Баксуд-Малана опустила голову, полные губы ее дрогнули. Другие девушки уже и не сдерживали слез – тоннами струйками текли они по нежным щекам, по подбородку.
– Прах и пепел… – пробормотал Конан, оглядываясь на старичка. – Хей, приятель, ты жив?
Он вскочил, слегка тряхнул евнуха за тощее плечо. Приоткрыв морщинистые веки, Мальхоз без интереса и удивления посмотрел на киммерийца, потом перевел взгляд на девушек.
– Тих-ха-а… – просипел он добрым голосом, потом улыбнулся, качнул головой.
В строю красавиц сразу воцарился покой. Они ответили старичку такими же милыми улыбками и вновь обратили мокрые и оттого еще более прелестные глазки на Конана.
– Значит, ты нашла Хализу? – упрямо возвратил варвар Баксуд-Малану к прежней беседе.
– Я.
– Она была уже мертва?
– Нет.
– Что?!
Конан привстал, вперил гневный взгляд в черные очи Баксуд-Маланы.
– А что же ты раньше о том молчала?
– Меня никто не спросил, господин, – испуганно пролепетала девушка. – Но Хализа все равно скоро умерла…
– Она ничего не сказала перед этим?
– Что-то шептала… Но я не поняла – что…
– Повтори ее слова!
– Кажется… Кажется, «че… ди… ня…» Вот… А, еще она сказала «би».
– Когда? До «че-ди-ня» или после?
– Кажется… После…
– Значит, она сказала «че… ди… ня… би…»?
– Да… – неуверенно согласилась Баксуд-Малана.
В устах Конана те слова Хализы, что она услышала, казались весьма странными. Сейчас она уже сомневалась, что правильно их разобрала. Да и Конан, в первый момент ощутивший свежее дыхание надежды, сник: кто мог понять эту околесицу?..
Даже не слова – звуки, птичий клекот… «Че… ди… ня… би…» Тьфу…
Он посмотрел на Мальхоза, который снова задремал в своем уголке; потом мысль его переместилась подальше, к Кумбару. Может быть, он сумел бы помочь ему? Он знал Хализу, он знаком со всеми во дворце, и он все-таки советник Илдиза – должно же быть что-то у него в голове?
Конану вдруг захотелось вернуться в свою комнату, к оставленным на столе полным еще бутылям. Если б можно было прихватить Баксуд-Малану прямо сейчас… Можно смело поклясться бородой Крома – эта девушка оправдает любые ожидания.
– Господин, она еще говорила мне, что влюблена в одного человека… – неожиданно подала голос маленькая Ийна.
– Она что же, лежала с кинжалом в груди и разговаривала? – нахмурил брови Конан.
– Нет… Я не видела ее с… с кинжалом… Это было утром, в наузе. Мы купались и Хализа… так смеялась, а потом перестала смеяться, и шепнула мне: «Я так люблю одного человека…»
– Как его зовут?
– Я хотела спросить, но она сразу вышла из науза и пошла во дворец.
– Я думаю, она имела в виду нашего повелителя, – попыталась восстановить доброе имя подруги Баксуд-Малана.
– Кром… Теперь уже все равно, – Конан махнул рукой. – Но сдается мне, этот самый «один человек» и прикончил вашу Хализу.
– Тогда я думаю, – не моргнув глазом предположила Баксуд-Малана, – она имела в виду не нашего повелителя.
– Господин, ты уже знаешь, кто… убил Хализу? – робко спросила Ийна.
– Господин, ты будешь охранять нас?
– Господин, ты придешь к нам нынче ночью?
– Господин, ты не позволишь ему убивать нас?
Словно очнувшись, девушки наперебой задавали киммерийцу свои вопросы. Они уже не опускали глаз. В страхе и отчаянии забыв все правила, они смотрели на него своими прекрасными бархатными глазами, в коих еще не высохли слезы, и ждали ответа. Ответа не было.
Поклявшись про себя, что немедленно найдет Кумбара я заставит его выставить на половине невест караул, Конан поднялся, хмуро подмигнул замершим в ожидании его слов красавицам, и вышел вон. Ответа у него и в самом деле пока не было.
Глава седьмая
На третий день своего пребывания во дворце киммериец, мрачный как туча на небосклоне в пасмурное утро, сидел в кресле возле низкого круглого столика и, попивая красное бритунское – по вкусу наиболее подходящее для нынешнего настроения, – внимал стенаниям Кумбара.
– Слушай, сайгад, – наконец произнес он, задумчиво глядя сквозь рубиновую муть в дно чаши. – Нет ли у тебя где-нибудь в Шеме или в Аргосе давнего врага, отравляющего жизнь твою и сон твой?
Столь витиеватые речи из уст варвара не приходилось еще слышать старому солдату. Удивленно выпятив нижнюю губу, он покачал головой и ответил:
– В Аргосе и Шеме нет.
– Может быть, в Аквилонии? Или в Зингаре?
– И там нет.
– А здесь, на дорогах Турана, не обижал ли тебя кто?
– Никто меня не обижал, – начал сердиться Кумбар. – Я и сам кого угодно обижу. А зачем ты спрашиваешь?
– Хочу убить твоего врага, – со вздохом пояснил Конан, – Ты сказал, что жизнь твоя в опасности – я готов тебе помочь. Но не мое это дело – вести дознание. Если б нужно было украсть что-либо для тебя, или сломать кому-либо шею, или… Я – воин! Пошли меня воевать, и тебе не придется сожалеть о том! А задавать вопросы и в каждом видеть убийцу – нет. Не могу.
Сия речь удивила сайгада еще больше. Он покосился на ива пустых сосуда, уныло стоящих на краю стола, откупорил следующий, отпил.
– Видишь ли, варвар, – глубокомысленно заявил Кумбар после нескольких мгновений молчания, – у меня нет знакомых драконов, змей и колдунов, которые покушались бы на мою жизнь… А то я б тебя, конечно, послал… Есть, правда, один… Гузсул, собака, но с ним я и сам справлюсь… Ты не привык думать? Тебе трудно размышлять? Хорошо. Поведай мне, что ты узнал за эти дни, и я буду думать и размышлять за тебя. Но я не умею другого – чувствовать. У меня и сомнений не возникало, что Алму удавил не евнух. Он же признался, я сам слышал! А ты – ты сразу понял: убийца не он. Вот что мне от тебя нужно! Твое чутье! И мне не по нраву казнить невиновного, поверь. А чтобы такого не случилось – ты должен мне помочь.
– Не могу, – упрямо качнул головой Конан.
– Можешь, – невозмутимо парировал сайгад. – Ты обещал. И я тебе верю.
– Прах и пепел! – взъярился варвар. Синие глаза его потемнели, кулаки сжались. – Не ходи на руках, когда есть ноги, и не запрягай осла в плуг – говорят наши старики, – ибо в том нет простого смысла! А ты запрягаешь в плуг даже не осла – льва! И при этом хочешь, чтоб он вспахал твое поле!
В гневе Конан смахнул со стола пустые сосуды, и они с печальным звоном отлетели в угол. Старый солдат, пряча улыбку, вызванную бесхитростным сравнением юного варвара себя со львом, допил остатки вина из бутыли и взял яблоко.
– На моем поле работают только львы, Конан, – мягко заметил он. – Потому-то мой маис выше и гуще остальных, да и зерна в нем будут покрупнее…
Он с хрустом надкусил яблоко, в упор посмотрел на варвара. Тот ответил ему тяжелым, сумрачным взглядом. Лишь сейчас он понял, как сумел сайгад занять почетное место во дворце, стать правой рукой Илдиза Туранского. Хитрый и умный шут! Все его слезы, стоны и суета – одно притворство! Вон как уставился – глаза в глаза, твердо, спокойно.
