Но Вайолет было не так-то просто сломить.
Мать сидела над ним всю ночь и весь следующий день. Вечером снова пришли мужчины, снова требуя похоронить тело, уже резче и тверже. «Ты сошла с ума, Маев, ты стала безумна, — слышал Конан их грубые, режущие слух по сравнению с тихим голосом матери, речи. — Посмотри на себя, Маев. Посмотри в полированный медный щит или в воды озера: ты стала совсем седой, ты стала совсем безумной. Если тело не опустить в землю до тех пор, пока на ней не появятся первые признаки разложения, дух умершего разгневается. Он оскорбится, он сочтет это надругательством над своим телом и будет мстить. Он будет мстить всем нам, Маев».
Я прошел коротеньким коридорчиком и открыл дверь. Эви сидела за конторкой, пытаясь рассмотреть правым глазом свой левый в круглом зеркальце. И увидела вместо него меня.
— Даже вы когда-то совершили ваше первое путешествие. Пока что я не страдала от морской болезни, капитан.
Невзирая на молчаливый протест матери, они взяли тело мальчика, завернули в грубую ткань и понесли на кладбище, к уже готовой, разверстой в земле яме.
– Олли! Ну зачем ты...
— Всему свое время, — мрачно ответил он.
«Не отдавайте меня им, мама!» — беззвучно молил Конан, но Маев, даже если и слышала что-то в самой глубине души, уже ничего не могла поделать. Обычаи деревни были сильнее любых материнских чувств.
– Здрасте. Я думал, ты обрадуешься.
— Я могу прогло… запросто съесть любую пищу. Если пожелаете, я заплачу за свое пребывание на «Фортуне». Я намного сильнее, чем вы думаете.
Голоса ее Конан больше не слышал. Как только холодную ладонь сына выдернули из ее руки, Маев замолчала и хранила молчание во все время недолгих похорон.
Изо всех сил изображая небрежность Роберта, я бросил крестик на конторку. Эви в него вцепилась с ликующим воплем:
Граф пристально посмотрел на нее: казалось, он пересчитал все ее ресницы и шпильки в волосах, от него не укрылись блестящие носки ее туфель, безупречно ровный и незапачканный подол платья, каждый идеальный стежок на ее дорогом наряде, каждый дюйм гладкой нежной кожи обнаженных ключиц. Краска прилила к лицу Вайолет, словно он провел рукой по ее груди.
Другие голоса кружились над недвижимым, закутанным в холстину телом. Отрывистые, сокрушенные, хмуро-деловые…
– Мой крестик!
Взгляд графа был изучающим и одновременно фривольным. Он убеждал ее в своей правоте и одновременно оценивал как женщину.
Чаще и громче всех жужжал приторный голос вездесущего колдуна. Он причитал, вздыхал, укорял Черока за то, что тот не мог сдержать праведный гнев руки… Он укорял и ругал сам себя за то, что не был достаточно настойчив и не смог убедить мужчин не наказывать мальчика вообще… Конана мутило от бессильной ненависти. Кром! Если б у него хватило сил, хотя бы на одно движение — этим движением был бы плевок в наигранно сокрушающееся лицо…
Конечно, он считал ее не сумасшедшей, а скорее глупой и поверхностной.
Она положила зеркальце и стала прилаживать на шее цепочку. Лицо ее стало торжественным. Она нагнула голову, причитала, как-то странно поводила одной рукой вокруг своих грудей. В нашей местной взвеси англиканства, протестантства и чистого безверия я никогда не видывал ничего подобного. Она глянула на меня и вдруг рассиялась с открытым ртом, подмигивая одним глазом.
И еще один голос — тонкий, отчаянный — плеснулся над ним однажды. Это было, как только тело мальчика опустили в землю.
– Ну, Олли, ты даешь!
— Он не был вором! — кричала Гэлла. — Вы не должны были его наказывать! Он пытался спасти Кевина и всех остальных, а вы… вы убили его!.. Теперь Кевин не вернется к нам!.. Зачем, зачем вы поверили колдуну?!
— Ерунда, — заключил граф. Его голос звучал странно мягко. — Вы не сильная женщина, мисс Редмонд, но, как вы сами заметили, у вас нет в этом необходимости. На вашем месте я бы к этому не стремился, потому что иначе вас ожидала бы тяжелая жизнь. Кроме того, в каждой стране свои традиции, мисс Редмонд, а вы привыкли, чтобы все отвечало лишь вашим ожиданиям. Вы не сумеете приспособиться. К тому же мы не знаем, куда приведет нас путешествие. Возможно, мы окажемся в самом сердце дикой Африки.
– Как это?
«Замолчи, глупая! — хотел крикнуть ей мальчик.
Наверное, граф был прав, но Вайолет ненавидела проигрывать.
Она отпихнула стул, потом снова села, глянула на меня, тиская края конторки. Она меня разглядывала, будто в первый раз в жизни видит.
Он мучительно и безуспешно пытался хотя бы шевельнуть языком.
Она взглянула на маленькую картину на стене:
– Эви... когда же мы с тобой...
— Замолчи, убегай, прячься… Буно уничтожит тебя. Он расправится с тобой так же, как и со мной…»
— Разве это не Африка?
– Ишь шустрый какой, а?
— Бедная девочка, рассудок ее совсем помутился… потерять жениха, а теперь еще эта нелепая смерть… но я попробую ее исцелить… Не отчаивайся, моя девочка… — скрипел сладкий голосок, в то время как Гэлла все кричала, вырываясь из рук рассерженных женщин.
Сомнений быть не могло. Эви Бабакумб, красотка Эви, спелая ягодка, смотрела на меня с одобрением, даже с восторгом!
Его глаза торжествующе блеснули. С упавшим сердцем Вайолет поняла, что только что подтвердила его опасения.
Конан слышал, как ее силой оттаскивали от распахнутой могилы.
Из глубин докторского дома хлынул голос:
— Марокко. Родина моей любовницы Фатимы.
– Мисс Бабакумб!
И наступило самое страшное. На грудь, на живот, на лицо мальчика, прикрытые тканью, полетели комья глины. Они больно ударяли его и царапали, и казалось, что это враги побивают его камнями. Конан напрягся в последнем, разрывающей изнутри жилы усилии, чтобы крикнуть: «Не зарывайте меня! Я живой!» — но не смог издать даже слабого шепота.
Фатима. Его любовница. Вайолет была не настолько искушенной, чтобы спокойно выслушать эти слова. Ее охватило непреодолимое любопытство, чуть смешанное с ревностью.
Она вскочила, откинула гриву, прошла в дверь кабинета. На пороге оглянулась. Хихикнула.
