может измениться. Союзники нынешнего месяца могут обернуться противниками в следующем. Никогда не знаешь».

Белит села на постели и потянулась. Тело ныло, на плечах и бедрах темнели кровоподтеки — следы пальцев Рамваса и стражников. Однако женщина с удовольствием ощутила прилив сил — ненависть разгоралась, к ее огонь поддерживал волю Белит.



— Ну, и что ты мне принесла?

С Юлией было легко. Когда Цезарь послал за ней, она бросилась к нему, крепко обняла.

Белит соскочила с постели и наклонилась над подносом. Белый хлеб, молоко, фрукты. Отличная еда, когда очень голоден. С наслаждением жуя хлеб и запивая молоком, шемитка пыталась снова вытянуть девчонку на разговор, но стигийка отделывалась односложными фразами.

— Папа, я все понимаю! Даже то, почему ты не мог видеть меня целых пять дней! Какой ты умный! Ты навсегда поставил Цицерона на место!

Когда шемитка наелась, служанка забрала поднос и пошла к двери.

— Ты так думаешь? Я нахожу, что большинство людей не знают своего места. Именно потому кто-то, например я, вынужден ставить их на это место.

— Скоро придут женщины. Они будут ухаживать за тобой,— напоследок бросила она.

— О-о, — с сомнением протянула Юлия.

Весь день вокруг Белит крутились люди Рамваса. Молчаливые служанки растирали ее тело благовонными мазями, снимали мерки для одежды и обуви, даже расчесывали волосы, и все под бдительным взглядом Ханара.

— А что насчет Сервилии?

Наконец, под вечер, ее все-таки оставили в покое. Белит ждала Рамваса. Стигиец придет обязательно. Она не сомневалась. Он будет приходить каждый день, пока не сломит сопротивление рабыни,

Она села ему на колени и стала целовать белые ниточки морщинок у глаз.

Шемитка правильно угадала слабую струну Рамваса — непомерную гордыню. Презрение ко всем остальным народам было одним из основных свойств стигийцев, а и Рамвасе, фанатичном поклоннике Сета, оно достигло чудовищных размеров. Если бы Белит немного подумала, она могла бы найти способ обмануть стигийца гораздо раньше и без подсказки со стороны. Но ненависть — плохой советчик в делах требуется здравый рассудок. Они не ошиблась. Когда стемнело, в комнату вошли Рамвас и два стражника. Не отходя от двери, воины натянули луки и прицелились в ноги Белит.

— А что сказать, папа? Я знаю, где мое место. С этого места я не могу судить тебя. Брут такого же мнения. Мы решили считать, что ничего не изменилось. — Она пожала плечами. — И правда, ничего не изменилось.

— Ты возьмешь вот это,— Рамвас показал Белит небольшой украшенный драгоценными камнями флакончик,— и вдохнешь один раз. В случае отказа они стреляют тебе сначала и ноги, потом в руки.

— Какая умная птичка сидит в моем гнезде! — Цезарь прижал к себе дочь и стиснул ее так крепко, что она чуть не задохнулась. — Юлия, ни один отец не смел и мечтать о такой дочери! Я счастлив. Я не променял бы тебя на Минерву и Венеру в одном лице!

Рамвас увидел, как в глазах Белит мелькнул огонек надежды.

— Легкой смерти не будет. Даже не надейся. Будешь противиться — познакомишься с плетью Ханара.

За всю свою жизнь Юлия не была так счастлива, как в этот момент, но она была достаточно мудрой птичкой, чтобы не расплакаться. Мужчинам не нравятся женщины, которые плачут. Мужчинам нравятся женщины, которые смеются сами и заставляют смеяться их. Быть мужчиной так трудно: вся эта общественная борьба, необходимость зубами и когтями добиваться своего, когда кругом таятся враги. Женщину, которая дает мужчинам больше радости, чем страданий, всегда будут любить. И Юлия теперь знала, ее будут любить всегда. Недаром она была дочерью Цезаря. Некоторым вещам Аврелия не могла ее научить, и этим вещам она научилась сама.

Выхода не было. Белит кивнула. Рамвас бросил ей флакон. Его нежелание приближаться было понятно с первого взгляда: нос распух и смотрел немного вбок, веки отекли. Нога шемитки оставила неизгладимый след на гордом стигийском лице.

— Хорошо, хозяин,— изображая покорность, прошептала Белит, отворачивая крышечку.— Будь что будет.

— В таком случае, насколько я понял, — сказал Цезарь, прижавшись щекой к ее волосам, — наш Брут не даст мне в глаз при следующей встрече?