– И еще, Конан, – тихо добавил Кумбар, – Я никогда не забываю своих львов…
Губы его дрогнули в ласковой улыбке, но киммериец уже не верил ему. Усмехнувшись в ответ, он взял бутыль, крепкими белыми зубами вытянул из горлышка пробку и налил вина в свою роскошную чашу.
– Будь по-твоему, приятель, – медленно произнес варвар, и в голосе его чуткое ухо без труда уловило бы угрозу. – Я согласен бросить кости еще раз, но если ничего неполучится…
– Все получится, – отрезал Кумбар, вставая. – Ты и в самом деле лев, Конан. Настоящий лев. И ты поможешь мне.
Он резко повернулся и вышел из комнаты, оставив после себя тонкий запах дорогих благовоний. Конан ухмыльнулся, соображая. Да, этот сайгад был совсем не похож на того, прежнего.
Но, как ни странно, сей монолитно спокойный муж со стеклянными глазами понравился варвару больше – по крайней мере, он не стонет и не щебечет беспрестанно всякую чушь. Конан вспомнил их первую встречу в «Слезах бедняжки Манхи», фыркнул, вдруг развеселившись, и окончательно утешился.
А теперь надо кликнуть Физу – уже вечер, и нынче ее очередь согревать постель временно одинокого варвара… Конан закинул голову, разметав по спинке кресла свои длинные черные волосы, и расхохотался.
* * *
Сайгад, которому давно надоело изображать перед варваром слезливого старикашку, выйдя из его комнаты, облегченно вздохнул. Жизнь во дворце – такая пышная, такая скучная и такая нелегкая – просто вынудила его, солдата, нацепить на себя маску; к ней он привык настолько, что даже наедине с самим собой вел ту же игру, и в конце концов маска стала его лицом, а истинное…
Куда же подевалось истинное лицо Кумбара? Об этом он ничего не знал. Редкие движения души иной раз обнажали суть, но всегда так неожиданно, что сайгад не успевал уловить ее. Он не жалел о том. Кому нужна была во дворце его суть? Илдизу? Челяди? Нет. Иначе разве стал бы он дурить их из года в год… Вот только Конан… Этот варвар понравился ему сразу. Давно не приходилось ему видеть таких жестких, упрямых и в то же время чистых парней. Жаль, что он по привычке сыграл свою роль и перед ним.
Шагая по длинному коридору второго этажа, Кумбар думал о последнем разговоре с киммерийцем. Он понял – сайгад сразу почувствовал это – его суть, увидел его истинное лицо. Но, кажется, не совсем верно: Кумбар все же не столь холоден и бесчувствен, как это могло показаться парню. А впрочем, пусть лучше он считает его каменной статуей, чем глупцом и плаксой…
Не глядя под ноги, сайгад перескочил две ступеньки, завершающие коридор; поворачивая на лестницу, один марш которой был покрыт розовым ковром, а второй светло-красным, он столкнулся с Бандурином. Бесцветные маленькие глазки скопца были пусты; бездумно скользнули они по лицу Кумбара – на миг он увидел в них свое отражение, – но ни тени мысли не проявилось в белесой мути. Словно оживший мертвец, проплыл евнух мимо старого солдата. Сайгад остановился и какое-то время смотрел вслед несчастному.
Короткий укол в сердце возвестил о том, что совесть Кумбара еще не отошла в мир Серых Равнин, а, будучи смертельно больной, все же пока дышала. Он дернулся всем телом от внезапного озноба, помянул проклятого Нергала, застившего глаза, но тут же и оправился. Покачивая головой, сайгад спустился вниз и вышел в сад. Здесь его уже ждал десятник императорской стражи.
* * *
Новый день выдался тихим, нежарким. Ровно, в не спешном ритме тянулось время, уставшее от бешеных скачек по миру. Казалось, жизнь замедлила свой ход, но – словно перед разбегом.
Конан нашел Динию в императорском саду. Там, под абрикосовым деревом, она сидела на мягкой шелковистой траве, тоскливо глядя в голубое небо. Оранжевый диск, уже готовый к закату, потускнел, и на него можно было смотреть – не больше нескольких мгновений. Конан легко опустился на траву рядом с девушкой и с улыбкой заглянул ей в лицо.
– Конан!
Диния ласково тронула тонкими, но сильными пальцами его огромную длань, улыбнулась в ответ.
– Я думала, ты не придешь нынче…
– Я пришел, моя красавица. И, клянусь Кромом, ты не пожалеешь об этом.
– Я не пожалею…
Диния приникла к мощной горячей груди и так застыла, слушая биенье его сердца. Она не ждала сегодня своего возлюбленного – невесты Илдиза делили с ним его ложе, по одной каждую ночь. Играя им на лютне легкие и светлые мелодии, девушка с болью в душе слушала бесконечные беседы о киммерийце. Ее не стеснялись: она была чужой, и – для них она была мальчиком, нищим мальчиком, коего во дворце держат из милости. А ее лютня…
Ни одна из императорских невест ничего не понимала в музыке; только Алма слушала с неподдельным интересом и искренним наслаждением, уважая ее искусство, восхищаясь ее тонкими быстрыми руками. Теперь Алмы нет, и слушать музыку некому. Ах, Диния давно ушла бы из дворца, из Аграпура, ушла бы далеко-далеко, туда, где ее лютня будет считаться не менее почетным инструментом, чем шило сапожника или топор плотника, ушла бы, но – здесь Конан.
– Ты еще здесь? – насмешливый голос варвара вернул ее на землю. – О чем ты так задумалась?
– О тебе. – Она сказала почти полную правду.
– И что же ты думала обо мне?
– Скажи, любимый… Кумбар знает, что… невесты при ходят к тебе ночью?
Ей показалось, что горячая грудь его вдруг стала холодной, будто камень после долгой северной ночи. Однако он даже не пошевелился.
– А тебе это откуда известно? – Его голос был так же холоден.
– Ты забыл… Я каждый день развлекаю их своей игрой.
– Кром… Всю жизнь мечтал найти немую красавицу и на ней жениться… Языки у женщин длиннее хвоста Сета! А ты? Не вздумала ли ты ревновать?
– Что ты! – Диния испугалась. – Что ты, Конан… Я же знаю… Кто я тебе? Так, одна из многих…
– Одна из лучших… – проворчал киммериец. Голос его тем не менее слегка потеплел. – Да, Кумбар знает. Здесь такие странные законы… Невестой императора должна быть непременно девственница, но брачное ложе занимает уже женщина, и в том заслуга не Илдиза…
– А чья? – удивилась Диния.
– На сей раз – моя, – нехотя пояснил варвар. – А вообще этим занимаются ребята из личной охраны владыки. Но Кумбар с ними договорился…
– О-о-о, Конан… Это ужасно…
– Почему? – Он пожал плечами. – Если у Илдиза на это не хватает сил – кто-то обязан ему помочь… Девушки только рады. Можешь себе представить, что ждет их дальше? Кроме евнуха да престарелого супруга им уже не видать мужчин… Потом дети – и все. Лет через двадцать бедняжкам будет нечего вспомнить, кроме той, первой ночи…
– С тобой?
– Со мной. А чем я хуже Илдиза? Довольный своей шуткой, Конан тихо рассмеялся.
