– С одеждой?

Вопрос про одежду вырвался у Рыбы случайно. А все потому, что легкомысленное платье для коктейля, в которое вырядилась хозяйка, угнетало его с самого начала – слишком уж откровенным оно было. Каждый сантиметр дорогущей ткани словно подмигивал несчастному: давай, действуй, сорви нас – да так, чтобы мы треснули к чертовой матери, по нити основы и по нити утка! В унисон с платьем выступали жемчуг с диадемой: чего там выеживаться, парень: бери, когда дают! Ухватись за нас могучей рукой и дерни – с хозяйки не убудет, а жест эффектный. «Девять с половиной недель» не смотрел, что ли?..

«Девять с половиной недель» Рыба, конечно же, смотрел, но – убей бог! – не мог вспомнить то место, где Микки Рурк срывает с Ким Бэсинджер драгоценности. А может, жемчугу с диадемой обломилась авторская версия фильма – дополненная и перемонтированная?..

– А… почему вы спросили про одежду, дорогой мой?

– Не знаю… Просто так.

— Как же мы станем охотиться на него? Ведь ты сам говорил, что не можешь лишить жизни лишенного тела!

– Вообще-то, одежда – тема интересная. Я могу говорить о ней часами… Вот вы – какие бренды предпочитаете?

— Верно, — согласился Конан, — но вторая тварь вовсе не бесплотна! Уничтожив ее, мы нанесем Незримому серьезный урон! — Он немного помолчал. — Но нужно быть готовыми к тому, что он немедленно захочет отомстить. Это нужно использовать.

— Но, насколько я понимаю, лишь в том случае, если Зита найдет способ избавиться от него самого? — Она вопросительно посмотрела на Конана.

— Это было бы просто здорово! — Он кивнул. — Тогда нам останется лишь прикончить тварь.

Она удивленно посмотрела на киммерийца. Он говорил об этом так, словно знай он, что делать, и исполнение задуманного уже не представляло бы ни малейшей трудности! А ведь он производил впечатление человека умного и не хвастливого, значит, отвечающего за свои слова!

— А если нет? Не кажется ли тебе, что рано или поздно, ослабленный или нет, но он доберется до нас. Сперва до меня, Зиты, Фабиана, А под конец и до тебя, как бы ты ни был силен и уверен в себе!

— Кром! Я же сказал тебе, женщина, что не могу гарантировать победы, но надеюсь на нее! Уже сейчас он не пытается прорваться сюда, хотя и может! А может, уже не способен на это?! Но даже если просто экономит силы, то мы можем постепенно ослабить его настолько, что он не сумеет вырваться из умно устроенной ловушки.

— Что за ловушка? — Мелия вдруг, сама не зная почему, так разволновалась, что щеки ее вспыхнули, оттенив пронзительную черноту бездонных глаз. Она чувствовала, что это не пустые слова, не попытка успокоить напуганную девушку, и сердце ее взволнованно забилось.

— Ты хочешь от меня слишком многого! — Он пожал могучими плечами. — Нужно найти место, из которого он не сможет выбраться.

— Но что это за место? — не унималась Мелия.

— Спроси у сестры, — отрезал Конан. Как ни прекрасна была девушка, как ни приятно было ее общество, но разговор надоел ему, и он решил поставить точку.

Зита обернулась к ним в тот момент, когда Мелия, сердито нахмурившись, исподлобья посмотрела на киммерийца, но промолчала. Если бы это был кто-то другой, ему дорого обошлась бы подобная бесцеремонность, но это был он, и девушка смолчала, быть может впервые в жизни.

— О чем вы тут спорите? — Зита улыбнулась Конану так, словно между ними уже было что-то, словно был он ей ближе, чем все остальные. Конан почувствовал, как сильнее забилось его сердце, удивился и обрадовался этому.

— Мы не спорим, сестра. — Мелия заметила этот взгляд, но никак не выдала своих чувств. — Мы ждем, что ты нам скажешь. Ты нашла, что искала? — По сияющему лицу девушки и так было видно, что ей есть что сказать. — Ну? Не мучай нас, милая!

Она радостно кивнула, но тут же помрачнела.

— Да. Я нашла подходящие заклинания. К сожалению, их всего два, и одно из них не очень полезно, а второе очень опасно. — Она посмотрел на Конана, словно извиняясь перед ним за свою, ведомую лишь ей одной, провинность.

— Стоит ли говорить об опасности в нашем положении? — усмехнулся он. — Говори лучше в чем дело.

Однако Зита не торопилась, словно обдумывая в последний раз то, что собиралась сказать.

— К сожалению, бесполезное могу использовать только я, а опасное только ты…

Мелия закусила пухлую губку. Вон оно как все обернулось — два спасителя несчастных пленников! А она-то строила из себя благородную дуру, не решаясь соперничать с сестрой, позабыв о простой истине — в любви каждый сам за себя!

Впрочем — это даже хорошо, что не она сделала первый шаг на этом пути. Как бы все теперь ни обернулось, но ей не в чем будет упрекнуть себя.

Она посмотрела на Конана, но тот явно не думал сейчас о подобных тонкостях, он смотрел на сестру, ожидая ее объяснений, и уже начинал терять терпение.

— Говори!

— Хорошо. — Она наконец решилась. — Тогда я начну с бесполезного: я могу обострить свою чувствительность — зрение, слух, ощущение опасности, малейшие колебания воздуха или температуры не останутся незамеченными, ну и кое-что еще.

— А ты не могла бы и нам добавить чувствительности, сестра? — Мелия обворожительно улыбнулась Конану, и он улыбнулся в ответ, в душе прокляв все на свете — это надо же было выбрать момент! Никогда он не понимал женщин и никогда не поймет!

Зита тоже почувствовала иронию в вопросе сестры, но то ли не поняла ее смысла, то ли предпочла не заметить.

— К сожалению, нет. Для этого необходимо обладать определенными навыками, которые не получишь за короткое время. К тому же повышенная чувствительность слишком усилила бы наше восприятие друг друга, а это принесло бы больше вреда, чем пользы.

Последняя фраза, быть может и непреднамеренно, получилась двусмысленной, но Мелия предпочла понять ее по-своему и довольно улыбнулась. Все складывается как нельзя лучше, нужно только действовать с умом и не торопить события.

Конан думал над сказанным Зитой, лишь краем уха слушая их мудреный обмен любезностями и не очень-то вдаваясь в его смысл, лишь еще раз убедившись в своем мнении: странный народ — женщины. Даже теперь, когда беда в двух шагах, они не могут угомониться!

— Это вовсе не бесполезно. — Конан говорил только о деле. — Когда мы выйдем отсюда и начнем охоту, ты сильно поможешь нам. Теперь второе. Говори!

Он вопросительно посмотрел на маленькую колдунью. Та вздохнула и ответила таким взглядом, словно он был уже покойником. Киммерийца это ничуть не тронуло, но Мелия почувствовала неприятный холодок в груди и, побледнев, нервно облизнулась.

— Я могу погрузить тебя в Очарованный Сон, и ты Увидишь в нем ответы на все вопросы, но в иносказательной форме. — Она посмотрела на киммерийца, убеждаясь, что он понял ее правильно и продолжила: — Плохо то, что понять такие ответы порой не менее сложно, чем самому ответить на вопрос, но это единственный способ даже не узнать, повторяю, а попытаться узнать, где спрятана смерть Незримого.