Глина давила на рот и ноздри. Безжалостная, холодная тяжесть земли навалилась на грудную клетку. Конан стал задыхаться. Великая мука удушья охватила его, но даже от этой муки ни один мускул его тела не дрогнул, ни один звук не сорвался с его белых губ.
Она знала: граф это тоже заметил, однако продолжал смотреть на нее своим сводящим с ума, терпеливым взглядом.
* * *
– Он же у тебя всю дорогу был!
— Я знаю о географии больше, чем вы полагаете, — в отчаянии солгала Вайолет.
Конан очнулся от того, что кто-то рядом с ним громко прошипел:
— Так вы ученая?
* * *
— О, непокорный камень! Погоди же, я сумею тебя укротить…
Теперь он развеселился. Граф прекрасно понимал, что она лжет. Пристально глядя на нее, он задумчиво поглаживал пальцами дверную ручку.
Мальчик открыл глаза и тут же зажмурился: тысячи разноцветных искр переливались прямо над его зрачками, и вынести их яркое сияние было совершенно невозможно.
— Я все-таки заставлю тебя работать на меня, мой чистенький, мой благородненький камушек… — раздалось возле него опять.
Внезапно в его глазах мелькнул огонек, заставивший Вайолет насторожиться. Очевидно, ему в голову пришла какая-то идея, потому что он подошел к глобусу и принялся крутить его, потом выдвинул ящик стола и вытащил маленькие оперенные стрелы.
Хотя интонации были другими, чем обычно, голос узнать было нетрудно. Конечно же, это опять Буно. Вездесущий и омерзительный…
Так вот где он держит свои дротики.
— Проклятый колдун… — пробормотал мальчик.
— Поскольку вы уверяете меня, что способны совершить кругосветное путешествие, мисс Редмонд, у меня вам предложение. Закройте глаза и бросьте дротик в карту. Я был почти везде. Если вы сможете назвать мне хотя бы пару фактов о том месте, куда вонзится дротик, будь то море или суша, то я позволю вам снова спать в капитанской каюте; в следующем порту вы выйдете с нами на берег, чтобы встретиться с нашими знакомыми, и я не брошу вас там с десятью фунтами в кармане.
К его удивлению, язык и губы снова его слушались, и негромкие эти слова прозвучали вполне отчетливо.
— Десять фунтов! Но ведь вчера было пять!
— Очнулся, очнулся, мой мальчик! — радостно захихикал Буно. — Открой же свои синие глазки, не бойся!
— По крайней мере, считать вы умеете. Я решил увеличить плату, мисс Редмонд, поскольку нам придется кормить вас… — граф бросил ироничный взгляд на кусок черствого хлеба, — и предоставлять вам каюту еще несколько дней, а также заботиться о вашем комфорте, к тому же мое терпение подошло к концу. Под фактами я подразумеваю нечто свойственное лишь этому месту. «Жители сами строят себе дома» или «солнце встает утром» не годится. Мне нужны детали. И если вы проиграете, то будете спать в «мышиной норе» и я высажу вас в ближайшем порту, как и обещал, без сопровождения. У меня много дел, и мне надоели игры.
Конан снова приоткрыл веки, на этот раз совсем чуть-чуть, и повернул голову, чтобы пляшущие вверху искры не слепили его. Веки, язык, губы и шея теперь его слушались. Но как он ни напрягал мускулы спины, рук и ног, встать или хотя бы приподняться он был не в силах.
Вайолет посмотрела на висящую на стене карту — огромные континенты и острова в безграничном пространстве морей.
— Не дергайся, не дергайся, — заметив его усилия, весело сказал старик. — Пока что ты мне нужен спокойненьким. Неподвижным, как камушек. Этакий большой, теплый камень, смирно лежащий там, куда его положили… совсем скоро ты забегаешь, можешь мне поверить! И даже не на двух, а на целых шести ножках! Ведь, правда, здорово, мой мальчик? Шесть замечательных быстрых ножек, вместо вот этих двух неуклюжих столбов…
Она поняла, что у нее больше нет надежды.
Судя по затхлому воздуху и пылающим факелам вдоль стен, он был в подземелье. Но как отличалось это помещение от сырой и грязной шахты, где долбили землю изможденные мертвецы! Низкий потолок был весь выложен прозрачными, как вода в лесном источнике, кристаллами. В их гранях дробился и умножался до бесконечности свет шести факелов, создавая ощущение сказочного дворца, достойного богатейшего из земных королей. Было почти так же светло, как на вершине горы в ясный полдень. Стены были выложены отполированным темным камнем с вкраплениями переливающихся сине-зеленых кристаллов. Из того же камня был и пол, и огромный стол, на котором лежал на спине Конан. За тем же столом на расстоянии одного локтя от головы мальчика сидел Буно, низко склонившись, как индюк над горстью зерна, над россыпью мерцающих разноцветных камней. Внимательно разглядывая и, старик как будто что-то искал, передвигая камни узловатыми пальцами. Вот он ухватил один из них и торжествующе поднял над столом, прицокивая языком от восхищения. Прекрасный изумруд, прозрачный и чистый, мерцал в стариковских пальцах короткой и радостной зеленью. Он был того же оттенка, как самая первая майская листва на деревьях.
— Ты-то мне и нужен, мой чистенький камушек. Отправляйся-ка на свое место, рядом с влюбленными рубинами, и жди, пока я буду подбирать тебе пару…
Но зеленый камень внезапно раскололся прямо в его пальцах, просыпавшись на стол мелкими острыми осколками.
Глава 8
— О, гордец! — огорчился старик. — Уже третий камень убивает себя у меня в руках, — сказал он со вздохом, посмотрев на мальчика. — Изумруд — очень трудный камень.
Может быть, самый трудный. Он очень сильный и очень влиятельный, он талисман Орла, без которого мне никак не сделать настоящее звездное ожерелья из влюбленных камней.
Вайолет была далеко не глупа. Она могла превзойти в сообразительности многих своих знакомых, мужчин и женщин. Просто в свете подобная необходимость появлялась крайне редко. Она предпочитала копить знания, вместо того чтобы делиться ими со всеми при появлении малейшего повода, как ее брат Майлз. Ей казалось, что жизнь становится интереснее, если узнавание нового будет происходить спонтанно.
Нет больших гордецов и чистюль, чем изумруд! Он, видишь ли, не желает служить темным и грязным помыслам. Он кончает с собой в руках человека, который кажется ему колдуном, лжецом или убийцей… гордый, гордый камушек! Но я перехитрю его. Когда я делал ожерелье для Шедда, погибло пятеро прекрасных камней, но все-таки я справился с ними. Справлюсь и сейчас…
Вайолет до сих пор помнит, как ее гувернантка закатила глаза, когда она отказалась учить уроки именно на этом основании.
Буно поднялся из-за стола и похлопал Конана по застылому плечу.