– Ты лучше, – не приняла его тона Диния. – Ты лучше всех, любимый…
Она положила руки ему на плечи, заглянула в темные синие глаза. Но любви, коей жаждала, не увидела там. Конан смотрел легко, беспечно, не думая вовсе о любви, но с удовольствием рассматривая нежную, почти прозрачную кожу девушки, голубоватые вены на висках, вьющиеся пряди белокурых густых волос… Только раны на сердце не дано увидеть ему…
– О!
Диния отшатнулась вдруг. Гримаса отвращения исказила ее прелестные черты.
– Зуб Нергала!
Киммериец с удивлением проследил за ее взглядом и на морщинистой коричневой коре дерева заметил маленького желтого жучка с черными поперечными полосками. Он хотел было сощелкнуть его, дабы успокоить девушку, и не успел – Диния быстро смахнула насекомое на траву и ловко придавила его торцом своей лютни.
– Все! – Она торжествующе посмотрела на варвара и, кажется, готова была даже поклониться, словно только что закончила играть.
– Он ядовит? – поинтересовался Конан, ложась на спину и прикрывая веки.
– Да! Это самый настоящий Зуб Нергала! Я видела таких жуков в Аквилонии. После его укуса тело начинает гореть будто в огне, и так продолжается несколько дней… А потом – потом наступает смерть… Но человек уже ничего не чувствует… Откуда он взялся в императорском саду?
– Нергал знает… – лениво пробормотал варвар. – Сыграй-ка лучше что-нибудь веселое…
– Здесь?
– Можно и здесь.
– Садовник услышит… Меня могут прогнать из дворца…
– Тогда пойдем к тебе.
Конан открыл глаза, с улыбкой посмотрел на порозовевшую Динию.
– Пойдем к тебе, – повторил он. – До ночи еще есть время…
* * *
Кумбар мрачно стоял над распростертым на полу телом Баксуд-Маланы. С кинжала, зажатого в его руке, медленно капала кровь, тут же впитываясь в толстый багровый ковер. На свинячьей физиономии сайгада ясно было написано отчаяние.
Стражник, охранявший половину невест, побежал за Конаном, скуля от ужаса: он уснул на посту, и сайгад раз будил его несколько мгновений назад яростным пинком в бок. Теперь парня ждала незавидная участь, но Баксуд-Малане это уже не могло помочь.
В ее широко раскрытых глазах Кумбар прочитал удивление, которое, вероятно, пришло на смену радости – на губах девушки застыла улыбка, чуть робкая, ласковая; подол длинного белого платья разметался по ковру; рукав, как и грудь, был обагрен кровью. Она шла к Конану – в этом старый солдат не сомневался. Но кто – кто? – мог ждать ее с кинжалом в руке в коридоре дворца, с обеих сторон замкнутом стражниками? Стражниками… Кумбар с горе чью посмотрел в самый конец коридора, где и сейчас еще спал один из них. Он даже не проснулся от вопля своего приятеля! Тьфу!
Наконец из-за угла выскочил полуголый Конан – сайгаду показалось, что его не было вечность, – подлетел к трупу девушки, опустился на одно колено. Кумбар вздрогнул от короткого негромкого рыка, что вырвался из глотки варвара: столько боли и ярости услышал он в нем, столько первобытной силы, способной смести на своем пути все лишнее, все ненужное, что ледяная волна страха окатила старого солдата.
Не окажется ли ненужным и лишним он? С огромным полудиким киммерийцем вряд ли смог бы сразиться хоть один воин из войска Илдиза Туранского. Раздраженный сим неприятным чувством, которое, конечно, было навеяно затишьем ночи и смертью девушки, сайгад отворотил взгляд от Конана и вновь посмотрел на спящего вдали охранника. Его охватило вдруг горячее желание подойти к этому храпящему во всю глотку недоумку и дать ему хорошего пинка – такого, чтоб кубарем скатился с лестницы и проснулся наконец! Сайгад заскрипел зубами в ярости, и тут варвар поднял голову.
Взгляд его темно-фиолетовых глаз был страшен. «Зверь, – подумал Кумбар восхищенно, – настоящий зверь…» Налитые силой мускулы юного гиганта перекатывались под бронзовой кожей; спутанные черные волосы покойно лежали на широких плечах, готовые вновь взметнуться крылом ветра при первом же движении киммерийца; искаженное гневом лицо с грубыми, но правильными чертами сейчас было пре красно.
Несмотря на трагические обстоятельства, сайгад залюбовался великолепной фигурой парня – сильной и гибкой, достойной резца ваятеля… «В Аграпуре нет таких ваятелей, – промелькнуло в голове Кумбара. – Все глупцы и бездари… Понатыкали везде толстого бородатого Эрлика, а в глазах его ничего – пустота, как у бедолаги Бандурина…»
– Я сделал все, как ты сказал, – заторопился сайгад, отвечая на взгляд варвара. – Поставил в коридоре двух охранников. Но эти деревенские козлы… Они его проспали!
Конан медленно поднялся. Ярость, полыхавшая в его глазах, погасла – будто бы на огонь ее плеснули воды, – но еще тлела желтой кошачьей искоркой в глубине зрачков; на миг он прикрыл ее длинными густыми ресницами, а когда вновь посмотрел на старого солдата, взор его был уже холоден и отстранен. Кумбар насторожился.
– Ты знаешь, кто это сделал? Ты знаешь, Конан? – с тревогой и надеждой вопросил он.
– Мне надо подумать… – медленно произнес варвар, глядя сквозь сайгада куда-то в конец коридора.
«Что там? Стражник?» Кумбар отодвинул свое большое тело с дороги конанова взгляда, посмотрел в том же направлении. В самом деле, там спокойно продолжал почивать стражник, и храп его доносился сюда скрипом несмазанного колеса. «Тьфу! Чтоб тебя к Нергалу…» Сайгад погрозил огромным кулаком в сторону груды бесчувственного мяса, облаченного в железные доспехи, а киммериец уже направлялся туда, неспешным шагом, чуть вразвалочку. Но только успел Кумбар злорадно ухмыльнуться, представляя себе веселящую сердце картину трепки нерадивого охранника, как тут же удивленно поднял белесые брови: варвар переступил через тушу, закрывавшую собой проход к лестнице, и скрылся за поворотом. В следующее мгновение на стене мелькнула его тень, потом и она пропала.
Старый солдат хмыкнул, пытаясь сообразить, что же все-таки надо Конану; знаком велел дрожащему от страха первому стражнику убрать тело девушки. Бросив последний короткий взгляд на несчастную Баксуд-Малану, сайгад вздохнул и поспешил вслед за киммерийцем, по пути бормоча сквозь зубы ругательства и проклятья богам и чувствуя, как с каждым бранным словом освобождается и успокаивается душа. Боги спали и ничего не слышали.
* * *
На улицах и в переулках Аграпура властвовала тьма – младшая и любимая сестра ночи, и пустота – их родная тетка. Луна, вялая, бледно-зеленая, словно только что оправившаяся после болезни, заняла свое место на черном без звездном ковре, но светила едва-едва, так что казалось – дунешь легонько в небо, и она погаснет.
Вглядываясь во мрак, сайгад семенил по самой середине широкой улицы, вымощенной круглым булыжником. Конан шагал уже далеко впереди, и Кумбар с трудом различал маячившую в конце длинного ряда домов черную точку его фигуры.