— Ну так давай свой сон! — Конан предпочитал не раздумывать излишне долго, когда представлялась возможность получить преимущество над врагом.

Рыба-Молот не особенно заморачивался с брендами, хотя в его гардеробе имелось несколько приличных фирменных вещей и даже шарф от «Генри Ллойда» [8], купленный Кошкиной со скидкой в шестьдесят процентов и подаренный Рыбе на годовщину свадьбы. «Генри Ллойд», несомненно, произвел бы впечатление на владелицу яхты и острова в Тихом океане. Но впавший в непонятный нервяк Рыба вдруг напрочь позабыл первое слово в названии фирмы, а оставшееся в памяти второе выглядело как-то куце. Как будто часть целого отрезали циркулярной пилой или ее оттяпал крокодил. Крокодил, кстати, тоже являлся лицом известной фирмы-производителя, не помнить название которой для тридцатипятилетнего мужчины было грешно. А вот поди ж ты, никаких проблесков насчет крокодила – и все тут! Рыба так и видел маленькую стилизованную рептилию на кармане своей любимой летней рубашки, но дальше этого дело не шло. Апрашка, вертелось в голове Рыбы, Апрашка и Черкизон! Горячо любимые широкими народными массами рынки двух столиц, где полно брендятины турецкого и китайского розлива. Вот только Вере Рашидовне знать о них необязательно, и лучше вернуться к крокодильчику и Ллойду, который точно не Ллойд Джордж и не Эндрю Ллойд Уэббер.

— Подожди, я еще не все сказала! — заторопилась вдруг Зита, словно он мог сам, без ее помощи, уйти в этот сон, не получив ее последних наставлений. — Сон не так прост. Все, что ты увидишь во сне, станет для тебя явью: ты будешь любить и ненавидеть, нападать и спасаться бегством. Но сон богаче яви, в нем возможны любые превращения, толь ко что защищавший тебя в бою друг, обернувшись врагом, может всадить тебе нож в спину! Во сне ты будешь сражаться и побеждать, но и тебя могут убить, и тогда душа твоя отправится на Серые Равнины, и ты никогда не проснешься…

– …Я шью одежду на заказ, – в самый последний момент выкрутился Рыба. – Не люблю, знаете ли, быть на кого-то похожим.

— Все мы когда-нибудь отправимся на Серые Равнины, — равнодушно ответил варвар, — но, конечно, хотелось бы, чтобы это случилось как можно позже.

– Так я и думала. Вы оправдываете все самые смелые мои ожидания…

— Хорошо, — кивнула Мелия, — предположим, ты узнаешь, как уничтожить Незримого. Что мы будем делать дальше?

И Вера Рашидовна посмотрела на Рыбу-Молота с таким вожделением, что того затрясло. А вместе с ним затрясся стол-аквариум с гуппи и вуалехвостами и посуда с остатками отбивных и форели.

— Убьем его, — спокойно ответил Конан, и Мелия по качала головой, но на этот раз ничего не сказала. Она поняла наконец, что такой уж он, этот варвар, принимающий жизнь, как она есть, не делая трагедии из возникающих проблем, вместо этого спокойно сметая их с пути. Однако и поняв это, она не смогла не заметить:

– Вы чувствуете то же, что и я? – теперь уже затряслась и Вера Рашидовна. – Покончим с сюрпризом и вернемся к более приятным вещам. Идемте.

— Ты говоришь так просто, словно за стеной нас ждет не демон, вызванный из мрака небытия, а полуживая от старости и побоев собака!

…Место, куда привела Рыбу Вера Рашидовна, вопреки ожиданиям оказалось не спальней, а бойлерной.

Конан кивнул — ему понравилось это сравнение.

А «сюрприз» предстал в виде официанта из заведения Московского Варяга. Того самого, который обхамил Рыбу-Молота. Официант сидел на полу, высоко задрав правую руку, прикованную наручником к тонкой трубе. Вид у него был довольно помятый, оба глаза заплыли, а на щеке красовался кровоподтек. Рядом с беднягой топтались двое парней под метр девяносто ростом, в безупречных костюмах, галстуках и начищенных до блеска ботинках. Очевидно, это были телохранители Железной Леди, выписанные прямиком из документальной эпопеи «Криминальная Россия». И из всех других фильмов, где серьезные интеллигентные люди высокого полета так же серьезно и интеллигентно решали все свои проблемы. От одного взгляда на заплывшие глаза официанта Рыбе стало нехорошо. Но зато сразу вспомнились и Генри Ллойд, и имя, данное при рождении крокодильчику с рубашки, – «Lacoste». И еще одно бессмертное творение Бетховена – песня «Мой сурок со мною». Рыба-Молот смог бы даже процитировать начало, если бы кто-нибудь попросил его об этом. Что-то вроде:

— Примерно так, но если уж говорить о собаках, — он улыбнулся, — я сказал бы несколько иначе — он бешеный пес, хоть и подслеповатый, и с наполовину выбитыми зуба ми, но все еще смертельно опасный затаившейся в нем заразой! Его укусы смертельны, и быть может, мы все по гибнем, пытаясь уничтожить эту тварь — на все воля Митры, и пути его никому не ведомы. Но, зная, что нужно сделать, мы вольны будем выбирать: идти к победе, рискуя погибнуть в бою, или дожидаться смерти здесь, в тишине и уюте!



Зита досадливо поморщилась.

                          По разным странам я бродил,

— Я согласна с тобой, но, как и сестра, хочу знать, как ты собираешься действовать.

                          И мой сурок со мною,

— Об этом бессмысленно говорить сейчас. Вот когда я увижу свой сон, тогда и станем думать. Быть может, и думать будет не о чем.

                          И весел я, и счастлив был,

Конан посмотрел на спящего Фабиана и пожалел, что тот оказался такой трусливой бабой, и подумал, что, быть может, сон поможет и ему тоже?

                          И мой сурок со мною!

А Фабиан вовсе не спал. Он раскинулся в кресле, неотличимый от неподвижного трупа, и слушал, о чем они говорят. Иногда он приоткрывал глаза и смотрел на них, с возрастающим раздражением осознавая, что они не только не смотрят, но даже не вспоминают о нем.



Припев:

Его притворство оказалось очень полезным. Он понял, что потерял Зиту, причем в тот момент, когда начал испытывать к ней нечто большее, чем простое влечение. То же можно было сказать и о Мелии. Для него не осталось незамеченным, что ее вежливое равнодушие, которое он ощущал на протяжении всего вечера, пропало! Холод во взгляде уступил место искреннему интересу. У Фабиана даже мелькнула надежда, в которой он сам себе боялся признаться, но вот появился этот Конан и разрушил все! Проклятый варвар отобрал у него обеих!



Видя, какими глазами смотрят на киммерийца обе девушки, Фабиан испытывал настоящие муки ревности, от которой желание обладать Зитой, или Мелией, или обеими только усиливалось, а злость росла. И вдруг он со всей отчетливостью понял, что выход прост.

                          И мой всегда, и мой везде,

Конан нарушил его планы, значит, Конан должен умереть, и тогда все вернется на круги своя! Но только сделать это нужно осторожно, иначе можно остаться не только без женщины, но и без жизни. И пора прекратить играть роль труса, иначе он настолько опротивеет им, что и смерть варвара ничего не исправит.