Уже знакомый ей запах ударил в ноздри, комната зашлась вокруг Белит, и она упала бы, если бы ее не подхватили крепкие мужские руки.

— Конечно нет! Если Брут будет думать о тебе из-за этого хуже, ему придется дурно думать и о своей матери.

Рамвас положил ее на постель и отослал стражников. Шемитка лежала неподвижно. Ее карие глаза смотрели в пустоту, а полные губы чему-то улыбались. Она была далеко-далеко от Сипха, Стигии и всего мира и не знала о том, что ее покинутое душой тело отвечает на ласки Рамваса. Истинная сущность Белит вновь бродила по колдовскому лесу.

— Очень правильно.

Сон повторялся. Тот же лес, то же небо, та же трава под ногами. Белит со страхом ожидала появления змеи.

— Ты видел Сервилию в эти пять дней, папа?

— Сегодня змеи не будет,— вдруг услышала она негромкий голос.

— Нет.

Из-за кустов навстречу Белит шел высокий мужчина со странной красноватой кожей. Как и шемитка, он был совершенно обнажен, но Белит это почему-то не удивило. В колдовском лесу любая одежда была лишней — здесь бродили души, а душам незачем прятаться под тряпьем.

Небольшая пауза. Юлия шевельнулась, собралась с силами, чтобы продолжить разговор:

— Не бойся меня. Я пришел, чтобы помочь тебе, — продолжал незнакомец.— Пока я рядом, никто не сможет причинить тебе вред.

— Юния Терция — твоя дочь.

— Правда? — с надеждой спросила Белит.

— Думаю, да.

— Клянусь Солнечным Богом, которому я служу.

— Я хочу познакомиться с ней.

И Белит поверила. Рука об руку бродили они по лесу, разговаривали, смеялись. Боль и страхи покинули душу шемитки, она снова была счастлива, как много лет назад, когда босоногой девчонкой бегала по лесу… даже но догадываясь, что великие мира сего решили ее судьбу задолго до рождения будущей королевы.

— Это невозможно, Юлия. Даже я не видел ее.

— Брут говорит, что по характеру она похожа на мать.

Внезапно земля под ногами Белит содрогнулась.

— Если это так, — сказал Цезарь, сняв Юлию с колен и поднимаясь, — лучше, чтобы ты ее не знала.

— Что это? — вскрикнула она.

— Как ты можешь быть вместе с кем-то, кто тебе не нравится?

— Ничего страшного, просто ты просыпаешься. Когда » следующий раз Рамвас принесет тебе напиток из лотоса, пей не раздумывая, тогда снова окажешься здесь, в лесу, а я буду тебя ждать.

— С Сервилией?

— Да.

— Хорошо. Я буду рада встретить тебя вновь.

Расцвела его чудесная улыбка, глаза сощурились, скрыв белые веера в уголках.

— Если бы я знал это, птичка, я был бы достойным отцом своей хорошей дочери. Но я не знаю. Иногда я думаю, что даже боги этого не понимают. Может быть, все мы ищем в другом человеке нечто вроде эмоционального завершения, хотя так никогда и не находим. Во всяком случае, мне так кажется. А наши тела выдвигают требования, которые противоречат нашему разуму, и все запутывается еще больше. Что касается Сервилии, — Цезарь дернул плечом, — она — моя болезнь.

Привычный мир встретил Белит ударом по лицу. Готовая драться, шемитка вскочила и изумленно вскрикнула. Рядом с кроватью, стиснув кулачки, стояла маленькая служанка.

И он ушел. Юлия тихо постояла, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Сегодня она перешла мост. Детство закончилось. Она стала взрослой. Цезарь протянул ей руку и помог перейти на его сторону. Он открыл ей свою душу, и она почему-то знала, что раньше он не пускал туда никого, даже свою мать. И Юлия стала танцевать. И так, танцуя, она оказалась возле комнат Аврелии.

— Это тебе за господина, ведьма. Ты его околдовала!

— Юлия! Танцы — это вульгарно!

«И это, — подумала Юлия, — моя бабушка!» Вдруг ей стало так жаль свою бабушку, что она обняла ее и чмокнула в обе щеки. Бедная, бедная бабушка! Сколько в жизни она, наверное, упустила! Неудивительно, что она и папа то и дело ссорятся!

«Не хватало только этой дурочки,— в сердцах подумала Белит.— Похоже, девчонка влюблена в хозяина!»



—Не смей прикасаться ко мне,— приказала Белит. Пожалеешь!