Сначала он подумал, что варвар направляется в «Маленькую плутовку», но потом тот свернул за два поворота до этой таверны, и сайгад припустил быстрее – стоило Конану на миг лишь исчезнуть из поля зрения, и он его уже не найдет. Но, как не спешил старый солдат, киммерийца он все же потерял.
Учитывая то, что в Аграпуре существовало не менее сотни всякого рода кабаков и таверн – дорогих и дешевых, с громкими красивыми названиями и без названий вовсе, центральных и окраинных, – сайгаду ничего не оставалось Делать, как только вернуться во дворец и по горячим следам продолжить расследование страшных преступлений, он и поступил.
В глубине души Кумбар не сомневался, что расследовать такое запутанное дело ему не под силу. И Конану – в этом, несмотря на его последние слова у тела Баксуд-Маланы, он уже тоже не сомневался, – не под силу. Ни сам он, ни юный варвар не обладали достаточной для такого сложного занятия смекалкой и ловкостью. Был бы Мишрак – хитрая лиса – может быть, Баксуд-Малана и осталась бы жива.
На сем соображении Кумбару вдруг стало стыдно, что являлось еще одним доказательством того, что совесть его хотя и была на последнем издыхании, но пока не умерла. Киммериец предупреждал его: в охрану на половину невест надо ставить не менее десятка солдат – лучших солдат. Кумбар же счел, что и двух будет вполне достаточно, и – послал деревенских увальней, тупых и ленивых, и лучшего способа проворонить убийцу нельзя было найти. Будь он на месте Конана, несомненно усмотрел бы в таких действиях злой умысел…
Фонари императорского сада сайгад заметил издалека – оазисом тихого ласкового света виделись они в ночной неприветливой тьме. Он подмигнул им как старым друзьям и заспешил к воротам. Треск огня в треноге, ложе, устланное мягкими подушками, бутыль доброго вина на столике – что может быть милее в такую страшную ночь…
Губы Кумбара расползлись в невольной улыбке; он прибавил шаг, предвкушая славный одинокий ужин в уют ной своей комнатушке, и забыл о всех печальных событиях. В конце концов, почему бы и не вызвать Мишрака? Не по такому уж важному делу отбыл он из Аграпура… А искать преступника – его прямая обязанность. Кумбар к темной стороне жизни дворца вообще отношения никогда не имел…
Обругав стражу на воротах за медлительность, он быстро пошел к ступеням дворца. Луна стояла высоко в небе, даря земле ленивый свой свет, от коего тени деревьев казались широкими и длинными, а собственная тень Кумбара толстой и короткой. Фыркнув, он плюнул в нее, но промахнулся; не сбавляя шаг, обернулся и плюнул еще раз – и теперь попал.
Окрыленный победой, которую почел за знак богов и обещание удачи, сайгад на миг остановился – чтобы вдохнуть свежий ночной воздух, пропитанный нежными, еле уловимыми ароматами сада, – но только снова двинулся вперед, к матово блестевшим под луной ступеням дворца, как тихий шорох за спиной заставил его настороженно замереть. Опытный вояка, он умел различать звуки: то было движение живого существа, а не травы или листьев.
Сердце старого солдата радостно застучало – всего пару вздохов, и убийца будет в его руках! Он подобрался, изготовясь к прыжку назад, чуткие уши его поймали чье-то дыхание… Ноги Кумбара оторвались от земли и – в тот же момент на голову его обрушилось небо, а может, луна… Сноп искр разлетелся перед его глазами. Потом вдруг стало со всем темно – как видно, упала все же луна, – а потом и ничего не стало. Сайгад кулем повалился на землю, под персиковое дерево, и там уже лег спокойно и недвижимо.
* * *
В маленьком кабачке без названия на окраине Аграпура Конан топил печаль свою в вине. Он взял полдюжины бутылей дешевого красного – редкой кислятины и занял угловой столик, откуда хорошо виден был вход, а также весь зал, кривоватый, квадрат с земляным полом, в глубоких трещинах которого произрастали даже длинные узкие травы. Грязь здесь была неимоверная.
Казалось, хозяин нарочно расстарался загадить весь пол, стены, потолок и столы для привлечения наиболее гнусной публики. Так и выходило: жулики, бродяги, нищие, бандита и девицы не самого пристойного поведения отдыхали тут после нелегкого трудового дня, а то и подыскивали новых клиентов. И если в светлое время иногда забредали сюда случайные прохожие, выпивали кружку-другую пива и торопились выйти на свежий воздух, обещая себе в будущем обходить стороной этот грязный кабак, то ночью здесь гулял весь окрестный сброд.
Привычный ко всему варвар находил сие заведение отвратительным, но одно преимущество все же было, оно и влекло его порой сюда: никто не знал тут Конана-киммерийца, никто не подходил к нему, то ли опасаясь его внушительных размеров и разбойничьей стати, то ли просто не признавая в нем своего, и никто ни о чем не просил. Хозяин – кривоногий коротышка со сломанным сизым носом и быстрыми колючими глазками – уже узнавал его в лицо, кланялся подобострастно и тоже особенно не докучал.
Выпив в одиночестве две-три бутыли вина или кувшин пива, Конан удалялся, умиротворенный и готовый продол жать вечер, но уже в знакомой компании и в знакомом, более приличном кабаке типа «Маленькой плутовки». Он и сейчас пришел сюда за этим – за одиночеством. Но не то, простое одиночество – когда можно уйти от всех, запереться в комнате – требовалось иногда юному варвару. Он жаждал иного: погрузиться в нехитрые мысли свои и мечты среди людей, которые не станут заглядывать в глаза, словно потеряли в них золотой, не спросят, не скажут, не заденут рукавом… В казарме ему никогда не удавалось остаться одному: кто-то непременно вторгался в запретную зону личного, неприкосновенного.
К счастью, желание такого одиночества обуревало Конана весьма и весьма редко – раз или два за все его пребывание в Аграпуре. Косые, уродливые, чумазые, тупые и пьяные рожи здешних завсегдатаев не приводили его, конечно, в ужас или негодование: видел и не таких; но и наслаждения от созерцания их получать не мог. Зато он умел их не замечать вовсе. Шум, гам, визг и звон разбитой посуды – привычная музыка – никак не тревожили его мыслей. А сейчас тем более. Ему было о чем подумать в эту ночь. Алма, Хализа, Баксуд-Малана… Они только начали жить…
В груди варвара вновь заклокотала, забурлила горячая ярость; он сжал в ладони кривобокую глиняную кружку, только представив себе, что сжимает горло убийцы, а когда она треснула, рассыпаясь, и по руке заструилось холодное красное вино словно кровь, свет померк в его глазах. Тайна перестала быть тайной, суть ее открылась в одно краткое мгновение, и мысль Конана, дрогнув, перенеслась вдруг в бездну чужих, неведомых миров. Там, в гнетущей пустоте, ощутил он явно тот мрак, в коем пребывала до сих пор душа убийцы… Конан содрогнулся. Все его прежние подозрения оказались верны как ни желал он, чтобы было иначе. Дитя ужаса, порождение Нергала всеми корнями проросло во дворце, и теперь, установив имя, оставалось только уничтожить плоть… Алма, Хализа, Баксуд-Малана…
Киммериец скрипнул зубами в бессильной ярости. Как мог он не понять этого раньше, как мог не поверить своим догадкам? Раздави он сию гнусную тварь пару дней назад или даже вчера, и тогда, может быть, хоть Баксуд-Малана осталась жива… Алма, Хализа, Баксуд-Малана… Кого этот демон в человеческом обличье наметил своей следующей жертвой?
Конан открыл новую бутыль и припал губами к узкому горлышку. Вино – щедрый дар богов людям – и сейчас сотворило доброе дело: с каждым глотком угасал бушующий в груди варвара огонь, прояснялись мысли, холодела кровь. Зло ухмыльнувшись, он швырнул опустошенный сосуд на пол и знаком приказал хозяину принести еще две бутыли. Алма, Хализа, Баксуд-Малана… Перед глазами его проплывали их нежные милые лица, в ушах звучали звон кие голоса…
Конан готов был признать свою вину – убийца все время находился рядом с ним, но свободный и безнаказанный, – и готов был эту вину искупить кровью, разумеется, не своей. Меч его давно не покидал ножен, так что для него работа будет только в радость… Для него – да, в себе же Конан не был так уверен. Прежде ему не приходилось обагрять рук кровью друга, пусть даже коварного и бесчеловечного… Алма, Хализа, Баксуд-Малана… Киммериец еще раз и еще упрямо повторял про себя эти имена, желая вновь поднять в груди волну благородной ярости, которая поможет ему унять сомнения и позволит мечу без колебаний свершить правосудие, но – дрожь, охватившая все тело в момент открытия имени преступника, не проходила. Конан вытер рукавом взмокший лоб, тяжело поднялся и пошел к выходу. Он должен это сделать, должен… Алма, Хализа, Баксуд-Малана…
Глава восьмая
Выйдя на улицу, Конан с удивлением обнаружил, что уже близится рассвет. Он постоял немного у дверей, с наслаждением – после духоты и вони кабака – вдыхая свежий предутренний воздух. Первозданная тиши на царила на темных еще улицах Аграпура, но в преддверье дневных звуков уже начинала гудеть под ногами земля. Конан стопами чувствовал сей дивный, означающий продолжение жизни гул. Не в эти ли мгновения когда-то, двадцать один год назад, в Киммерии, родился он? А может, тогда шел дождь? Или снег? И небо было покрыто темными тяжелыми тучами?
Жаль, что человеку не дано помнить миг своего рождения. Зато память сохраняет годы отрочества, юности, зрелости… Придет день – подумал вдруг Конан с усмешкой – и он расскажет сыну о драках и сражениях, о друзьях и врагах, объяснит ему, что такое честь и предательство, и как отличить истину от лжи… Каждому определен богами свой, особый путь, и путь этот записан в Книге Жизни, что хранится в небесной пещере под гнездом орла – так говорили старики, а мудрее стариков, чем в Киммерии, Конан пока не встречал. И все же он был убежден: если есть воля, если есть сила, человек может изменить направление своего пути. Что прихоть богов, когда всякая жизнь все равно закончится на Серых Равнинах!
И все же он не прочь был заглянуть в эту самую Книгу – что там боги напридумывали для него, Конана-варвара. Они ли направили его вместе с киммерийскими мужчинами на штурм аквилонской крепости Венариума – а в ту пору ему едва исполнилось пятнадцать – или он сам, перечеркнув записанное, встал в ряды взрослых воинов? Они ли подкинули ему сосуд с заточенным там сумеречным демоном Шеймисом, или он сам, опять же перечеркнув записанное, вышел к берегу моря и выловил несчастного пленника? А гладиаторские казармы в Халоге?
А встреча с шемитом Иавой Гембехом в горах Кофа и дальнейшее путешествие к Желтому острову? Да мало ли приключений пришлось ему пережить к настоящему времени, и как узнать, предначертано ли се богами, или же совершено Конаном наперекор их воле? Когда-нибудь, может быть, он и доберется до Книги Жизни, и если понадобится, свернет шею орлу, который ее охраняет, а пока… Пока впереди еще долгий путь по земным просторам… Но сначала нужно все-таки дойти до императорского дворца. При этой мысли Конан нахмурился.
Сопровождаемый редкими и бледными светилами, поблескивающими в матово-черном небе, он шагал по улицам, по переулкам, подавляя в себе острое желание свернуть в казарму: любое дело требует своего завершения, и посему он должен идти во дворец. Интересно, а записано ли в Книге Жизни, что именно он, Конан-варвар, будет разоблачать таинственного убийцу, ввергшего в ужас чуть не половину населения Аграпура? Тяжело вздохнув, он повернул на широкую улицу, и, как незадолго до него Кумбар, подмигнул фонарям императорского сада. Не успеет взойти солнце, как эта гнусная история закончится… Еще раз тяжело вздохнув, Конан решительно вошел в ворота и направился ко дворцу.
* * *
Вернее, он просто забыл о ней; она осталась в прошлой его жизни, к коей ныне он уже не имел никакого отношения.
Кумбара обнаружил на рассвете гуляющий по саду Бандурин. С тихой песней бродил он по тропинкам, дразня павлинов и надкусывая плоды, и думы его были туманны и блаженны. Любовь, приведшая его на край пропасти и столкнувшая затем в пучину безумия, прошла бесследно.
Натолкнувшись внезапно на большое тело сайгада, возлежащее под персиковым деревом, скопец присел на корточки рядом с ним и принялся усиленно размышлять. Первая мысль его была достаточно здравой для того, чтобы снова попасть в темницу, а потом и в руки палача: если разрубить эту тушу на куски, а куски закопать в землю, вырастут ли из них новые люди? Мечтательно улыбаясь, Бандурин ясно представил себе воздвигшиеся средь плодовых дерев огромные ноги и руки, кои он с превеликим удовольствием приходил бы поливать и окучивать, а после – собирать с них урожай.
Тут его фантазия дала сбой, ибо какой урожай могли принести ноги или руки, даже для безумного скопца представлялось загадкой. Следующая мысль понравилась ему больше: взвалить тело на тележку, отвезти на рынок и там продать за хорошие деньги. Сайгад – человек известный и в Аграпуре и в окрестностях, а потому за его останки наверняка можно выручить не менее пяти золотых. Оставалось только найти тележку. Воспрявший духом Бандурин вскочил и прытко поскакал по саду в поисках необходимо го средства транспортировки тела. Увы, и этим мечтам не суждено было сбыться: ни в каморке садовника, ни в кустах, ни в яме у ограды ничего подходящего он не нашел. Зато в результате пробежки хаотичные мысли в его голове несколько прояснились, и он пришел к единственно правильному решению: тушу сайгада продать, но не на рынке, а здесь же, во дворце.
Тогда и тележки не нужно – просто прикрыть драгоценную находку какой-нибудь тряпкой и поспешить во дворец, поискать покупателя, готового предложить приличную цену. Так он и сделал. Задрапировав массивное тело Кумбара собственными халатом и накидкой, полуобнаженный скопец ринулся обратно во дворец, моля Эрлика по слать ему честного и богатого купца.
Но вероломный Эрлик и на сей раз жестоко посмеялся над несчастным Бандурином – только нога его коснулась мраморной ступени, как здоровенная волосатая рука стражника крепко ухватила бедолагу за шиворот и так внесла внутрь. Странная картина предстала глазам скопца: огромная зала была полна челяди, что выстроилась в стройные ряды и сурово взирала на болтающегося в воздухе Бандурина. Он сфокусировал взгляд свой на их сдвинутых бровях и искривленных губах, возмущенно пискнул, явно не согласный с таковыми выражениями лиц, и вдруг, слов но почуяв что-то опасное для себя, пронзительно завизжал, забарахтался, пытаясь вывернуться из цепких железных пальцев стражника.
– Убийца!
Он не разглядел, кто крикнул это ужасное, гадкое, мерзкое слово первым. А потом и разглядывать было нечего: орали все.
– Жирный ублюдок!
– Пес вонючий!
– Нергалово отродье! Козлиный кал!
– Смерть ему!
– Смерть!..
– Смерть!..
Последнее слово, раз прозвучав, уже не смолкало. Напуганный до колик в животе скопец, не в силах понять, за что вдруг на него ополчились все эти люди, отчаянно извивался, рычал и плакал, но все без толку. Стражник не отпускал его ворота, челядь бесновалась, и казалось, что этому кош мару не будет конца. Но конец все же наступил. Равно душное время, словно споткнувшись, остановилось, и потянулось длинное, длинное мгновение – мгновение звенящей тишины, сквозь которую даже были слышны крики птиц в саду и шелест листьев; закрылись рты; Бандурин, тоже умолкший, перестал дергаться и замер. Но даже самое длинное мгновение должно обязательно кончиться. Стражник протянул другую руку и ею ухватил Бандурина за шаровары, потом, ухнув, качнул его и – с размаху вбил головой прямо в стену, разукрашенную чудной мозаикой. Раздался треск. Челядь выдохнула изумленно-восхищенное «Ах!», монолитные ряды ее дрогнули, но не распались. Сотня глаз в полном молчании смотрела, как мозаика окрасилась кровью, как стекали на роскошный ковер розовые струйки, тут же впитываясь и цветом своим оживляя бледный серо-зеленый цвет ковра. А потом все разошлись.
* * *
Ближе к полудню, когда солнце уже вовсю светило в окна, Кумбар велел слуге принести ему вина погорячее и, кряхтя, начал выпутываться из покрывала. Борьба продолжалась долго: коварное покрывало крепко опутало ноги старого солдата, так что ему пришлось напрячь все силы и порвать врага.
Освободившись, он с воплями и стенаниями забрался в кресло, схватил чашу, доверху наполненную расторопным слугой, и жадно выпил ее. Настроение было ужасным, и неудивительно. Баксуд-Малана мертва, Конан пропал – ник то его нынче не видел, затылок саднил и ныл, и уже сейчас на нем красовалась огромная, как булыжник, шишка, а в довершение всех неприятностей дурень стражник, направлявшийся на смену караула, заметил безумного евнуха у его тела и размозжил бедняге башку, приняв его за искомого убийцу.
Впрочем, по поводу евнуха сайгад не слишком переживал: видно, такую судьбу уготовил ему Эрлик с пророком своим Таримом. Но куда подевался варвар? И кто, в конце концов, подкараулил его самого, наперсника Илдиза Туранского, личность неприкосновенную, ночью в саду и не по стеснялся камнем пробить голову?
Кумбар поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, сопровождая занятие сие стонами и печальными вздохами, и снова обратился к чаше с вином. Крепкий, обжигающий грудь напиток пробудил дремлющий до сих пор аппетит старого солдата.
Кликнув слугу, он приказал немедля принести жареного каплуна с бобами и масукой – кисло-сладкой травой и связку любимых им крабовых палочек; тенью метнулся тот за портьеру, шаркнув туфлями по волнистому ворсу ковра – Кумбар сморщился: он терпеть не мог бессловесность я исполнительность дворцовой челяди… Но куда же одевался Конан? Может быть, и он пал жертвой предательского нападения в саду? Нет, покачал раненой головой старый солдат – кого-кого, а варвара преступнику убить не удастся… А вдруг?..
Губы сайгада внезапно пересохли. Он сунул руку под халат и начал с остервенением чесать живот, покрытый жестким волосом – верный признак того, что Кумбару не по себе. Воображение услужливо рисовало ему картину за картиной, и одна была страшнее другой. То видел он демонов, терзающих мертвое тело юного варвара, то Черного Всадника, воткнувшего копье в его шею, то стаю грифов, нарезающих круги в зловеще багровом небе, а внизу, раз метав гриву черных волос по траве, опять же лежит Конан, а в груди его торчит рукоять кинжала убийцы…
Впечатлительный Кумбар совсем разволновался. Он вытянул толстую руку и растопырил пальцы, проверяя, дрожат ли они. Они дрожали. Тогда сайгад вновь припал губами к спасительному напитку, шумно отхлебнул глоток, чувствуя, как живая горячая струя водопадом низвергается в его желудок, смывая все гнусности последнего времени туда, откуда им потом нетрудно будет выйти вместе с прочим ненужным человеку хламом; второй глоток позволил старому солдату криво улыбнуться; после третьего он понял, что на самом-то деле все складывается не так уж плохо – Баксуд-Малана и евнух переселились на Серые Равнины, а кто сказал, что там хуже, чем в подлунном мире? Никто оттуда пока еще не возвращался; Конан найдется; убийца… А что убийца? Должен же и он когда-то успокоиться и остановиться…
Слуга бесшумно появился с подносом в руках, проворно расставил на маленьком столе требуемые яства. Кумбар схватил жирную гузку каплуна, вцепился в нее крепкими зубами и, когда сок потек по его подбородку, уяснил наконец суть всего происходящего: не проси богов о лучшем дне, ибо сей день и есть лучший. Старый солдат предовольно ухмыльнулся, вытер рукавом жир с лица и продолжил трапезу.
* * *
«Алма, Хализа, Баксуд-Малана… Алма…» Глаза нестерпимо болели от яркого света, проникающего сквозь ресницы и веки, – словно кто-то поднес к лицу пламя свечи; в голове гудели, вопили и грохотали дудки и барабаны, и Конан все порывался вскочить, полагая, что началась война и надо чистить оружие и вставать в первые ряды. Но тело его как будто окаменело, и только сердце осталось пока живым, но и оно уже стучало глухо, медленно, неровно. «Алма, Хализа, Баксуд-Малана…»
И вдруг киммериец ясно припомнил все, что произошло с ним ночью: перепуганный стражник, фальцетом вопящий о новом убийстве; потом холодное уже тело Баксуд-Маланы, которая должна была прийти к нему в полночь, но смертоносный кинжал настиг ее раньше; грязный кабак на окраине Аграпура, вино, струящееся по руке, и – озарение…
Что же было дальше? Он пошел во дворец с единственной целью – вытащить из норы убийцу и показать всем, чтобы исчез страх, чтобы ни одна душа не отправилась на Серые Равнины от руки демона в человеческом обличье… Диния налила ему вина – ароматного, горько-сладкого, липкого… Конан глотнул лишь раз, и прежде, чем он успел произнести хоть слово, вязкий туман окутал его голову; перед глазами закружились стены, лютня, Диния, потолок, снова стены…
Конан открыл глаза, с удивлением обнаружив, что сделать это оказалось совсем не трудно, и вперил взор в об шарпанный потрескавшийся потолок. Солнечный свет, который он принял за пламя свечи, залил всю комнату, и лучи его играли на потолке и стенах, прорываясь в дыры легкой занавеси, болтавшейся на окне. Звуки дудок и барабанов неожиданно слились, и оказались монотонной печальной мелодией, исходящей от лютни Динии. Конан быстро поднялся, сел на узком топчане.
Тонкая рука скользнула вниз, обрывая музыку. В наступившей тишине киммериец явственно услышал собственное тяжелое дыхание, а еще клекот павлинов в саду и далекие крики городских обходчиков. Синие глаза его, как ни странно, свободные от похмельной мути, вперили взгляд свой в такую же синеву глаз напротив. И еще раз поразился Конан искусству богов, создавших поистине неземную красоту. В Динии не было яркости, не было живости здешних горячих девиц, но зато в ней самой существовала музыка – не та, которую слышат уши, а та, которую слышит тело.
Эта девушка могла быть торжественной одой, сочиненной придворным музыкантом, и могла быть тоскливой песней гирканского кочевника; под ее взором обряды черных дикарей Зембабве с их резкими ритмичными танцами свершились бы без всяких тамтамов, а старухе-рыбачке из далекого Ванахейма не пришлось бы брать в сухие морщинистые руки трехструнную мангру, чтобы спеть надтреснутым голосом своим монотонную старинную балладу – глаза Динии сыграли бы все это и так.
Конан расчесал пятерней спутанную гриву, прокашлялся. Его охватило страстное желание снова ощутить в своих руках ее хрупкое гибкое тело, вдохнуть запах ее волос – травяной, чуть терпкий, услышать ее тихий, завораживающий голос… Но, вдруг появившись, желание сие так же вдруг пропало. Сглотнув горький похмельный ком в горле, киммериец взял со стола кружку с теплой водой, в два глотка осушил ее. Затем, все не спуская глаз с Динии, нащупал на топчане у стены свою куртку, накинул на плечи. Проверил пряжку кожаных штанов – застегнута. Кажется, больше заняться было нечем.
Диния подняла лютню, что лежала на полу, дернула пальцами струны. «Уа-ау-у», – взвизгнула лютня, недовольная таким обращением. Девушка усмехнулась, бросила инструмент под ноги варвару. «Алма, Хализа, Баксуд-Малана…» Он жестко усмехнулся ей в ответ и наступил на узкий и хрупкий, как тело лютнистки, гриф. Раздавшийся в тишине легкий хруст был подобен разрыву молнии: Диния дернулась; в синих глазах ее пробежала искорка боли и страха.
Солнце, сыплющее серебро и золото на ее белокурые волосы, скрылось на миг за белым пухлым облачком, и тень изменила черты девушки. Жесткие складки легли у губ и меж бровей, глаза потемнели, и взгляд их стал неприветлив, сух. Но вот солнечный луч вновь проник в комнату – Конан глубоко вздохнул, узнавая прежнюю Динию, смотревшую на него с любовью и нежностью. Ему захотелось плюнуть в эти глаза.
– Зачем? – прохрипел он, только сейчас начиная чувствовать похмельный гул в голове.
– Что? – звонкий негромкий голосок-колокольчик заставил его вздрогнуть, как то бывало прежде.
– Зачем ты убила Алму?
– Она любила тебя, – пожав узкими плечиками, пояснила Диния. – Она говорила, что ты возьмешь ее в жены… Что вы уедете вместе, в Киммерию.
– Ты… Ты хуже любого демона… Ты грязная тварь…
– Я поняла потом, что она только мечтала, – невозмутимо продолжила девушка. – Но она не смела даже мечтать о тебе.
Озноб пробежал по коже варвара. Он ощутил, как поднимается в груди знакомая волна дикой ярости, первобытного гнева. Но для этого еще не пришло время, а посему он усилием воли загнал вглубь себя все чувства и через пару вздохов смог посмотреть на лютнистку так спокойно, как только умел.
– Как… Клянусь Кромом, не могу понять, как ты смогла задушить ее?
– Вино, – легко ответила Диния. – То же вино, какое и ты отведал нынешней ночью.
– И какое пили стражники в коридоре на половине невест?
– Да. Но мне пришлось смешать его с их пивом.
– И Алма…
– Алма уснула после первого же глотка, а затем… Затем все было просто.
– А Хализа? А Баксуд-Малана?
– Глупые индюшки, – сморщила Диния хорошенький носик. – Хализа приняла меня за мальчика и влюбилась. Мне пришлось нелегко: она все порывалась затащить меня в постель.
От такого цинизма даже видавшему виды варвару захотелось сплюнуть на пол. Что он и сделал. – И поэтому ты убила ее?
– Нет. Ты… Ты отпустил жирного ублюдка – ты понял, что не он удавил Алму. Что мне оставалось делать? Я боялась… – пухлые губки Динии изогнулись, – пойми же, Конан… Пока он был в темнице, я могла жить спокойно – убийцей считали его! Но потом – потом ты снова стал бы искать… настоящего преступника… Что мне оставалось делать? К тому же, я хотела избавиться и от евнуха…
– А он-то чем тебе не угодил?
– Он тоже думал, что я мальчик. И… О, Митра… Конан, послушай, он приходил сюда каждый вечер, он… Он ревновал меня к Алме, глупец… Сначала я даже была этому рада: он решил разлучить меня с ней и нашептал Илдизу, что сайгад скрыл от него самую красивую…
Все оказалось проще, нежели предполагал прежде Конан. Она убила Хализу только для того, чтобы подозрение вновь пало на евнуха, коего в тот день освободили из темницы. Но при чем тут Баксуд-Малана?
– Но при чем тут Баксуд-Малана?
– Она говорила, что хочет убежать с тобой.
– Вздор! Клянусь Кромом, ты несешь вздор! Ты отлично знаешь, что я не стал бы убегать отсюда ни с Баксуд-Маланой, ни с Алмой, ни с тобой! – прогремел варвар, поднимаясь с топчана и сжимая кулаки.
– Чего ты хочешь, Конан? – испуганно отшатнулась Диния.
– Правду! Я хочу правду и больше ничего!
– Хорошо.
Она на миг задумалась, как бы размышляя, сказать правду или снова солгать. Синие глаза ее потухли, и теперь казались блекло-голубыми, почти бесцветными, рыбьими… Конан с неприязнью отвернулся.
– Я родилась в Шамаре…
– Ты родилась в царстве Нергала, – грубо перебил киммериец.
– Может быть… Я не помню дня своего рождения…
Она повторила ночную мысль Конана, и от этого ему стало еще противнее.
– Шамар – город в Аквилонии. Не такой большой, как Тарантия, но очень красивый… Дома там…
– Мне наплевать на дома в Шамаре! Я хочу знать, почему… Почему ты – гнусная убийца!
– Дома там – высокие, в два этажа, – упрямо повторила она. – На окнах – витражи. Похожие на те, что здесь, во дворце. Это так красиво, Конан… Внутри я никогда не была, но мне рассказывали, что потолки там изукрашены лепниной, а у самых богатых и мозаикой! Я мечтала жить в таком доме… Но… Я жила в жалкой хибаре у восточных ворот, с теткой – старой злобной гадиной, которая каждый день убивала меня… Палкой, словом, снова палкой…
– Хватит! – рявкнул Конан, теряя терпение. – Какое мне дело до твоей тетки и до тебя! Не тяни и говори толком, а не то, клянусь Кромом, я не выдержу и сверну твою нежную шейку!
– Алма, Хализа и Баксуд-Малана не знали, что такое нищета. Они росли в красивых домах, они спали в чистых мягких постелях, а не на соломе, как я! И им никогда не пришлось бы бродить по миру и зарабатывать себе на жизнь!
– Нет, – устало помотал головой Конан. – И это тоже вздор. Ты убила их не поэтому.
– А почему? – Она удивленно приподняла стрелы бровей, но в глазах ее удивления не было.
– Просто тебе нравилось… убивать. Кром! Мне тоже нравится убивать, но в драке! Когда мой меч встречается с мечом, а мой кулак с кулаком… А ты – ты просто грязная тварь, и я хочу отправить тебя туда, откуда ты пришла – к Нергалу…
– Я не боюсь Серых Равнин, Конан. Возьми!
Рука Динии ловко нырнула под половицу и выудила кинжал – такой, каким была убита Баксуд-Малана – с простой рукоятью, обоюдоострый.
– Я лучше голыми руками раздавлю вонючую ящерицу, чем дотронусь до тебя, – с гадливостью выдохнул Конан, делая шаг к двери.
– Возьми! – снова сказала она, протягивая варвару клинок. – И убей меня.
Диния засмеялась. Еще вчера этот смех – переливчатый, нежный – заставлял его сердце трепетать в предвкушении ночи, но сейчас… Он пинком распахнул дверь и, не оглядываясь, вышел.
* * *
Сумерки – как это часто бывает в Аграпуре – наступили вдруг. Но в покоях Кумбара было светло: в треноге весело трещал огонь, и блики его порхали светлячками на бутылях темного стекла, кои высились на столе громадой сплоченного войска, и даже двум чашам места здесь не осталось, так что Конану и сайгаду приходилось не выпускать их из рук. Они не выпускали их с большим удовольствием.
Кумбар, с трудом удерживавший на весу замотанную в три слоя тряпок голову, тем не менее пребывал в прекрасном расположении духа. Илдиз даровал ему нынче меч с рукоятью, усыпанной самоцветами, в золотых ножнах, а также благосклонно вернул свое расположение, что, несомненно, стоило дороже всякого богатого подарка – такова была награда за верную службу и за установление имени убийцы.
Пусть теперь Гухул из кожи лезет, пытаясь вновь завоевать милость владыки! Старый солдат не будет ему мешать – все равно не пройдет и двух лун, как цирюльник окажется там, где и надлежит ему быть, то есть в цирюльне… Кумбар опрокинул в глотку остатки вина из чаши, и сразу налил ее доверху из новой бутыли.
Конан с удовольствием последовал его примеру, хотя настроение его не было столь воздушным и безмятежным. В глазах его и сейчас стояла та мрачная картина, какую обнаружили они с сайгадом в караван-сарае днем: комнатка, в коей он, Конан, провел немало приятных ночей, сначала показалась пустой. Но потом, когда Кумбар отодвинул занавесь, впуская ускользающий солнечный луч, они увидели в самом темном углу скрюченную фигурку. Диния с кинжалом в сердце лежала на спине и…
И улыбалась. Киммериец наклонился над ней, надеясь, что гримаса смерти исказила прелестные черты, но нет. Самая настоящая улыбка застыла на побледневших уже, таких красивых губах. Она убила себя после его ухода, не медля и вздоха – в этом варвар не сомневался. Она не страшилась смерти и хотела ее…
Юная лютнистка оказалась убийцей – так нежный цветок бывает ядовитым, так из маленького добродушного щенка вырастает злобный пес… Конан начал догадываться об этом давно, и все же любые подозрения рассеивались при виде хрупкой, такой беззащитной фигурки девушки.
Он вспомнил вдруг, как она раздавила Зуб Нергала, какое наслаждение мелькнуло в ее синих глазах. Ха! Конан тысячу раз видел Зуб Нергала – огромный, величиной в пол-ладони белый жук с кривым рогом. Потом он понял – Диния просто опять хотела убить… Хотя бы такую мелочь, как безвредное насекомое, ибо она не могла не знать, как выглядит настоящий Зуб Нергала – в Аквилонии их водится побольше, чем в других странах… Как могло родиться на свет такое чудовище, да еще в образе красивой девушки? Несомненно, мать ее и отец были нечеловеческого рода…
А что в Книге Жизни записано про Динию? Определен ли там ее путь? Или этим и впрямь занимались демоны? Мысленно Конан перелистнул огромные страницы, мельком увидев знакомые имена – Карела, Мангельда, Ордо… Потом взгляд выхватил его собственное имя, начертанное вязью красными с золотом буквами, но пролистал дальше, и вдруг в какой-то момент Конан ясно понял: нет ее там.
Нет и быть не может, ибо порождению Нергала место не в Книге Жизни, но в выгребной яме. Конан вновь ощутил однажды уже прочувствованный им мрак, содрогнулся; ледяной колючий сквозняк легко – пока легко – коснулся его щеки; смрад ударил в нос. Скулы варвара свело – вино показалось горше незрелого миндаля. Он зло ухмыльнулся, про себя обещая когда-нибудь посетить это царство ужаса уже наяву, но сейчас ему было рановато туда стремился; – он ограничился тем, что послал туда воображаемый смачный плевок и отпил пару порядочных глотков, что сразу растопило лед сквозняка и превратило его в теплый ветерок.
А был ли тот мороз в душе Динии? И таял ли когда-нибудь снег на ее сердце? Конану хотелось ответить себе – да, ведь не одну ночь, жаркую, страстную, провели они вместе. Неужели она целовала его с тем же мраком, с тем же холодом внутри? Но вот ее черная душа переселилась на Серые Равнины, а может, в царство демонов, но стало ли Конану оттого легче? Митра свидетель, он и сам свернул бы ей шею, но после тех ночей… Киммериец так и не смог ответить себе на этот вопрос – больно сложен! А посему он долил в чашу вина, осушил ее и тотчас долил снова.
– Пей, Конан, пей, Конан быстро поднялся – Кумбар благодушествовал. – Одной дрянью на свете меньше – и хорошо. Но на эту девчонку я б в жизни не подумал… Убийца… Такая красоточка, на лютне бренчит…
Речь сайгада текла плавно, монотонно, и все мимо ушей. Киммериец, задумчиво прихлебывая из Чаши аргосское, вспоминал Алму, чья жизнь оказалась так коротка, и Баксуд-Малану… Хализу он и не видел, но и она наверняка была прехорошенькой, если судить по остальным невестам Илдиза Великолепного…
– Да и кто знает, что там внутри человека… У кого одна пыль, у кого песня, у кого камень, – разглагольствовал Кумбар. – Только богам ведомо, какой на самом деле я, а какой ты. И про ту лютнистку тоже одним богам было ведомо…
– Демонам… – уточнил Конан, глядя в переливающиеся алым светом угли в треноге.
– Что? Ну да, демонам…
Сайгад зевнул во всю пасть, продемонстрировав киммерийцу крепкие зубы и меж ними словно кусок мяса толстый красный язык.
– Все, – пробормотал он, поднимаясь. – Спать.
Кивнув, Конан встал. Его тень на стене тут же выросла, стала такой огромной, что часть ее перешла на потолок! Красные языки пламени заплясали яростнее, быстрее, словно дикари на обряде жертвоприношения. Варвар подошел к окну, отодвинул тяжелую бархатную занавеску, посмотрел в небо. Кажется, уже готов к выходу на землю новый день – небо на горизонте чуть просветлело, и ночная тишина насторожилась, ожидая сигнала проснуться…
– Ко-онан… – простонал Кумбар, заворачиваясь в покрывало.
Киммериец обернулся и бросил быстрый взгляд на стол. Вина еще вдосталь, и он может допить его в своей комнате. Прихватив полдюжины бутылей, он прижал их к себе с искренней любовью и направился к выходу.
– Хей, варвар… – скрипнул с тахты сайгад. – Ну?
– Я так и знал, что ты не сможешь найти убийцу.
Он задушевно захихикал, упал головой в подушки и тут же уснул, не услышав уже глухого и гулкого, словно раскаты грома вдали, за горами Ильбарс, истинно варварского смеха.