                          И мой сурок со мною,

                          И мой всегда, и мой везде,

Незримый еще не мог дотянуться до сознания человека, тем более сквозь паутину Затха. Воздействие на тонкие струны души, контроль мыслей — все это предполагало близкий контакт, но сильные инстинкты, дергавшие за эти струны, были ему доступны, в особенности потому, что раз уже покорились его неодолимой воле. Была еще женщина, до сознания которой он тогда же сумел добраться, но она оказалась сильнее духом и слабее телом. К тому же на ней не было крови сожранного им человека, а значит, через паутину контакт невозможен.

                          И мой сурок со мною!

Ему очень хотелось поскорее добраться до мыслей человека, чтобы узнать планы остальных — это дало бы ему огромное преимущество, но рисковать Незримый не желал. Для такой роскоши, как риск, сил оставалось слишком мало, и он действовал наверняка.



Невероятная цепочка бед обрушилась на него, подобно горной лавине, беспощадно выдирая, отрубая, отсекая порции силы.

Там еще было про «кусочки хлеба», и «подайте грошик», и – самое выдающееся – «а завтра снова в путь пора». Вот чего хотел Рыба-Молот – отправиться в путь, не дожидаясь завтрашнего дня, по-скорому свалить отсюда. Чтобы не видеть изметеленного официанта, двух бугаев и Веру Рашидовну, оказавшуюся гораздо более кровожадной, чем он мог предположить.

Сперва его вырвали из собственного тела, едва не уничтожив при этом, и мощь его уменьшилась неизмеримо, но он все еще был могуч. И тут же, не успел он прийти в себя и осмотреться, как его бесплотную суть, только-только начавшую сбрасывать с себя обжигающе когтистые лапы боли, едва не сожгли окончательно, протащив сквозь всепожирающее пламя пентаграммы.

– Узнаете? – спросила она.

И вот он стал обычным духом, из тех, что пугают людей по ночам, высасывают из их тел души, чтобы стать сильнее. Правда, он способен вернуть себе прежнюю мощь, но для этого нужно выбраться в большой мир, существующий для того, чтобы отдать ему свою силу.

– М-м-м…

Но он здесь. Чтобы стать прежним, ему нужно совсем немного — забрать силы пятерых, запертых с ним в доме. Одного он уже получил, осталось четверо, а он стал един в двух лицах и мог одновременно находиться в двух местах, но скоро их будет трое!

– Ваш обидчик.

Трое на трое!

– Это и есть сюрприз?

Правда, люди все еще смертельно опасны для него, хотя и не знают, как им действовать. Жаль, что он не может сам напасть на проклятого варвара, который слишком быстро понял, как обезопасить от него себя и других! Зато это может его меньшая часть! Если бы он сумел в решающий миг оказаться рядом, чтобы соединиться с его плотью, человека ничто бы не спасло! Но все-таки риск останется, а потому он поступит мудрее: завладев третьим, нанесет удар в спину. Единственный удар, который решит все!

– Когда вы узнаете меня поближе… Надеюсь, это произойдет в скором времени… Так вот, когда вы узнаете меня поближе, то поймете… Я ничего и никогда не оставляю безнаказанным.

Торопиться не к чему. Нужно разжечь в человеке страсти, крепко держа при этом на удавке страха, а когда душа его заполыхает огнем, тихо и незаметно пробраться внутрь, поразвлекаться, управляя этой куклой, считающей себя человеком, внушить чуждые ему мысли, которые он станет считать своими, и в конце концов выставить из тела прежнего хозяина, а еще одну свою часть поселить на его месте.

– По-моему, это не совсем симметричный ответ.

С двумя оставшимися девушками проблем не будет — в этом он не сомневался. Рано или поздно у них кончится вода и еда, нечем будет заправлять лампы, сгорят все свечи и факелы… Ему придется просто немного подождать, но что такое несколько дней ожидания после веков, проведенных в заточении!

– Да, пожалуй. – Вера Рашидовна внимательно оглядела страдальца у трубы. – Симметричным ответ будет, когда мы его шлепнем…

Он улыбнулся бы своим мыслям, если б было чем, и замер в углу коридора. В противоположном конце застыла в неподвижности его меньшая часть. Оба следили за дверью. Оба ждали, когда она откроется. Время для них не имело значения, а ждать им предстояло долго, потому что Конан спал…

Официант дернулся.



– …или когда мы его живым в землю закопаем…

Теперь уже дернулся Рыба.

– …или когда мы его на куски распилим и собакам скормим…

Теперь, помимо Рыбы и официанта, начали дергаться двое охранников. Судя по всему, им не очень понравилась идея с распилом на куски левого человека, но возражать хозяйке они не решились.

Глава седьмая



Неизвестно, вытекала ли абсурдность действа в бойлерной из характера Железной Леди; неизвестно, была ли она подготовлена всем предыдущим жизненным и бизнес-опытом Веры Рашидовны. Может быть – и вытекала, и была подготовлена. Но Рыбе показалось, что без стороннего вмешательства здесь не обошлось. Как и в тот, первый раз, когда Вера Рашидовна проявила неожиданный и не совсем здоровый интерес к скромной персоне повара Бархатова. Вот и сейчас Рыба видел духов нгылека, хлопочущих у ее головы и что-то вдувающих ей в уши.

Конан вздрогнул и мгновенно проснулся. Такое ощущение, будто верный друг потряс его за плечо, предупреждая об опасности. Он сел и настороженно окинул взглядом мрачные своды пещеры, но ничего подозрительного не увидел. По крайней мере в освещенном пространстве не появилось ничего нового и ничего не пропало.

И почему это он решил, что пришлые духи всегда будут на его стороне? И почему это он решил, что предназначение духов – подавать его в выгодном свете и не более? Они – воплощение зла и ничему другому не научены, кроме как это зло творить. Еще неизвестно, что станется с самим Рыбой, когда духам наскучит валять ваньку. И они примутся за свои непосредственные обязанности по распространению на подотчетных территориях болезней и смерти.

Конан пожал плечами — видно, во сне ему померещилось чужое присутствие. Присутствие… Ощущение оставалось, не позволяя успокоиться, и он еще раз внимательно осмотрелся — стены пещеры все так же тонули в темноте, но теперь круг света, идущий от костра, сузился, лишь локтей на десять отгоняя вязкую тьму. Дальше даже острый взгляд варвара не различал ничего.

Может, и сам Рыба уже не жилец!..

Это было плохо. Конан подбросил в огонь запасенных кем-то сухих сучьев, и пламя с жадностью набросилось на них.

Может, его сердце уже остановилось. Может, его печень уже раздулась, как у алкоголика с тридцатилетним стажем. Может, его легкие разбухли и почернели, как у курильщика с сорокалетним стажем. Может быть, его ноги уже отнялись…

Огонь взметнулся вверх, осветив темные своды, а Конан, посмотрев на остатки дров, подумал, что этот, заботливо приготовленный неизвестным запас скоро иссякнет, и это тоже было плохо.

Пошевелив сразу всеми пальцами ног, Рыба-Молот нашел их в полностью рабочем состоянии и немного успокоился.

Не оборачиваясь, он пододвинул поближе несколько факелов, которые успел сделать из молодых, смолистых деревец, росших перед входом, пока проклятые твари не загнали его в мрачную дыру в горе. Что им нужно от него? Впрочем, это был праздный вопрос.