— Мне было бы удобнее, если бы в будущем ты приходил в мой дом, — сказала Сервилия, входя в комнаты Цезаря на улице Патрициев.

— Я убью тебя!..— Но решимость стигийки таяли под холодным взглядом Белит. Девчонка потихоньку пятилась к двери.— Клянусь чешуей Сета, я тебя убью, если посмеешь еще раз поднять руку на господина.

— Это не твой дом, Сервилия, это дом Силана. Бедняга и так уже терпит достаточно, чтобы еще видеть, как я прихожу в его дом совокупляться с его женой! — резко возразил Цезарь. — Мне нравилось поступать так с Катоном, но Силана я так не оскорблю. Странно, что у тебя, патрицианки, порой бывают понятия, достойные шлюхи из субурских трущоб!

— Пошла прочь.

— Как хочешь, — смирилась она и села.

Охнув, стигийка выскочила за дверь, и Белит удовлетворенно рассмеялась. Прогулка в колдовском лесу придала ей новые силы, и шемитке хотелось вновь оказаться там как можно скорее. Белит с трудом дождалась вечера.

Цезарю подобная реакция немало сказала. Сервилия могла бы ему даже нравиться, но к этому времени он уже достаточно хорошо ее знал. И тот факт, что она сидела одетая, а не стояла, привычно раздеваясь, сообщил ему, что она чувствует себя далеко не так уверенно, как хочет представить. Поэтому он тоже сел в кресло, из которого мог наблюдать за ней, и в котором она видела его целиком — с головы до ног. Его поза была величественной: правая нога чуть выдвинута вперед, левая рука на спинке кресла, правая на коленях, голова высоко поднята.

Немного посопротивлявшись для вида, она выпила принесенный Рамвасом напиток. И вновь оказалась с краснокожим жрецом, даже не удивляясь его неожиданному поит.

— Мне полагалось бы задушить тебя, — сказал он после некоторого молчания.

Так повторялось изо дня в день, и Белит с трудом дожидалась ночи, когда она могла, пусть хотя бы во сне, покинуть Стигию и насладиться свободой. Между нею и странным жрецом постепенно завязалась дружба. Днем же Белит старалась ничем не привлекать к себе внимании, усыпить бдительность стражей. Она вышивала, гуляла в сопровождении стражников по саду, ругалась со служанкой… Но все мысли ее были там, в колдовском лесу грез.

— Силан тоже думал, что ты изрубишь меня на куски и скормишь волкам.

Однажды краснокожий сказал ей:

— Действительно? Это интересно!

— О, он был целиком на твоей стороне! Как вы, мужчины, защищаете друг друга! Он имел безрассудство сердиться на меня, потому что — хотя я не понимаю, почему! — моя записка заставила его голосовать за казнь заговорщиков. Подобной ерунды мне не приходилось слышать!

— Рамвас скоро поедет в Кеми.

— Ты считаешь себя экспертом в политике, моя дорогая, но на самом деле ты — политическая невежда. Ты никогда не сможешь наблюдать за тем, как сенаторы делают политику. Существует большая разница между политикой сенаторов и политикой в комициях. Я думаю, что мужчины, вращающиеся в обществе, хорошо знают, что рано или поздно у них вырастут рога, но ни один мужчина не ожидает, что рога у него покажутся во время заседания Сената. И тем более — в самый важный момент дискуссии, — жестко произнес Цезарь. — Разумеется, ты заставила его голосовать за казнь! Если бы он проголосовал вместе со мной, вся Палата сделала бы вывод, что он — мой сводник. У Силана нет здоровья, но у него есть гордость. Почему же еще, ты думаешь, он молчал, когда узнал о нашей связи? Записку прочитала половина Сената. Ты фактически ткнула Силана носом в свои делишки, ведь так?

— Что мне до него, — отмахнулась Белит.— Одна беда: я не смогу больше приходить сюда…

— Я вижу, что ты на его стороне, как он — на твоей.

— Подумай хорошенько, женщина. Кеми — портовый город, и сбежать оттуда гораздо легче, чем из Сипха, стоящего в сердце пустыни.

Цезарь шумно вздохнул, возведя глаза к потолку.

— Вот именно поэтому он меня и не возьмет,— невесело усмехнулась Белит.— Рамвас уверен, что я попытаюсь сбежать при первой же возможности. Даже здесь от меня не отходят стражники.

— Сервилия, единственная сторона, на которой я пребываю, — это моя собственная.

— Значит, надо сделать так, чтобы он тебе поверил. Притворись любящей и нежной. Заставь его потерять головy.

— Да уж, конечно!