— Побудь еще недолго, мой мальчик. Я скоро вернусь. Я только подберу в своей кладовой несколько стражников. Знаешь, какие камни сторожат лучше всего? Алмазы! Ох, и крепкие это ребята! Они помогут мне справиться с неженками и гордецами. Семь-восемь алмазов — и дело пойдет на лад…
Она пристально смотрела на карту, пока та не начала расплываться у нее перед глазами, и прекрасно понимала, что затеял Флинт: он был хозяином и капитаном корабля, и вся карта была ему знакома. Он с самого начала догадался, хотя Вайолет и не собиралась в этом признаваться, что знает лишь про изолированный блистающий мирок высшего света в Пенниройял-Грин.
Старик толкнул обшитую медью толстую дверь и вышел. Конан остался один. Он опять попробовал приподняться, но, как и в первый раз, ничего у него не вышло. Тогда он решил крикнуть — крикнуть как можно громче: может быть, Шедд услышит его и догадается, что он тоже отныне пленник проклятого колдуна.
Средиземное море, Тунис, Шотландия, Марокко, где жила его любовница… Странно, но Вайолет вдруг захотелось запустить дротиком в эту точку на карте просто из прихоти.
— Я зде-е-есть! Я — Ко-о-о-нан! — закричал он, напрягая ребра и легкие.
Получилось, правда, довольно слабо. Вряд ли этот крик, больше похожий на писк умирающего, сможет выплеснуться за пределы толстых земляных стен, обитых камнем и медью.
Внезапно посреди множества чужих слов она увидела одно.
Дверь приоткрылась. Но то был не Шедд и даже не Буно, возвратившийся раньше времени. В мерцающую тысячью бликов комнату, испуганно пригнувшись и ошарашено оглядываясь, проскользнула тоненькая фигурка.
«Лакао».
— Гэлла! — изумленно воскликнул Конан. — Откуда ты здесь?!
Вайолет замерла. Это проклятое слово было впечатано в ее память. Ее брат Майлз, ученый, совершенно случайно приобрел бешеную известность в свете после возвращения из экспедиции на Лакао, где с деревьев на путника слетали бабочки размером с шелковый веер и падали змеи толщиной с бицепсы графа, а любвеобильные женщины, на которых были только набедренные повязки, восторженно встречали мужчин.
Появление девушки так потрясло его, что он смог, на одном порыве, оторвать от стола голову и взмахнуть руками. Гэлла кинулась к нему, счастливая и безмерно испуганная одновременно. Она прерывисто дышала и моргала так часто, что глаза ее казались подернутыми дымкой.
Так… Похороненная было надежда вновь зашевелилась.
— О Конан! Попробуй встать, умоляю тебя!.. Я не могу унести тебя на своих плечах, но я будут поддерживать тебя и помогать идти. Только встань! Скорее!..
Вайолет пристально смотрела на карту, пока названия на пергаменте не стали расплываться. У нее есть факты. Остается только попасть в цель.
— Ты думаешь, я не пробую это сделать с тех самых пор, как пришел в себя? — спросил мальчик, еще раз взмахивая руками и шевеля шеей. — Действие яда, которым опоил меня старик, стало слабее. Я могу разговаривать, могу шевелиться. Но встать пока не могу! Спина и ноги не слушаются меня…
Мужчинам из семейства Редмонд это с легкостью давалось от рождения. Джонатан выиграл соревнование по метанию дротиков в «Свинье и чертополохе» и гордился своим трофеем, словно принес домой оленя стремя рогами. Майлз мог разнести маленькое яблочко из мушкета с расстояния в пятьдесят шагов. Лайон прекрасно стрелял и фехтовал, год за годом выигрывая состязания. Отец Вайолет стал победителем стрелковых соревнований Суссекса. Видимо, тогда Эверси проиграли.
— Их надо просто растереть! Они застыли, закоченели! — Девушка принялась быстрыми крепкими пальцами растирать Конану мышцы плеч, груди и спины. Приятное тепло заструилось и защипало под кожей. — Ты встанешь сейчас, ты сможешь!..
Не стоило давать Айзайе Редмонду и Джейкобу Эверси ружья, когда они стояли в двадцати футах друг от друга.
— Но ты-то, ты откуда взялась здесь? — опять спросил он, с усилием ворочаясь с боку на бок, чтобы подставить ее рукам каждую мышцу. — Буно ушел ненадолго. Если он заметит тебя здесь, он тебя уничтожит. Хуже, чем уничтожит, — поправился мальчик, вспомнив о той участи, о которой намекал ему старик, говоря о «шести ножках».
Вайолет смотрела на карту, а граф тем временем продолжал:
— Похоже, попутный ветер продержится весь день. Полагаю, завтра утром мы будем уже в порту.
— Я спряталась на кладбище, когда все ушли, — негромко и торопливо стала рассказывать девушка, в то время как ее руки, горячие и маленькие, продолжали растирать оживающие мышцы Конана. — Я догадалась, что задумал Буно. Я ждала его. О, как же мне было страшно!.. Я спряталась за камнями и чуть не умерла от ужаса, совсем одна… Он пришел, как только стемнело, с ним был еще кто-то, огромный, как зубр. Кто это был, я не поняла: было темно, и он все время молчал… Буно приказывал ему, как своему рабу, а тот слушался. Когда он стал разрывать твою могилу, мне стало еще страшнее… Я все время ждала, что разгневанные духи мертвых выскочат и набросятся на них, и на меня заодно… К счастью, духи не выскочили… Огромный раб достал тебя из могилы и взвалил себе на плечи. И они пошли. Буно все время бубнил о чем-то. Что ему очень повезло и теперь у него есть мальчишка… Что ему пригодится твоя отвага и ловкость… Что какой-то жук не боится ожогов подземного огня… Он бубнил и хихикал, и прищелкивал языком, и оттого, наверное, они не слышали моих шагов за своими спинами… Потом они залезли в какую-то щель в скале. И я за ними. Сначала было очень темно, я все время спотыкалась, а один раз даже упала… Хвала Крому, они не слышали, потому что раб, несший тебя, тоже часто спотыкался, хрустел камнями и шаркал ногами, как глубокий старик… Потом появились факелы, стало светлее… Если бы они оглянулись и увидели меня, я умерла бы от страха! Буно не пришлось бы даже убивать меня специально… Но они не оглядывались, хвала великому Крому!.. Они дошли до двери в эту комнату и вошли в нее. Я осталась снаружи, погасила факел над дверью и затаилась в тени… потом раб вышел, уже без тебя. Меня он не разглядел, но я увидела его лицо. О Конан, мне показалось, что это был Браг! Тело его было все в заживших шрамах и блестело, как живое… мне очень хотелось его окликнуть, но я не решилась, потому что помнила, как он слушался Буно, каждого его слова… Браг ушел, а я осталась под дверью. Если б не ужас, я бы заснула… Я прислушивалась, но из-за двери не доносилось ничего. Не было вообще никаких звуков, только глухие удары доносились издалека… потом Буно вышел. Мне показалось, что ты зовешь на помощь, хотя слов было не разобрать… Я вошла… Ты не можешь еще подняться, Конан?..
Он долго возился с часами: открыл крышку, проверил время, засунул часы обратно в карман, с тоской посмотрел на дверь, потом на Вайолет. «У меня есть более важные дела, чем беседовать с вами, мисс Редмонд», — говорили его насмешливо расширенные глаза.
Усилия ее маленьких рук не прошли даром. Руки и ноги мальчика оттаивали и оживали. Напрягшись, он выбросил вперед ладонь, ухватился за плечо девушки и сел. Затем согнул колено.
Вайолет перевела взгляд в южную часть карты, где, по ее представлениям, должна была находиться Англия, и подумала о долгом, полном опасностей путешествии домой, если ей придется совершить его в одиночестве. Ее переполняла ярость от того, что граф оказался прав. Она будет раздавлена и унижена, если, конечно, вернется живой. Майлз объехал весь свет и стал знаменитым, а она из-за своей выходки станет изгоем, потому что путь домой займет явно больше двух недель.
— О, ты совсем выздоровел, Конан! — обрадовалась Гэлла.
Тут она подумала о Лайоне. Скорее всего, он в плавании, а этот опасный человек его преследует.
Но тут, заслышав скрежет открываемой двери, мальчик мгновенно оттолкнул ее под прикрытие выступающей длинной плиты стола. Гэлла сжалась в комочек и зажмурилась. Конан хотел было принять прежнее положение, но успел только упасть навзничь, больно ударившись затылком о холодный полированный камень.
Пусть эта попытка кажется безумной, но ей надо постараться. Вайолет протянула руку за дротиком, приподняла брови, разыгрывая беспечность.
Вошедший старик окинул быстрым взглядом его тело с раскинутыми руками и полусогнутой ногой, но не рассердился, а понимающе покивал головой.
Граф пожал могучим плечом и передал ей дротик. Острый металлический наконечник, казалось, заговорщически подмигнул Вайолет, когда на него упал свет. Другой конец украшало нечто похожее на пушистые фазаньи перья.
— Скучно лежать без движения?.. Потерпи, мой мальчик. Скоро ты задвигаешься, забегаешь, заползаешь… Уже завтра наступит для тебя новая и такая увлекательная жизнь, мой славный, мой дерзкий… Если бы ты знал, как нужна мне твоя отвага, твоя дерзость, волчий твой блеск в синих глазенках!..
Вайолет понятия не имела, как метать дротики. Она повертела его между пальцами, словно он мог поведать ей свой секрет. Она метко стреляла из лука, но для поражения больших мишеней глаза не закрывали, если вы, конечно, не собирались попасть в павлина или в проходящего мимо человека.
— И для чего же тебе все это? — поинтересовался Конан, стараясь потихоньку принять прежнее положение.
Граф подбородком указал на карту:
— Приступайте и помните: вы должны закрыть глаза.
Он решил поддерживать разговор со словоохотливым стариком. Во-первых, Буно мог при этом выболтать нечто важное, что пригодилось бы ему для спасения — себя и всех остальных. А во-вторых, болтая, старик не расслышит шорохи и вздохи, которые неминуемо будет издавать безрассудная девчонка.
У негодяя был такой довольный вид.
— А для того, чтобы добывать мне самые чистые, самые бесстрастные камушки! — охотно ответил Буно. — За ними нужно спускаться в глубины гор, а там бывает жарко, очень жарко. Шедд рассказывал мне, что видел дивное скопление сапфиров, прозрачных и голубых, как сам воздух, но подобраться к ним не мог: кожа его чуть не полопалась от невыносимого жара. Твоя же кожа будет прочной, как щит, а для лица и глаз мы придумаем какую-нибудь защиту… Да ведь ты же уже познакомился со свей будущей кожей и ножками, разве не так?.. Нравится тебе эта прочная и красивая спинка, которую не проткнет ни стрела, ни меч? Скоро она будет твоей!
Вспотевшими пальцами Вайолет обхватила дротик. Молча пообещала всем известным ей богам, включая римских и греческих, которых помнила по своим урокам, впредь вести себя хорошо и на всякий случай попросила прощения у божеств, которых забыла упомянуть.
От мысли, что старик не шутит и действительно собирается превратить его в одно целое с гигантским жуком, голова мальчика закружилась и к горлу подступила тошнота. Он едва не потерял сознание. Но молчать и, тем более, валяться в обмороке было нельзя, поэтому, преодолев Леденящее отвращение, он отозвался слабым, но заинтересованным голосом:
Лакао. Вайолет пристально смотрела на название на карте.
— Интересно, как это у тебя получится?..
Она закрыла глаза, шумно втянула воздух, подняла руку, выдохнула, сделала большой вдох, взмахнула рукой… и со всей силой метнула дротик, словно Лакао был добычей, которую необходимо поразить.
— А так же, как получилось с Шеддом! — воскликнул Буно.
В голосе его слышалась гордость.
Щелк!
— Главное — сделать Звездное ожерелье. Для этого нужно подобрать двенадцать пар горячо любящих друг друга камней и выстроить их в цепь по особым знакам. Такая цепь сможет соединить и удержать вместе самые несоединимые вещи. Скажем, голову человека и туловище гигантского червя. Или жука, или медведки… Если снять с Шедда ожерелье, он тут же умрет, потому что человеческая плоть не может срастись с плотью более низкой твари. Но влюбленные камни творят чудо! Любовь вообще чудо, мой мальчик, даже у людей она кое-что может, а уж среди камней!.. Соединенные в ожерелье пары силой своей любви заставляют кровь человека течь по телу ползучей твари и наоборот.
Наступила звенящая тишина. На какой-то миг Вайолет испугалась, что стрела попала графу прямо в сердце.
— Разве камни могут любить? — спросил Конан, на этот раз уже с неподдельным интересом.
Она медленно подняла веки. Стук сердца отдавался у нее в ушах, кровь пульсировала в жилах.
— И любить, и ненавидеть, и дружить, и враждовать — как и люди! Только нужно большое умение и большая зоркость, чтобы заметить их любовь или ненависть…
Дротик дрожал в самом центре буквы «О».
За разговором Буно продолжал перебирать свои камни, низко склонившись над столом и прищурившись. На этот раз на руках у него было что-то вроде грубо сшитых кожаных перчаток, на кончиках пальцев которых искрились небольшие алмазы.
Как хорошо, что на ней пышная юбка. Колени Вайолет задрожали и начали подгибаться. Она заставила себя встать прямо.
— Смотри, смотри, — сказал старик. — Я вижу, как тебе интересно. Твои синие глазенки сверкают не хуже двух лазуритов! Если тебя по-настоящему увлекут камни, я могу поведать тебе много-много секретов. Наверное, я совсем состарился: так и тянет передать кому-то свои знания. Так и хочется видеть возле себя пытливые и внимательные глаза ученика. Ты не глуп, Конан. Ты многое мог бы перенять у меня. Впрочем, — спохватился старик, — в твоем новом положении тебе будет трудно даже держать камушки, а не то, что работать с ними… Трудно будет держать их в лапках, славных, мохнатеньких шести лапках… Но это ничего. Знание тебе не помешает. Ты будешь разбираться, какие камни чего стоят, и имеет ли смысл ради них забираться в раскаленные расщелины…
Вайолет с восхищением оценивала свой точный бросок, хотя и пыталась казаться погруженной в раздумья и скрыть безумную радость.
Буно выбрал из разноцветной россыпи два продолговатых изумруда и, соединив их вместе, долго разглядывал. Тонкие губы его удовлетворенно подергивались.
— Лакайо?
— Смотри, какие красавцы чистой воды! Мои славные ребятки немало потрудились, добывая их, а затем шлифуя долгими ночами. Как хорошо, что они не нуждаются в сне и отдыхе и могут шлифовать, шлифовать, шлифовать не разгибая спины… но найти и придать им ослепительный блеск — это еще не все. Готовые камни я ссыпаю на пол в своей кладовой — о, какая там многоцветная волшебная груда!.. Много дней я не подхожу к ним и не касаюсь. Ведь нужно время, чтобы они успели познакомиться, кого-то между собой полюбить, а кого-то возненавидеть… Вот эти двое, видишь? — они любят, они полюбили друг друга крепко-крепко, может быть, навсегда. А ты заметил, как я перехитрил эти гордые изумруды? Я не касаюсь их пальцами, но только алмазами, прикрепленными к коже перчаток. Алмазы — мои лучшие помощники, самые стойкие и прочные ребята. Сквозь алмазную плоть зеленые неженки не почувствуют ничего. Они не узнают, грязны мои помысли или чисты, пока пальцы мои не коснуться их. Но они не коснуться! Я перехитрил их. Больше не будут рассыпаться в пыль самые чистые, самые ценные мои камушки… Будут смирненько стоять в ожерелье, поглощенные великой любовью, в ряду таких же безумцев… А знаешь, как находить влюбленные пары? Это не так-то легко, мой мальчик!
Вайолет нарочно исказила слово и в притворном страхе наморщила брови, но тут же провела пальцами по лбу. Она и так пойдет на множество жертв для осуществления своего замысла, и лишние морщины ей ни к чему.
Прежде всего, надо отличить мужские кристаллы от женских. Мужские светятся ярче и жестче, женские же более нежны и прохладны. Затем их надо соединять попарно, и, если встретится влюбленная пара, я сразу это почувствую. Они тянутся друг к другу, неуловимо, незаметно для глаза тянутся. И они теплеют, словно разогреваемые внутренним огнем! А если соединить их вместе — вот так! — потом нужно большое усилие, чтобы разъединить их, разлучить… Разлуки влюбленные камни бояться так же, как и влюбленные люди.
— Лакао, — мрачно поправил граф. — Маленький остров в Южной Америке.
Речи старика заворожили Конана, равно как и яркий блеск камней, с которых он не сводил теперь взгляда. Он увидел, как пару соединившихся изумрудов Буно положил рядом с такой же парой красных камней, а с другой стороны придвинул к ним два золотистых. Четвертая пара была светлой и переливчатой.
— Вижу, — с довольно убедительным раздражением в голосе ответила Вайолет и задумчиво постучала пальцами по подбородку. — Вы там были?
— А что ты делаешь с ненавидящими камнями? — спросил мальчик, щурясь от слишком яркого мерцания граней. — Вставляешь их в наконечники для стрел и копий?
— Да. Я тогда был мальчишкой и совершал мое первое путешествие на «Стойком». Никогда его не забуду. Не уклоняйтесь от ответа, мисс Редмонд.
— О нет! — откликнулся старик. — Хотя твоя мысль неплоха, совсем неплоха! Если бы я был воином или охотником, я бы обязательно прислушался к тебе и в каждый наконечник вставлял по паре смертельно ненавидящих друг друга кристаллов. Но я нашел им другое применение, и оно, поверь мне, не хуже. Если собрать вместе и построить хоровод из камней, не выносящих присутствия друг друга, получится отличная ловушка для того, что невидимо глазом.
В его голосе послышалось нетерпение.
Лучше всего брать для этой цели гранаты. Самые темные, почти черные гранаты, славящиеся силой и длительностью своей злобы. Их ненависть наиболее устойчива и могуча. У меня есть колечко, совсем небольшое, из девяти злобненьких маленьких гранатов, — показал пальцами, какой величины это колечко, и хитро улыбнулся. — Помнишь, ты ринулся искать искры жизни, о которых сдуру выболтал тебе Шедд, у меня в хижине? О, смешной, глупый мальчишка! Искры эти, а вернее, нити, тонкие серебряные нити, невидимые нити — всегда при мне. Я не прячу их в хижине или где-нибудь еще. Маленькое колечко из темных гранатов, каждый из которых ненавидит своего соседа, я прикладывал к губам мертвых воинов, прежде чем впустить в них жизнь. Раскаленная от бессильной ярости камни задерживали своими острыми гранями то, что Шедд назвал искрами, а я повторяю за ним, потому что истинное их название — тайное, и его нельзя произносить вслух. Гранаты вцеплялись в это невидимое, неназываемое своими твердыми зубами и не пускали в ждущие, оживающие и теплеющие тела… и они будут держать крепко, как сторожевые собаки! Они не разожмут зубов, пока не распадется их цепь, либо пока они не умрут.
Но слово «мальчишка» неожиданно поразило Вайолет словно укол дротика. Настолько странным оно казалось применительно к графу. Хотя и нет ничего удивительного: не мог же он появиться на свет уже взрослым и непоколебимым, как скала Гибралтар. И тут Вайолет представила его в отрочестве: долговязый, светло-каштановые волосы, мягкие черты лица, широко распахнутые от вида полуобнаженных женщин, бабочек и змей глаза, выполняет приказы других матросов, а ведь так не хочется подчиняться чужой команде. Как здорово было увидеть все это мальчишкой.
— Разве камни умирают? — спросил Конан.
Почему он оказался в море? Было ли ему страшно? Беспокоился ли он, что не хватит еды? Кто знает.
Голова у него гудела и позванивала от блеска камней, чада факелов и невероятных знаний, которыми щедро наполнял его старик с готовностью истомившегося без учеников учителя. Мальчик с удовольствием отдохнул бы от всего этого, но долго молчать было нельзя. Он лишь позволил себе прикрыть воспаленные глаза веками.
— Мисс Редмонд, вижу, вы предаетесь воспоминаниям, но не могли бы вы поделиться со мной своими знаниями о Лакао или же признаться наконец, что не знаете ничего?
— Камни умирают, еще как! Разве не на твоих глазах покончил с собой, рассыпался в прах прекрасный изумруд? Правда, обычно они живут очень долго, тысячи и даже тысячи тысяч лет. Влюбленные камни растут и увеличиваются в размерах. Те, что висят на шее у Шедда, за полгода выросли почти на четверть пальца, я измерял. Ненавидящие же — уменьшаются, гаснут от бессилия утолить свою ярость. Если их не разъединить, не разорвать цепочки, они тускнеют и умирают через какое-то время. Правда, я надеюсь, что за это время успею раздобыть все недостающие мне камни. Я успею создать Корону Бесстрастия, пока мои злобные гранаты не зачахнут и не отпустят на волю искры жизни моих трудолюбивых рабов.
— Ах да… Возможно… — Вайолет принялась разглядывать потолок — на Лакао есть бабочки.
Буно замолчал. Казалось, он выдохся или просто устал от долгого разговора. Внимательно и сосредоточенно раскладывал он на гладкой поверхности стола окружность из разноцветных каменных пар.
Она прикусила нижнюю губу, словно испугавшись своего предположения.
Конану послышался шорох и легкий вздох под столом. Видимо, Гэлла утомилась от долгого сидения, скорчившись. Буно настороженно поднял глаза. Мальчик зевнул и почесался, всем своим видом показывая, что источник подозрительных звуков — он сам и никто больше.
Потом опустила глаза и глянула на графа из-под ресниц.
— А что это за Корона и зачем она тебе? — спросил он громко и бодро.
Повисло молчание. Казалось, даже воздух в комнате движется, как будто они зрители у боксерского ринга, спешно делающие новые ставки, когда победа одного из спортсменов уже кажется неизбежной.
— А это уже не твоего ума дело, мой мальчик, — сухо ответил старик.
Синие глаза графа сузились.
Переход от возбужденной разговорчивости к угрюмо-сосредоточенному молчанию было слишком резким, и Конан слегка растерялся. Но предпринял, тем не менее, еще одну попытку нарушить опасную тишину:
— Возможно.
— Мне очень любопытно еще вот что: где ты их берешь, этих самых гигантских червей и жуков? Или ты их здесь откармливаешь, как индюков, до таких размером?..
— Голубые бабочки?
— Откармливаю, — буркнул старик.
Вайолет принялась застенчиво покусывать кончик мизинца.
Кажется, что-то не ладилось в его ожерелье, и оттого он хмурился и покусывал тонкие губы. Буно менял камни местами, двигал их и переворачивал, сердито и невнятно бубнил, ругая то неженок-изумрудов, то строптивый аквамарин, то слишком ленивую и вялую бирюзу. Наконец, он удовлетворенно вздохнул, потер пальцы и посмотрел на мальчика
Граф стоял совершенно прямо, а его взгляд стал вызывающим.
— Конечно же, откармливаю. Но не только. Вырастить таких дивных зверей мне опять-таки помогают мои камушки. Есть такой самоцвет — очень вздорный, обидчивый и капризный — опал. Его фантазия не знает пределов. Камушек этот не выносит скуки, и все время что-нибудь придумывает, что-то творит. Несколько подземных тупиков я выложил изнутри крупными опалами, а для компании добавил к ним немного черного, как твои волосы, гагата и рыжего солнечного камня. Гагат и солнечный камень — один своей меланхолией, другой — легкомысленным смехом — словно подстегивают опалы с двух сторон, не дают им дремать и лениться. В моих опаловых тупиках жуки не только растут, они еще и меняются! Предугадать, во что они превратятся, невозможно. Он очень большой выдумщик — опал. Жук, на котором ты так ловко проехался в прошлый раз, был маленьким невзрачным жучком, безмозглым, как все насекомые, когда я выпустил его в переливающуюся всеми цветами клетку. А вырос в какого красавца!. И всего-то за три луны. Еще лучше моя медведка, мой третий любимый зверек. Ты ахнешь, когда ее увидишь. Она свирепа и всегда голодна, не то что жук, спокойный, как старая черепаха. Челюсти ее уже сейчас могут перегрызть толстое полено, а мощные лапы роют землю быстрее, чем шестеро рабов, вместе взятых. Конечно, учитывая твой дерзкий и необузданный нрав, тебя следовало бы соединить с медведкой, а не с жуком. Вот это было бы чудище: мощное, отважное и сообразительное! Но, к сожалению, медведка еще растет. Опалы еще не кончили фантазировать над ней, и мне не хотелось бы раньше времени их прерывать Буно полюбовался на красивую разноцветную окружность, выложенную на столе, затем вытащил откуда-то сбоку гибкую металлическую нить
— Да, — коротко произнес он. — На Лакао есть голубые бабочки. Расскажите что-нибудь еще.
— Медь, — объяснил он мальчику. — Металл богини любви Иштар. Именно медью надо скреплять влюбленных.
— М-м-м! — Вайолет кивнула с удивленным и обрадованным видом.
Какое-то время он работал молча Конан изо всех сил пытался придумать вопрос, который вновь потянул бы старика за язык, но в голову, как назло, ничего подходящего не приходило. К счастью, Алла больше не вздыхала и не шуршала. Может, она там от страха сознание потеряла?..
Его глаза еще больше сузились, и он подозрительно взглянул на неё.
Неожиданно старик резко поднялся с места и хлопнул в ладоши. Звук этот, оттолкнувшись от каменных стен, запрыгал, как звонкий мячик.
— Голубые бабочки размером с шелковый веер? — Вайолет показала размер бабочек руками. — Переливающиеся на солнце оттенки голубого, фиолетового и зеленого, но в основном голубого?
— Готово! — радостно объявил он. — Ну, разве Буно не молодец? Сотворить Звездное ожерелье всего за пол-ночи!
Она с надеждой взглянула на графа. Ее глаза были чистыми, как весеннее небо.
Он крутанулся на месте, а затем высоко подпрыгнул, зазвенев всеми своими амулетами и побрякушками, словно был не стариком, а расшалившимся мальчишкой. От неожиданности Конан расхохотался.
Граф посмотрел на руки Вайолет, потом перевел взгляд на ее полные надежды глаза.
— Смейся, смейся! — разрешил Буно. — Я хорошо поработал и сейчас я счастливый, ласковый и покладистый.
— Да, — помедлив, произнес он.
Он скорчил мальчику рожу и еще раз подпрыгнул. Затем подошел к стене и провел ладонью по полированной поверхности.
Его голос звучал сдавленно. Неужели он сдерживал смех? Или это уязвленная гордость? В глазах графа был странный блеск — радость вперемешку с чем-то еще.
— Спасибо, спасибо, добрые мои друзья. Знаешь ли ты, что это за камень? — спросил он Конана.
— Хотите, я скажу вам их латинское название? — живо предложила Вайолет. — Морфо ге…
Тот отрицательно повел головой.
— В этом нет необходимости, мисс Редмонд. Благодарю вас. Почему бы вам не поделиться со мной еще одним фактом о Лакао? И побыстрее.
Он сложил руки на груди.
— Это лабрадор, — торжественно объявил старик. — Мой любимый камень. Мой самый старый и самый преданный друг. Душа его глубока, как бездонная пропасть, и высока, как звезды. Благодаря ему претворяю я в жизнь свои самые безумные, самые великолепные замыслы! Он опускает меня на дно самых жутких тайн, и он же уносит меня в ночное небо, когда мне этого захочется. Он мудр, как змея, и коварен, как змея же. Он любит меня, несмотря на свое коварство, жестокость и спящие в нем кошмары Он дает мне силу. Могуществом моего взгляда я во многом обязан этим сине-зеленым переливам.
Они смотрели друг на друга также, как сидя за шахматной доской.
Буно подошел ближе к мальчику и вперил в него свои полубезумные глаза.
— Встань! — неожиданно громко и резко приказал он.
Перебирая в уме другие многочисленные факты, Вайолет, естественно, руководствовалась стратегией. Она смотрела на этого могучего, надменного, непоколебимого человека, ощущая привкус знакомого безрассудства, детское желание покорить то, что покорить невозможно. Она хотела сорвать с него маску отчужденности и высокомерия, чтобы граф наконец увидел ее.
— Зачем? — удивился Конан.
— Что ж, — начала она с выражением нежной невинности на лице, но ее голос звучал тихо и приглушенно, отчего лицо графа тут же приняло настороженное и заинтересованное выражение, — я слышала, женщины на острове ходят обнаженными выше пояса. Они не закрывают грудь.
— Встань! Повелеваю тебе — встань!
Вайолет почти заметила, как граф затаил дыхание, заметила его удивление, словно теперь пришла его очередь метать дротик; увидела мгновенную вспышку в зрачках, словно зажглась звезда.
Конан почувствовал, что его так и тянет подняться. Он едва не вскочил послушно, как раб или малый ребенок. Отчего-то ему вспомнилось, как мать его, гневно сверкнув глазами, отшвырнула плеть после второго удара. Напрягшись изо всех сил, мальчик остался на месте.
И тут он расслабился. Это было очевидно. В его взгляде появилось какое-то опасно-задумчивое выражение. Вайолет вспомнила такой же его взгляд во время бала. Она была уверена: он представлял ее в своей постели за определенным занятием. Вайолет не знала, зачем стремится вызывать в графе подобные мысли. Все это было так не похоже на наивное обожание молодых людей, которым она упивалась в Лондоне. Это было нечто более сложное и опасное, какой-то проснувшийся, но тут же задавленный животный инстинкт, тем не менее, продолжавший бушевать в крови.
— Но я не могу, — сказал он, как мог жалобнее. — Меня слушаются только шея и пальцы
Граф действительно был дикарем. Он не любил, когда его дразнили.
Буно взглянул на него с подозрением, затем покивал головой.
И все же он не смог не отозваться на слова и голос Вайолет. Он был мужчина, а она женщина, и упоминание об обнаженной груди вызвало в его воображении образ самой Вайолет, разгуливающей в одной набедренной повязке. «Я могу воспользоваться вами когда пожелаю».
— Да-да. Яд мой действует очень хорошо. Если б не он, ты сейчас вскочил бы, как верная собачонка на зов хозяина.
Граф шагнул к ней и остановился. Вайолет снова ощутила его запах. Внезапно она вспомнила, как он брился, намыливая щеки душистой пеной.
Мальчик благоразумно промолчал. Повернув голову, он уткнулся лицом в камень стола, так как глаза его совсем устали от сверкающих наверху бликов. Заметив это, старик горделиво усмехнулся.
И когда они смотрели друг другу в глаза, все снова изменилось. Воздух в комнате сгустился словно опиумный дым, каждый вдох стал мучением и наслаждением, ее дыхание участилось от предвкушения событий, которые могли бы оказаться роковыми или изменили ее жизнь. И вновь она словно погрузилась в глубокую воду, не в силах спастись, и оставалось бороться за выживание, хитростью добиваться своего.
— Да, хорошо светят мои камушки! Не хуже солнца Но при этом они гораздо менее капризны и горды, чем это избалованное светило. Помимо того, что светят, они еще просветляют мой ум, позволяют увидеть будущее и отводят занесенную надо мной руку Рока.
Новое ощущение пришлось Вайолет по душе больше, чем следовало бы. И в то же время ее охватил страх.
Буно самодовольно задрал голову и посмотрел вверх, но тут же нахмурился, словно прочел в искрящихся переливах что-то не слишком приятное. То ли предупреждение, то ли грозный намек. Он встряхнул головой и провел по глазам ладонью.
— Верно, — спокойным, ровным голосом ответил граф. — Женщины на Лакао не носят ничего, кроме набедренных повязок, мисс Редмонд.
— Устал я. Ослепили проклятые камни, и чудится теперь непонятно что Надо пойти отдохнуть, а потом уже докончить начатое. Но посмотри же, мой мальчик, как оно хорошо!
Он улыбнулся слабой, понимающей улыбкой, и Вайолет показалось, что эта улыбка коснулась ее, будто граф легко провел пальцем по ее спине, и от этого по коже пробежали мурашки. И еще показалось, словно одна из тех голубых бабочек, что сейчас порхали в ее животе, легко прикоснулась к ее напряженным соскам.
Он взял со стола ожерелье и бросил на грудь мальчика Камни ощутимо ударили его по ребрам, и Конан вздрогнул.
Он понял ее.
Граф видел ее насквозь.
— Смотри, смотри, — повторил Буно. — Любуйся, если у тебя есть глаза!
Проклятие!
Все это сводило Вайолет с ума. Ну почему, почему она искала его восхищения? Возможно, потому что прежде ей никогда не приходилось его завоевывать. Она никогда не мечтала о нем, поскольку с самого дня рождения оно окружало ее со всех сторон, и только презрительный взгляд брата или испепеляющий взгляд холодных ярко-зеленых глаз отца помешали ей превратиться в совершенно несносную особу. Вайолет подозревала, что, кроме фантазий, которые у любого мужчины вызывало упоминание о полуобнаженных женщинах, граф восхищался ее стратегий, хотя и не желал в этом признаться. Именно стратегию оценивал он выше всего, а не темные ресницы, женственные изгибы тела и другую подобную чепуху, о которой без умолку говорили ей молодые люди, страстно сжимая ее пальцы во время вальса. Все это граф Эрдмей мог легко найти на всех континентах, и Вайолет была тому свидетельницей.
Мальчик дотронулся до прохладных камней, заигравших под его пальцами. Буно склонился над ним, показывая то на одну, то на другую самоцветную пару. Усталым и ласковым голосом он объяснял:
Она тяжело вздохнула от расстройства, хотя и выиграла.
Граф подарил ей одну из своих обворожительных улыбок. Странно, но теперь он казался восхищенным.
— Вот твой камень, Конан, камень неистового и отважного Волка — рубин. Поэтому ты будешь носить ожерелье так, чтобы он всегда находился в ямке у основания горла. Тогда твое мужество и твоя ярость в бою никогда не иссякнут. А оно очень и очень может мне пригодиться, твое мужество. Рубин — это даже не камень, это застывшая кровь древних драконов, пролитая ими на заре времен в жестоких схватках друг с другом. Если на пирушке тебя обнесут вином, погляди на рубин — и ты захмелеешь от одного его вида, и станешь веселее прочих.
— Отлично, я попался на вашу удочку, мисс Редмонд, — произнес он, ни словом не упомянув обнаженных женщин.
Рядом с ним изумруды, к которым мне нельзя прикасаться. Обычно они не ладят с рубинами, им не по нутру жестокость и гнев красных камней, но сейчас они ничего не замечают вокруг — ведь они влюблены. На всем белом свете их только двое. А вот топазы — словно сгустки солнечного света, случайно прорвавшиеся под землю и навечно затвердевшие в ней В агаты можно всматриваться бесконечно, пока не устанут глаза, находя в их рисунках то неземные леса, то пенящиеся волны, то тонкие и волнистые женские волосы. А если тебе случится упасть со скалы, имея на шее или груди бирюзу — веселую и ленивую простушку-бирюзу, — камень разобьется на мелкие осколки, ты же останешься невредимым
Казалось, он необычайно развеселился — правда, его могли взбодрить мысли об этих самых дамах.
— Откуда вам столько известно об этом Богом забытом южноамериканском островке?
Старик склонялся все ниже, его бормотание становилось все неразборчивей. От его душного дыхания у мальчика засвербело в носу, и он громко чихнул. Словно очнувшись, Буно выпрямился.
— Мой брат, Майлз Редмонд…
— А ну-ка, привстань, — велел он Конану. — Я одену его на тебя.
— …исследователь? Мистер Майлз Редмонд?
Конан потянулся вперед, но, вовремя сообразив, слабо застонал:
Граф с удивленным видом откинул голову и громко рассмеялся.
Красивый смех, такой теплый, что мог бы пробудить к жизни семена в иссушенной земле.
— Нет! Все еще не могу.
— Ну конечно же! Прекрасный ход! — Он покачал головой. — Озорница.
Последнее слово прозвучало почти нежно.
— Крепкий, крепкий моя яд — пробормотал старик.
Граф подошел к книжной полке, достал книгу в красном кожаном переплёте с золотыми буквами и, улыбаясь, подал ее Вайолет.
«Мое путешествие на Лакао», том I, Майлз Редмонд.
Вайолет не могла скрыть изумления. Труд Майлза обошел весь мир и даже попал в руки графа-дикаря!
С нежностью улыбаясь, Вайолет обвела пальцем имя автора. Внезапно ее охватила острая тоска по нему. Она пожалела о своем отъезде: что будет с ее семьей, если они узнают, что она не в Нортумберленде?
Вайолет быстро отогнала неприятные мысли.
— Мне следовало бы догадаться, что вы родственники, — мягко заметил граф. Он пристально посмотрел на Вайолет. — Он ведь, кажется, чуть не расстался там с жизнью?
Он приподнял затылок мальчика и надел ему на шею ожерелье, плотно закрепив медной нитью. — Это хорошо. Это и для тебя хорошо, мой мальчик. Значит, ты не почувствуешь боли. Будет немного страшно. Немного неприятно, но — не более того. Носи же эти дивные камушки, носи, не снимая. В них теперь твоя жизнь.
Она вздрогнула и вскинула голову, наткнувшись на пристальный, испытующий взгляд графа.
Старик подошел к двери, тяжело загребая ногами, и, прежде чем открыть ее, обернулся.
Никогда она не слышала подобных слов: «Он ведь, кажется, чуть не расстался там с жизнью?»
Ей это не понравилось.
— Я отлучусь ненадолго: пришла пора поискать твоего приятеля. Твои будущие ножки — шесть проворных золотистых ножек. Твою будущую спинку с отличным, вросшим в нее доспехом. Пожалуй, отдыхать я буду потом, когда все будет кончено. Не скучай без меня, мой мальчик.
Вайолет настороженно смотрела на графа и медлила с ответом, словно надеясь, что молчание что-то изменит.
* * *
— Да. Сначала он чуть не умер от лихорадки, а потом его чуть не съели каннибалы.
Лишь только старик вышел, Конан мгновенно соскочил со стола. Руки и ноги слушались его, хотя, конечно, и не так быстро и ловко, как прежде. Пожалуй, бежать или драться он еще не мог, но вот идти быстрым шагом — вполне.
Майлз любил об этом вспоминать, рассказывал о своих злоключениях во время лекций, и хотя именно это способствовало его громкой славе, он мог и вовсе не вернуться домой. Его возвращение Вайолет приняла как должное, поскольку, после того как Майлз чуть не потерял голову от любви, но в конце концов счастливо женился, он снова стал непоколебимым, как Дуврские скалы.
Мальчик осторожно приоткрыл дверь, чтобы увидеть, в какую сторону удаляется спина Буно. Затем он вытащил Гэллу из ее ненадежного убежища и подтолкнул к двери. Бедная девушка с трудом распрямилась — так онемели ее мышцы от долгого сидения, скрючившись.
— Возможно, поэтому вы помните так много о Лакао, хотя Майлз путешествовал по всему миру?
— Скорее! Сейчас он явится обратно вместе с жуком!
И снова граф ошарашил Вайолет своей проницательностью.
Он тянул за собой девушку, громким шепотом кляня ее за глупость и неповоротливость, пока они не свернули в один из неосвещенных тупиков. Здесь он позволил ей и себе остановиться и перевести дух.
Она с шумом выдохнула. Внезапно ее охватил гнев. Она прикусила губу, чтобы успокоиться.
— Я так боялся, что ты чихнешь или заворочаешься, — прошептал мальчик. — Проклятый старик — моя бедная голова чуть не лопнула от его разговоров…
— Возможно.