– Я против, – твердо сказал он, посылая пузатой ненецкой мелочи мощный мозговой импульс оставить в покое Веру Рашидовну. Во всяком случае, ту часть Веры Рашидовны, которая отвечает за принятие решений.

– Против чего? – удивилась Железная Леди.

Конан нащупал на груди маленькое круглое серебряное зеркальце на цепочке — скорее, даже талисман в виде зеркала — и вытащил его. Это из-за него он оказался здесь, в глуши, забытой Митрой и людьми. Он потратил массу времени, чтобы разыскать хорошо спрятанный сундучок, ожидая найти в нем одному Белу ведомо что! Каково же было его удивление, когда, открыв крышку, он обнаружил внутри эту никчемную вещицу!

– Против расчлененки. И против «живым в землю».

Похоже, бог воров посмеялся над ним — кому могла понадобиться такая безделица? Впрочем, кому-то понадобилась, хотя удивлялся он и сейчас, в который уже раз разглядывая незатейливую вещицу, но сколько ни смотрел, впечатление оставалось прежним — ничего особенного. С одной его стороны было рельефное изображение паука, ничем не отличавшегося от своих живых собратьев. Другая сторона его была отполирована до зеркального блеска и украшена несложным орнаментом, опоясывающим его по кругу.

– А как насчет чисто и красиво пристрелить? – Вера Рашидовна все еще не теряла надежды на человеконенавистнический исход мероприятия.

Одним словом, зеркало как зеркало, каких в Шадизаре видимо-невидимо в дешевых базарный рядах, торгующих мелочью.

Рыба усилил импульс до такой степени, что в глазах появились концентрические круги, а волосяной покров на голове затрещал и встал дыбом.

Знал бы — купил да сидел бы сейчас в уютном кабачке старого Абулетеса и потягивал вино, вместо того чтобы лазать по каменным норам! Подумав так, он усмехнулся — ему ли жаловаться! За эту грошовую мелочь стигиец отсыпал ему столько золота, что он мог бы купить воз таких зеркал!

– Думаю, это излишне. Парень и так схлопотал выше крыши.

Конан хмыкнул, сунул его на прежнее место — за отворот рубахи, и мысли его вернулись в прежнее русло. Не мешало бы наделать факелов побольше, но тут уже ничего не исправишь! Хотя он успел убедиться, что неведомые твари боялись не только солнца, но и обычного огня.

– Хотите сказать, что этого достаточно?

Кем они были, киммериец не знал, но надоели они ему сверх всякой меры. Прячась в малейшем клочке тени, они протягивали узловатые когтистые лапы и, странно растягивая слова, шипели:

– Вполне.

— Ты наш-ш, Конан, наш-ш! Но мы отпус-стим тебя, лиш-шь отдай талис-сман! Мы отпус-стим и наградим-м!

– Хотите сказать, что я должна его отпустить?

Конану толком не удалось разглядеть ни одной из них, но от этого было не легче. Временами, еще когда он не попал в проклятую пещеру, ему чудились в тени неясные силуэты, а когда он несколько раз оказался в непосредственной близости от дерева или густого кустарника, он с удивлением видел, как уродливая тень тянулась к нему корявой лапой, пытаясь зацепить когтем за одежду, подтащить поближе.

– В общем, да.

Однако касание это походило больше на легкий ветерок, а бесплотное тело напоминало причудливо изогнувшуюся струйку дыма.

– Вот так просто?

В первый раз Конан хохотал над этим «нападением» до слез и тогда же впервые услышал тихий голос, похожий на шорох ветра в прошлогодней листве.

– А чего сложного? Парню уже преподали урок вежливости – так пусть идет домой и зубрит его, пока не посинеет.

— Вреш-шь, не уйдеш-шь…

– Он уже посинел.

Но Конан лишь расхохотался над этими жалкими попытками запугать его — дневные тени были слишком прозрачны, чтобы укрыть собой нечто действительно опасное, и он перестал обращать внимание на кравшиеся по пятам полупрозрачные силуэты. Однако время шло, солнце неумолимо клонилось к закату, предвещая скорый приход тьмы.

– Вот видите, значит, полученные знания упали на благодатную почву.

Голоса сделались громче, а силуэты проступали все явственнее, хотя почему-то стали избегать Конана, и тут внутренний голос впервые подсказал ему, что дело принимает дурной поворот и пора всерьез подумать о том, что даст ему защиту, когда скроется за горизонтом око светлого Митры, а на землю падет тьма.

– Ну… я не знаю… Если вы так великодушны…

И тогда он принялся готовить себе факелы, но было уже слишком поздно. Твари обрели реальную силу. Конан начал слышать не только их голоса, но и шаги. Это значило, что они уже не были теми причудливо изогнувшимися струйками дыма, какими явились ему вначале. Они обрели вес, а значит, получили плоть! Откуда-то приходили все новые. Они ломали сучья, собираясь вместе, чтобы напасть на человека, но пока почему-то перейти в атаку не решались.

– Да, я человек великодушный. И не считаю, что это такое уж отрицательное качество.

Он выпрямился и осмотрелся — диск солнца уже наполовину скрылся за горизонтом, и тогда Конан понял, что сдерживает его незримых врагов, но тогда же он понял и другое — очень скоро он окажется в полной из власти!

Дымные волки и оборотни наконец-то оставили в покое Веру Рашидовну и, по обыкновению, растворились в воздухе – на этот раз оставив после себя запах трубочного табака «Герцеговина Флор». Рыба курил «Герцеговину Флор» один раз в жизни, в возрасте четырнадцати лет, и так сильно траванулся, что до самой армии не имел дела с куревом.

И тогда, действуя по наитию, он начал поджигать факелы от пламени костра и разбрасывать их во все стороны, стараясь закинуть как можно дальше. Расчет его был прост — лес полон сухого валежника, и если ему удастся окружить себя стеной огня, на какое-то время это спасет его. Пусть это будет час или даже меньше, но за это время он сможет уйти от погони.

А ду`хам, видать, понравилось.

…Теперь, сидя у костра, в самых недрах горы, он вспомнил о своих надеждах и невесело улыбнулся. Он-то считал, что твари идут за ним по пятам и, отгородившись стеной огня, он сумеет спрятаться от них. Убежать… Как он ошибся! Здесь, в пещере, куда он забрался в поисках спасения, они по-прежнему преследовали его. Они или другие такие же. Варвар давно понял свою ошибку: забираясь все глубже, он рискует окончательно заблудиться, а ведь снаружи рано или поздно взойдет солнце, несущее избавление от ночного кошмара, который здесь продлится, лишь пока не догорят факелы, которые он так бездумно разбросал перед входом в пещеру.

Или это не его «Герцеговина», а чья-то другая?

– …Если вы настаиваете, Александр Евгеньевич…

Конан пробовал повернуть назад, но далеко пройти не смог — проклятые твари не хуже него соображали, что нужно делать, и одно из узких мест, где он прошел недавно, оказалось заваленным камнями. Тогда он пошел вперед и через некоторое время набрел на эту пещеру. Здесь он нашел оставленные кем-то дрова. Это подняло его настроение. Ему пришло в голову, что раз здесь лежат дрова, то пещера ведет куда-то, а значит, у нее есть не только вход, но и выход тоже.

– Настаиваю.

– Хорошо.

Он разжег костер и потушил факел. Он должен был немного отдохнуть и поесть, прежде чем идти вперед, но Сам не заметил, как вместо этого заснул. Он не видел снов и не помнил, как засыпал, но не сомневался, что спал, потому что ясно помнил, как просыпался. И то, что он сейчас вспомнил, он именно вспомнил, а не увидел во сне, — в этом он был абсолютно уверен — но и воспоминание было странным. Оно не было памятью о происшедшем с ним, равно как и не было впечатлением от чужого рассказа.

– Да ничего хорошего, – неожиданно прорезался один из телохранителей. – А если этот гад побои снимать побежит, а потом в ментовку стуканет?

Оно было воспоминанием, взявшимся ниоткуда!

– Действительно. – Получив поддержку, Вера Рашидовна воспряла духом. – Возьмет и побежит. И стуканет. Могут возникнуть неприятности. А неприятности я не люблю.

Размышляя об этом, Конан доел баранью ногу, разогретую на огне, и допил остатки вина. Все. В следующий раз он пообедает, только выбравшись отсюда, если ему не суждено сложить свои кости в этой дыре.

Как будто все остальные от неприятностей без ума и души в них не чают! Как будто у тебя, чертова кукла, полуолигархическая самка, нет концов в ментовке и не все схвачено за все заплачено! Пойди, расскажи об этом кому-нибудь другому, а Рыба-Молот – тертый калач. И хотя сам он в подобные ситуации не влипал, но хорошо изучил их по бескомпромиссным в своем гражданском пафосе программам «Человек и закон», «Честный детектив» и «Чрезвычайное происшествие».

Он соорудил из остатков дров еще несколько факелов, израсходовав на это всю веревку, и поджег первый из них. Тот, весело затрещав, разом занялся пламенем, а киммериец невесело подумал, что толку от таких факелов будет немного: дрова, они и есть дрова, — а значит, надо торопиться.

– Не побежит, – вступился Рыба за официанта, который гремел наручником, интенсивно мотал головой и всем своим видом показывал, что никуда бежать и стучать он не собирается. – Не побежишь ведь?

Он вдруг ясно почувствовал, что времени у него осталось совсем мало. Попросту говоря — его не было вовсе. И опять-таки Конан не знал, откуда у него появилась эта уверенность, но раздумывать не стал, а быстро собрал свои пожитки и не оглядываясь пошел прочь.

Официант замотал головой еще интенсивнее.

Он шел, ускоряя шаг, но не страх гнал его вперед, а нечто иное. Может быть, сознание неодолимости того, что стремительно приближалось сзади, а может быть, это был тот чуткий сторож, который сидел глубоко внутри, вовремя подсказывая правильный путь или предупреждая об опасности? Он не раз уже помогал Конану выжить в, казалось бы, безвыходных ситуациях, а иногда и наоборот, в спокойной обстановке толкал его на безумные на первый взгляд поступки, впоследствии оказывавшимися единственно правильными.

– Ладно, – сдалась Вера Рашидовна. – Отпустите его… И домой довезите.

Серые стены по бокам слились в однообразный бесцветный фон, то наплывая и становясь светлее, то отступая в мрачную темноту, но он не обращал внимания ни на что. Он даже не оглядывался, потому что знал — пока горит огонь, он в безопасности. Когда его не станет, не станет и Конана… И он бежал, рискуя свернуть себе шею или разбить голову, повинуясь лишь внутреннему сторожу, без устали гнавшему его вперед.

– Вот и замечательно. Рад, что все так разрешилось. – Рыба наконец позволил себе расслабиться. – А парень небезнадежен. Мог бы и у нас работать, если натаскать его как следует…

Конан так и не понял, когда оказался снаружи, но так или иначе теперь над головой у него раскинулся звездный ковер — а значит, пещера осталась позади. Но мгновенный импульс радости, едва родившись, иссяк — это не было избавлением, лишь краткой передышкой, открывавшей путь к спасению, и об этом ясно говорило усилившееся чувство тревоги.

…Еще минут пятнадцать после ухода из бойлерной Рыба выслушивал от Веры Рашидовны комплименты в свой адрес. Какой он благородный и великодушный человек, а ведь это – давно забытое искусство: быть великодушным. И вообще – она, Вера Рашидовна, но можно просто Вера, уверена: дорогой… нет, дражайший Александр Евгеньевич владеет и другими искусствами. И ей, Вере Рашидовне, но можно просто Вере, не терпится приобщиться к этим сакральным искусствам, этим знаниям, которые будут способствовать раскрытию всех чакр ее истомленной души.

Конан оглянулся и увидел в десятке локтей позади гранитную стену и пятно непроницаемой тьмы на ней. Киммериец лишь едва скользнул по ней взглядом, но что-то его насторожило, и он присмотрелся внимательнее. Сгоряча он принял пятно за вход в пещеру, из которой он только что выбежал, но теперь увидел, что это не так.

Непроницаемый для света факела мрак скрывал ее, и это ясно было видно, потому что тьма изливалась из выхода волнами, ползла вперед, скрывая от глаз Конана все, к чему прикасалась, и уже подползала к его ногам.

К термину «чакры» Рыба-Молот всегда относился с почтением, хотя толком и не знал – что же это такое. Здесь могла бы помочь Рахиль Исааковна, съевшая собаку на документальных сериалах о парапсихологии, далай-ламах, индийских йогах и «Помоги себе сам, человек!». Но Рахиль Исааковна сидела в Израиле, и никто не мешал Рыбе-Молоту представлять чакры в виде бесхитростных сантехнических вантузов, воткнутых в самые неподходящие для этого места, как то:

Вот сейчас… еще немного… всего один миг…

область четвертого позвонка,

Она коснется его ног, и тогда все.

предплечья,

Наступит конец.

ляжки,

А может, нет?

ягодицы.

Конан не стал дожидаться ответа на свой вопрос — его любопытство не простиралось столь далеко. Он отпрыгнул, перескочив на одиноко стоявший валун, и тьма рванулась к нему, но нашла вместо человека голый камень. Тогда она начала быстро оползать его, окружая со всех сторон, но киммериец уже узнал все, что хотел, и не стал дожидаться продолжения, а, быстро взобравшись повыше, осмотрелся.

Еще можно было представить чакры в виде навороченных вантузов, один из которых торжественно преподнес Рыбе и Рахили Исааковне в день бракосочетания шапочный знакомый Борис Пельц. Это был выдающийся и чрезвычайно пикантный пластмассовый вантуз горчичного цвета, стилизованный под испанскую танцовщицу фламенко: голова и торс танцовщицы служили рукояткой, а широкий юбочный конус – рабочей поверхностью. Вручив подарок, обвязанный красной лентой, Борис Пельц сообщил, что это – вещь эксклюзивная, выпущенная не где-нибудь, а в Барселоне – ограниченной партией в сто штук. И что он сам бы с удовольствием им пользовался, но для организации быта молодой семьи ничего не жалко. Рыба так ни разу и не применил горчичную танцовщицу фламенко по назначению и даже (постфактум) удивился, что Рахиль Исааковна после развода не внесла ее в список вещей, подлежащих конфискации.

Света факелов оказалось явно недостаточно, чтобы высветить границы того места, где он сейчас находился, а в том, что они существуют, сомнений не было — огонь освещал чернеющий зев пещеры в стене, уходившей в стороны и назад, но вот смыкаются ли они где-то за спиной или он стоит в тупике ущелья, было неизвестно.

Забыла, наверное.

Он посмотрел наверх и обнаружил, что находится в каменном колодце — звезды видны были лишь на небольшом круглом клочке неба прямо над головой. Тогда он понял, что если есть у него шанс спастись, то лишь взобравшись по стенам на вершину скалы. Несмотря на ночь, это не было бы проблемой для киммерийца, выросшего среди гор, если бы не твари, прячущиеся в темноте, и необходимость держать в руке факел.

Еще можно было представить чакры в виде дырчатого слива в ванне, но вантузы казались Рыбе предпочтительнее, поскольку пробивали нужные отверстия, а не канализировали внутрь всякую ерунду.

Теперь, глядя на распалившуюся Веру Рашидовну, Рыба понял, что сильно заблуждался насчет вантузов. И чакры (во всяком случае чакры Железной Леди) имеют отнюдь не сантехническое происхождение.

Тогда какое именно?..

Одним прыжком он преодолел быстро растекавшуюся лужу мрака, подбежал к ближайшей стене, отвесно поднимавшейся вверх, и тут же в ярости зарычал — имея только одну свободную руку и думать нечего было взобраться по ней. Она была холодной и шероховатой, но ни трещинки, ни малейшей выбоины, которые можно было бы использовать в предстоящем восхождении, он не нашел. Впрочем, тут и две руки мало чем смогли бы ему помочь!

Впав в глубокое раздумье, Рыба и не заметил, как они с Верой Рашидовной оказались в непосредственной близости от гостевой комнаты.

– Спасибо, что проводили, – сказал он, вцепившись в дверной косяк с твердой решимостью ни за что не пускать Железную Леди внутрь. – Право, не стоило… Я бы и сам нашел дорогу…

Положение становилось угрожающим. Если он хочет спастись, нужно немедленно что-то делать. Оглядевшись, Конан зябко поежился и пошел дальше, внимательно вглядываясь в тянувшуюся слева стену, но ноги его отмеряли шаги, а в гранитной поверхности ничего не менялось.

– Нисколько в этом не сомневаюсь… Вы всегда находите дорогу… К любому человеческому сердцу. А к женскому – тем более.

И тут он обнаружил еще одну неприятную вещь — он находился на небольшой возвышенности, а остальное пространство было заполнено тьмой. Из нее исходил холод, который не чувствовался прежде, когда тьмы было мало, а сам он был далеко, но от которого не стало спасения теперь — от него ныли кости, а мышцы деревенели.

– Ну, не преувеличивайте! – Рыба малодушно попытался прикрыться дверью и даже нащупал пальцами спасительную защелку. Теперь оставалось лишь захлопнуть дверь, провернуть защелку хотя бы раз (а лучше – два) – и он спасен!

Конан отбежал на середину оставшегося в его распоряжении островка и в отчаянии посмотрел вверх, но теперь небо было затянуто мертвящей мглой, словно испарения озера тьмы, плескавшегося у самых его ног, закрыли собой небо, делая звезды тусклыми и мертвыми.

Но отвязаться от Веры Рашидовны было не так-то просто.

Факел догорал. Конан поджег от него следующий и, отойдя на несколько шагов назад, сам не зная, на что надеясь, бросил догорающий вверх. Почти угаснув на лету, он ударился о стену в трех десятках локтей над головой Конана, рассыпавшись от удара снопом красных искр, однако Конану показалось, что не все они упали к его ногам.

Она сунула ногу в щель и проворковала низким голосом, чем-то напоминающим голос англоязычной певицы Аманды Лир:

– Неужели не пригласите хозяйку войти?

Впрочем, раздумывать было некогда. Оторвав полосу ткани от ворота рубахи, он примотал факел к левой руке и полез вверх в единственном месте, где сумел уцепиться за крошечный выступ. Он привычно ощупывал шершавую поверхность камня, выискивая в нем малейшие щели и неровности, позволявшие подниматься все выше. Руки его намертво впивались в крошечные выбоины, за которые, казалось, и удержаться-то невозможно. Несколько раз он едва не сорвался, почти сразу обломал ногти и изодрал в кровь руки, но неуклонно поднимался, дивясь этому про себя. Иногда ему начинало казаться, что пальцы его вовсе не ищут опору, а впиваются в каменную плоть скалы, оставляя на ней незаживающие раны!

Будь это чей-нибудь другой голос (например, франкоязычной певицы Ванессы Паради), Рыба-Молот обязательно бы устоял и захлопнул-таки дверь. Но Аманда Лир!.. Она нравилась Рыбе всегда, еще с армейских времен, когда ему – от щедрот Коляна Косачёва – обломился журнал с ее фотографией. Одноклеточный Колян нашел Аманду Лир чересчур мосластой, на такую и дрочить западло, зато Рыба был очарован ее стервозно-интеллектуальным видом. А уже на гражданке он стал счастливым обладателем диска-миньона с четырьмя песнями, одна из которых так и называлась – «Интеллектуально». Лет пять кряду Рыба хотел перевести текст, да так и не сподвигнулся, а потом какая-то скотина и вовсе замылила пластинку. А потом винил сменили аудиокассеты с дисками, и Рыба (никогда не отличавшийся постоянством привязанностей) переключился на Верку Сердючку, хор Турецкого и «Депеш Мод». Но изрядно переперченная и пересоленная, с добавлением майорана и орешков кешью Аманда нет-нет, да и всплывала в его памяти.

Конан успел подняться на два своих роста, когда тьма сомкнулась у него под ногами, заполнив собой все пространство от края до края, и подумал, что если теперь сорвется, то надеяться будет уже не на что. Однако именно здесь он впервые наткнулся на узкую, с острыми краями трещину, под углом уходящую вверх, в которую поспешил вцепиться мертвой хваткой настигшего добычу мастафа.

Вот и сейчас всплыла, удачно реинкарнировавшись в Веру Рашидовну.

Нет, внешне Вера Рашидовна нисколько не напоминала Аманду Лир (хотя обе они были блондинками) – но голос…

Потом попалась пара крошечных уступов, не больше ногтя шириной, но позволивших ему зацепиться и дать отдых рукам, одеревеневшим от непрерывных усилий. Однако, памятуя о том, что времени расхолаживаться нет, и, позволив себе лишь несколько мгновений расслабления, продолжил восхождение.

Его низкий, завораживающий тембр на секунду парализовал волю Рыбы к сопротивлению, и этой секунды оказалось достаточно, чтобы Железная Леди прошмыгнула в комнату и закрыла за собой дверь: даже не на два, а на три оборота защелки.

– Я не слишком навязчива? – плотоядно улыбнувшись, спросила она.

Полку шириной в ступню он нащупал прежде, чем рассчитывал. Она уходила в обе стороны, но Конану показалось, что справа она едва заметно забирает вверх. Он пошел, старательно прижимаясь грудью к камню, распластавшись по нему, точно хорошо выделанная шкура медведя, растянутая на стене пиршеского зала. Вскоре уклон сделался более ощутимым, и через несколько сотен шагов Конан увидел прямо под ногами начало «тропы». Локтя на три ниже ее плескалось непроницаемо-черное озеро тьмы.

И Рыба, которому страшно хотелось сказать «слишком, еще как слишком!», на секунду пожалел, что он не женщина. Будучи женщиной, Рыба-Молот мог сослаться на головную боль, магнитные бури, перепады давления, досрочную (или – наоборот – плановую) менструацию, отсутствие спирали и контрацептивов. Да мало ли на что ссылается женщина в надежде избежать соития! В умеренно гиперсексуальной юности Рыбы бывали случаи, когда ему отказывали:

Это было плохо. Это было гораздо хуже, чем он рассчитывал! У Конана появилось ощущение, что тьма набирает силу, что ее становится все больше, и если так пойдет дальше, то вскоре она начнет прибывать быстрее, чем он сможет Уходить от нее, и хотя это было рискованно, Конан пошел быстрее — у него просто не оставалось иного выхода.

– из-за дисфункции яичников (как-то связанной с приливами и отливами, в свою очередь связанными с фазами Луны);

Теперь он лишь изредка посматривал на звезды, пытаясь определить, как высоко поднялся и далеко ли до верхней кромки колодца, но ничто не менялось. Ощущение было таким, словно он, круг за кругом поднимаясь вверх топтался на месте.

– из-за Великого поста;

Еще один факел догорел. Он зажег следующий и бросил дымящийся огарок вниз. Он летел, как показалось Конану, слишком долго, но внезапно рассыпался снопом искр, снизу донесся тяжкий стон, в котором слышались боль и угроза.

– из-за не-прохождения в Госдуму экологической партии «Кедр»;

Карниз, по которому он шел, понемногу расширялся, и киммериец шел все быстрее. Вскоре он заметил, что звезды вновь стали светить ярче, и вместе с этим пропало ощущение мертвящего холода, исходившего со дна колодца, а ночная прохлада, пришедшая ему на смену, показалась теплым южным ветром. Это было хорошим признаком.

– из-за кончины любимого домашнего животного, угнетающе подействовавшей на либидо;

Тропа кончилась, но это было уже не важно. Здесь стены стали более пологими, с многочисленными кавернами — дожди и ветры знали свое дело. Конан усмехнулся и полез вверх. Теперь он не сомневался, что спасение близко. Чтобы ни ждало его в конце подъема, но тьме туда не добраться: уже отсюда были видны низкие расщелины, ведущие наружу, а лежали они ниже вершины скалы, на которую он сейчас взбирался.

– из-за долгоиграющего траура по гонщику Айртону Сенне, актеру Джеффу Бриджесу и Махатме Ганди, который ни в каких представлениях не нуждался;

Притаившихся в тени он тоже не боялся. Киммериец прекрасно знал эти горы — вершины их были плоскими, как стол. Там нечему отбрасывать тень. Другое дело, если его угораздит провалиться в трещину, которую легко не заметить ночью, или небо затянут тучи…

Только поэтому Конан не стал гасить факел.

– из-за астропрогноза на ближайшую декаду;

Выбравшись наверх, он осмотрелся. Как ни странно, это место показалось ему незнакомым. Он готов был поклясться, что ничего прежде не слышал о нем ни от горцев, спокон веку живущих в этих горах, ни от кочевников, пасущих свои стада в предгорьях. Но факт оставался фактом: прямо перед его глазами прилепилась к скале убогая харчевня, а чуть дальше он увидел с десяток покосившихся от времени ветхих лачуг.

Одному Крому известно, чем живут здесь люди! Во всяком случае, Конан представить себе этого не мог, но мысля эти недолго занимали молодого варвара. Как бы там ни было, а найти деревню, затерявшуюся в горах, было удачей, на которую он не смел и надеяться. Где дома, там и люди, а где люди, там всегда можно раздобыть себе кров и пищу, и женщину на ночь, и все это ему сейчас требовалось в большом количестве и как можно скорее!

– из-за приема барбитуратов (слабительного, мочегонного, кровеотхаркивающих и кроверазжижающих средств);

Ободренный этой мыслью и близостью ее воплощения, Конан бросился вперед, но когда дверь, повинуясь его могучей руке, скрипнув, отворилась, и он оказался внутри, то мгновенно почувствовал неладное, хотя и не сразу понял, что его встревожило.

– из-за астральной связи с персонажем фильма ужасов Фредди Крюгером, он очень-очень ревнивый.

Он быстро осмотрелся. Комната имела явно нежилой вид, и Конан понял, что не суждено сбыться его мечтам насчет еды и вина, не говоря уж о женщине. Впрочем, он не особенно и расстроился. Что-то еще там, на краю каменного мешка, подсказывало ему, что не найдет он здесь ни пищи, ни тепла. Ну и Нергал с ними! По крайней мере он согреется и выспится! Уж этих двух радостей его никто лишить не сможет!

Экологическая партия «Кедр» на пару с Фредди выглядели в этом контексте особенно оскорбительно, а актер Джефф Бриджес и вовсе пребывал в добром здравии, – но не это смущало Рыбу-Молота. А то, что никто из потенциальных подруг не отказал ему по причине его собственного, Рыбьего несовершенства. Бабы, они – хитрые, – учил Рыбу Колян Косачёв, – всегда просчитывают возможность запасного аэродрома. А ты, Санек, и есть запасной аэродром. Ты у них остаешься на крайний случай, если уж такие, как я, кончатся.

Конан подошел к камину и ткнул факелом в кучу хвороста, сложенную внутри, затем схватил охапку дров из кучи, сваленной в углу, и навалил ее сверху. Ему даже не пришло в голову обойти деревню в поисках жителей. Отчего-то, едва попав сюда, он моментально уверился в бессмысленности поисков — наверняка никто не жил здесь уже десятки лет.

Очевидно, Колян имел в виду свою брутальность, харизматичность и мачизм – в пику бархатовским мягкости и спокойствию. С возрастом, правда, мягкость и спокойствие перекочевали в разряд достоинств. И отказов со стороны женщин стало меньше. Но и форсирования событий и сексуальной ненасытности особенно не наблюдалось. Похоже, им больше нравилось выводить Рыбу в свет и повсюду мелькать с ним, как со своим собственным мужчиной, чем предаваться любовным утехам в уединении спальни. Так было с Кошкиной и Рахилью Исааковной на закате супружеской жизни.

И тогда в голову ему пришла странная мысль — похоже было на то, что жители этого селения перед тем, как покинуть его, старательно запаслись дровами. Впрочем — он пожал плечами — разрешить его сомнения все равно некому, так что и голову ломать ни к чему.

Вера Рашидовна, к немалому удивлению Рыбы-Молота, демонстрировала совсем другой тип поведения:

— Хвала Сету! Наконец кто-то додумался развести огонь!

– …Так я не слишком навязчива, дорогой мой?

Конан резко обернулся. Он прекрасно помнил, что, когда вошел, комната была пуста. Теперь это было не так. Неизвестно откуда взявшийся незнакомец в черной накидке с капюшоном, надвинутым на лицо, сидел за столом. В глубоком провале капюшона не видно было лица, но говорил он явно с Конаном, потому что никого больше здесь не было.

– Не слишком, – промямлил он, судорожно ища правдоподобную и уважительную причину для подавления идущего от Железной Леди импульса.

— Кром! Кто ты и откуда взялся? — спросил Конан не из любопытства, а скорее, чтобы просто сказать что-то, и рука его привычно легла на кожаную обвивку рукояти меча. Хотя речь незнакомца и звучала дружелюбно, он не понравился киммерийцу — прятал лицо да помянул Сета, что не было принято нигде, кроме Стигии.

Но в голову, как назло, не приходило ничего, кроме приснопамятной экопартии и Фредди Крюгера. Которого (во избежание репутационных потерь) необходимо было заменить на персонаж женского пола. Невесту Франкенштейна, к примеру. Или знойную мамахен из семейки Адамсов.

— У тебя короткая память, варвар, — впервые что-то знакомое промелькнуло в голосе незнакомца, и он продолжил, — мы ведь договаривались о встрече. Ты принес талисман, о котором мы говорили?

Да нет, это просто дичь! Причем бездумно и на скорую руку поджаренная на костре – без соли, специй и пряностей.

Эти слова поставили на место все, кроме одного — как он оказался здесь? Здесь, а не в кабачке Абулетеса, где они должны были встретиться?

В ту же самую секунду в голове Рыбы всплыл забойный рецепт приготовления диких голубей под сливочным соусом. И, отвлекшись на него, он пропустил момент перехода Верой Рашидовной демаркационной линии.

— Твой талисман едва не стоил мне жизни. Стигиец ухмыльнулся.

Теперь фронтальная часть Рыбы-Молота находилась всего лишь в полуметре от фронтальной части Железной Леди, и это расстояние продолжало неумолимо сокращаться. А Рыбе оставалось безвольно следить, как оперативные части противника занимают стратегические высоты и продвигаются в глубь территории, не встречая сколько-нибудь значительного сопротивления. А встречая сплошной коллаборационизм и готовность пресмыкаться перед оккупационными властями за пайку хлеба и пинту молока.

— Разве я говорил, что тебя ждет легкая прогулка? Наоборот, я предупреждал, что дело опасное, и деньги предложил немалые, а я не привык платить зря. Или ты считаешь, что тебе недоплатили?

Нет, она очень даже ничего, фигуристая, и мордашка симпотная, глазки, губки, то-се… а-а… либен клейне Габи!.. – молнией пронеслось в голове Рыбы-Молота, и коллаборационистские низы тотчас завибрировали. А когда Рыба вспомнил о том, что еще никто в жизни не домогался его с такой настойчивостью, вибрация усилилась.

Явная насмешка в его голосе выводила Конана из себя, но возразить он ничего не мог — все было верно.

Очень даже… почти красавица… м-м… нет, самая настоящая красавица! Видели бы Кошкина с Рахилью Исааковной, повесились бы от ревности и зависти… Плюс бизнес, плюс яхта, плюс виноградники и сеть отелей на Адриатике. Кошкиной и Рахили Исааковне мест там ни в жизнь не забронировать… Нет, я сам забронирую для них места! И поселю их в номера-люкс, а Изящную Птицу – в президентский номер. То-то будут локти кусать, что такого парня упустили…

— Нет! Клянусь копытами Нергала! Все было честно.

— Ну так давай талисман! — сказал тот уже совершен но спокойным голосом.

Убойный разряд тока в двести двадцать (если не в триста шестьдесят, а то и в пять тысяч) вольт пронзил Рыбу моментально. Это никак не было связано с Верой Рашидовной, а было связано с задним карманом джинсов, в котором лежал отключенный мобильник.

И хотя Конан был взбешен и ждал лишь повода, чтобы снести скрытую тканью башку мерзавца, ему пришлось подавить гнев — теперь в голосе стигийца не было и тени насмешки. Киммериец нехотя полез рукой за отворот рубахи и, вытащив золотой кругляш, снял его с себя. В конце концов, уговор есть уговор, и свою часть стигиец, кем бы он ни был, выполнил честно.

Мобильник – вот что долбануло Рыбу!

— На, забирай!

Да еще с такой зверской силой, что глаза его едва не выскочили из орбит, а волосы затрещали, заискрились и встали дыбом, распространяя вокруг отвратительный запах паленой шерсти.

Он протянул руку и опустил талисман в костлявую ладонь стигийца. Тот порывисто вскочил и восторженно всмотрелся в свое, неверное в колеблющемся пламени очага, отражение.

– Какой вы темпераментный мужчина! – с придыханием произнесла Вера Рашидовна, приблизившись настолько, что уже можно было разглядеть поры на ее носу и мимические морщины у рта.

— Наконец-то он мой! — В голосе прозвучало злобное торжество, но он тут же замолчал, полностью поглощенный появившимся в зеркале образом.

Но Рыба разглядывать морщины не стал, а сосредоточился на расстегивании пуговиц на джинсах: от проклятых штанов, как источника повышенной опасности, необходимо было избавиться, и как можно скорее, – вдруг снова долбанет?..

Конан осторожно подошел сбоку и заглянул в серебряную поверхность.

Главная запендя заключалась в том, что от удара (а он все-таки был никак не меньше пяти тысяч вольт!) металлические пуговицы расплавились и теперь представляли практически единое целое с тканью. Сообразив, что пуговицам каюк, Рыба принялся сдирать штаны с бедер – и эти его манипуляции вызвали новый прилив чувств у Веры Рашидовны.

Стигиец словно и не замечал этого. Он смотрел не отрываясь, но теперь уже не проявлял радости. Вместо себя, вместо своего лица он увидел голый, ухмыляющийся череп. Он попытался отвести взгляд и не смог, с ужасом чувствуя, как кожа на голове стягивается, ссыхаясь, превращаясь в ветхий пергамент, который тут же лопается, рассыпаясь ядовитой пылью. То же самое происходило и с телом. Мышцы судорожно напряглись, съеживаясь и укорачиваясь, грозя переломать кости.

– Боже, я с ума сойду! – вскричала она. – Я вся горю…

Он готов был закричать от ужаса и боли, но смог лишь судорожно вздохнуть. Пыль мгновенно заполнила пустой череп и ушла вглубь ссохшегося тела мумии, в легкие. Ему непреодолимо захотелось чихнуть, чтобы избавиться от пыли, но откуда-то он знал, что делать этого нельзя. Воздуха не хватало, и когда он почувствовал, что уже не сможет сдержать крика боли и безысходности, тело его взорвалось, исторгнув из своих недр смрадное облако пыли.

– Горел, положим, я сам, – тут же парировал Рыба-Молот.

Как только Конан увидел, что творится с лицом стигийца, он отскочил к двери. Ремесло вора приучило его первым делом заботиться о пути к отступлению, не считая бегство безоговорочным признаком трусости. Часто оно оказывалось единственным способом сохранить жизнь, хотя бы для того, чтобы иметь впоследствии возможность доказать обратное, и его опыт воина не раз подтверждал правоту этого правила.

– Позволь, это сделаю я…

– Что именно?

Он вновь посмотрел на стигийца. Тот замер, словно одеревенев, с протянутой вперед рукой и свешивающимся с нее зеркальцем. В следующий миг отрывистый полурык-полулай, в котором слышалась смесь чудовищного кашля и неудержимого чиха, сотряс его тело. От неожиданности Конан чуть не расхохотался, но тут увидел, как из одежды незнакомца посыпалась на пол необъяснимо отвратительная, тончайшая серая пыль тысячелетия назад истлевшей плоти, источающая густую трупную вонь.

– То, что делаешь ты.