— Ты сошел с ума! Чтобы я…

— Белит, ты можешь его ненавидеть, презирать, желать смерти, но пойми: поездка в Кеми — твой единственный шанс на спасение.

Последовавшее молчание прервал Цезарь.

— Мне будет трудно пересилить себя. Все равно что путь самой себе в душу!

— Постарайся, женщина. Цена твоих усилий свобода. Только свободная ты сможешь отомстить.

— Наши дети намного мудрее, чем мы. Они восприняли случившееся очень хорошо и здраво.

— Я попробую,— сказала Белит. И огонь зажегся в ее глазах.

Наученный горьким опытом, Рамвас уже и не пытался поладить со строптивой наложницей без применения силы. Два рослых, заплывших жиром евнуха вошли в комнату Белит и привычно повалили ее на постель, а затем вошел сам Рамвас с флаконом одурманивающего лотоса.

— Да? — равнодушно переспросила она.

— Ты не говорила с Брутом об этом?

— Не надо,—Белит мотнула головой,—я не хочу.

Рамвас удивленно поднял брови.

— Нет. С тех пор как это произошло и Катон пришел, чтобы сообщить Бруту, что его мать — шлюха. На самом деле он сказал «проститутка». — Она улыбнулась. — Я сделала фарш из его лица.

— А кто-то тебя спрашивает? Держите ее голову покрепче — в прошлый раз она меня укусила!..

— А-а, так вот в чем дело! В следующий раз, когда я увижу Катона, я скажу ему, что понимаю его чувства. Я тоже испытал на себе твои когти.

— Прошу тебя, господин! Клянусь, сегодняшняя ночь не будет похожа на все прежние!

— Только в таком месте, где не видно.

— Сегодня ты не будешь сопротивляться? Ты это хочешь сказать?

— Я так понимаю, что должен быть благодарен тебе за такую милость.

— Я хочу сказать, что сегодня ночью я буду любить тебя.

Рамвас заколебался, но тут он перехватил взгляды, которыми обменялись евнухи. Эти твари посмеивались над его, Рамваса, нерешительностью, и этого он стерпеть уже но мог.

Сервилия подалась вперед.

— Пошли прочь, жирные отродья Нергала!

— У него страшный вид? Я очень его располосовала?

Низко поклонившись, евнухи вышли из комнаты, а Рамвас повернулся к Белит с насмешливой улыбкой.

— С чего бы вдруг грозная шемитка так изменилась? — В тоне его сквозило недоверие.

— Ужасно. Он выглядит так, словно на него напала гарпия. — Цезарь усмехнулся. — Если подумать, «гарпия» подходит тебе лучше, чем «шлюха» или «проститутка». Однако не слишком зазнавайся. У Катона хорошая кожа, так что со временем шрамы исчезнут.

— Мы поговорим об этом после.— Белит встала с ложа и подошла к стигийцу.—Я хочу быть с тобой по своей собственной воле.

— Интересно, что ты придумала на этот раз. Надеюсь, твои прежние твои выходки не повторятся? — Рамвас показал рукой на глубокий рубец, пересекавший его левую щеку от глаза до подбородка.

— На тебе тоже шрамы исчезают.

Вместо ответа Белит положила руки ему на плечи н потянулась губами к его губам. Рамвас был готов к любым неожиданностям, но… Белит помогла ему снять одежду, и бережно уложила в постель. Вот тогда-то Рамвас окончательно уверился в том, что пленница сошла с ума. Но вскоре осознал, что еще немного — и она сведет с ума его самого…

— Это потому, что у меня и Катона одинаковый тип кожи. Боевой опыт учит мужчину, какие рубцы останутся, а какие пройдут. — Еще один шумный вздох. — Что же мне с тобой делать, Сервилия?

Никогда за всю свою жизнь Рамвас не встречал столь искушенной в любовных утехах женщины: ни пылкие аргосские красавицы, ни кушитки с их страстными плясками, ни полные загадочной красоты стигийки не могли сравниться с этой удивительной женщиной. Руки Белит порхали над его телом, легкими прикосновениями нежа, лаская, возбуждая ответное желание, а губы обжигали и сводили с ума. Ни одна пядь тела Рамваса не осталась без ласки и внимания.

— Задать такой вопрос — все равно что левый сапог надеть на правую ногу, Цезарь. Инициатива должна исходить от меня, а не от тебя.

Рамвас больше не был воином, он был воском, глиной, игрушкой в руках Белит, и все его страхи и сомнения растаяли в огне ее страсти. Отбросив сдержанность, он хрипел и стонал, и его откровенность только поощряла Белит. Наконец стигиец почувствовал, что не в силах более выдержать эту сладостную пытку. Резким движением он опрокинул Белит на спину — и вот тут-то началось настоящее безумие. Рамвас не слышал ни вскриков Белит, ни собственного хриплого дыхания — для него не существовало ничего, кроме единственной в мире женщины, которая так щедро отдавала ему себя. Он должен был взять ее и удержать только для себя, удержать навсегда…

А после, когда они лежали обнявшись и ночной ветерок ласкал их обнаженные тела, Рамвас вглядывался в лицо Белит, ища в нем следы прежней ненависти, но видел лишь умиротворение и нежность,

Цезарь хихикнул.

— Я люблю тебя, мой господин,— прошептала Белит.

— Чушь, — тихо сказал он.

— Не верю.— Рамвас улыбнулся. — Ты так долго противилась, что я не в силах поверить тебе.

Она побледнела.

— Я сама себе долго не верила, вернее, не хотела верить. Сначала я ненавидела в тебе убийцу моей семьи, злейшего врага, а потом начала ждать твоего прихода, несмотря ни на что, прощая даже бесплодие и черный лотос.

Рамвасу стало не по себе. Чувство вины змеей вползало в душу, и стигиец не понимал, почему ему так стыдно перед никчемной рабыней за поступки, обычные для хозяина и повелителя.

— Ты хочешь сказать, что я люблю тебя больше, чем ты меня.

— Я не хотел поить тебя лотосом,— сказал Рамвас, словно бы оправдываясь.— Но Наира сказала, что он должен закрепить ее колдовство. Я не устоял перед соблазном. Ты никак не хотела мне покориться…

— Я вообще тебя не люблю.

— Как же я могла с радостью покориться убийца моего отца, матери, мужа? Я сама не понимаю, почему меня так влечет к тебе, что заставило меня простить тебя…

— Но ведь простила?..— полувопросительно прошептал Рамвас.

— Тогда почему же мы вместе?

— Да.—Белит прижалась к нему всем телом. — Да, да, да.

Горячее дыхание женщины коснулось уха Рамваса, и стигиец почувствовал, что в нем вновь поднимается безумное желание. Его рука скользнула по обнаженному бедру женщины, и ее негромкий счастливый смех был наградой Рамвасу.

— Ты нравишься мне в постели. Это редкость для женщины твоего класса. Мне нравится такая комбинация. И у тебя между ушей значительно больше, чем у большинства женщин. Даже если ты и гарпия.

…Он ушел поздним утром, когда солнечные лучи начертили на полу золотые узоры, пройдя сквозь зарешеченное окно. Рамвас не хотел будить Белит, вольно раскинувшуюся на измятой постели, но не смог отказать себе в удовольствии поцеловать ее на прощание. Густые ресницы затрепетали, Белит повернулась на бок, прошептав: «Да, Рамвас», и снова задышала ровно и спокойно.

Однако, как только за Рамвасом закрылась дверь, женщина негромко засмеялась. Сколько же откровенного ликования было в этом смехе! По-кошачьи потянувшись, Белит вылезла из постели и вдруг закружилась по комнате в диком танце. Рамвас проглотил приманку, и теперь если Белит не сглупит ни в чем, то поедет в Кеми!

— Значит, ты считаешь, что именно там он находится? — спросила она, отчаянно желая отвлечь его от ее ошибок.

Кеми — большой портовый город, где легко может потеряться дюжина рабынь, и никто никогда не найдет даже следа. А потом будет сладкая, долгожданная месть…

— Что?

— Наш мыслительный аппарат.

Следующую ночь Рамвас снова правел с Белит. Водоворот страсти захватил стигийца, и Рамвас, понимая это, даже не пытался сопротивляться. Тело Белит сводило его с ума, жаркие стоны опьяняли чувством собственной мужской силы, а длинные разговоры, которые вели утомленные любовники, позволяли блеснуть умом и остроумием.

— Спроси любого армейского хирурга или солдата, и он тебе ответит. Cerebrum, мозг. То, о чем спорят философы, — не cerebrum, это animus, разумное начало, мысль. Одушевленный ум, душа. Та часть человеческого духа, в которой могут зарождаться сверхрациональные идеи, от музыки до геометрии. Та часть личности, которая умеет парить. Она находится в том месте, которого мы не знаем. Голова, грудь, живот… — Он улыбнулся. — Она может прятаться даже в больших пальцах наших ног. Логично, если вспомнить, как подагра вывела из строя Гортензия.

Однажды вечером разнежившийся Рамвас предложил: