Шторки раздвинулись, и, опираясь на протянутую руку Турлей-хана из паланкина вышел… юноша лет шестнадцати, одетый во что-то, напоминавшее женский наряд, но, правда, без кисеи, закрывающей лицо. Конан не смог сдержаться.

— Да уж, мозгов у пятитысячника туранского войска явно еще поменьше, чем у его кобылы… — презрительно фыркнув, громко произнес Конан.

Довольная улыбка сползла с лица Турлей-хана подобно чернилам, смываемым водой с листа пергамента.

— Что-что? — гнусавым носовым голосом переспросил он, картинно кладя ладонь на рукоять сабли.

Конан издевательски ухмыльнулся, сложил руки на груди и участливо осведомился:

— Ты вытащишь саблю сам или нужна моя помощь? Вельможа сумел взять себя в руки. Ещё не хватало прилюдно вступать в ссору с чужеземцем, выглядевшим подобно дикарю, а, скорее всего, и являвшимся худшим из таковых. Однако так просто проглатывать оскорбление Турлей-хан не собирался. Дабы не запятнать свое достоинство разговором с человеком, не принадлежащим к его сословию — высшему сословию! — пятитысячник с брезгливым выражением лица окинул гордым взглядом киммерийца, а затем повернулся к телохранителям и прогнусавил:

— Уберите отсюда… это… этого… — Он еще раз оглядел Конана так, как обычно смотрят на дохлых собак, над которыми вьется туча мух.— Он слишком много говорит!

Северянин не изменил своей ленивой позы, с усмешкой, светившейся в синих глазах, наблюдая, как четверо здоровенных и вооруженных до зубов охранников Турлей-хана двинулись к нему. Оружие, однако, они не обнажали. Ну что ж, значит, останутся живы…

Туранцы видели, что стоявший перед ними человек вполне способен противостоять не то что четверым, но и полному десятку. Выглядел варвар грозно, пускай даже руки его покоились на груди, а оружие оставалось в ножнах. Поэтому один из телохранителей, подойдя к Конану почти вплотную, тихо сказал:

— Шел бы ты своей дорогой, а? К чему…

Тут сзади раздался повелительный окрик:

— Я же сказал — гоните его отсюда, болваны!

Турлей-хан, в отличие от своих охранников, был настроен куда более воинственно, но сам подойти к обидчику опасался и стоял по-прежнему возле паланкина. Услышав приказ господина, один из четверых (надо думать, самый несдержанный или самый глупый) попытался толкнуть Конана тупым оконечьем копья…

Некоторые горожане, ставшие свидетелями произошедшего у ворот дворца пятитысячника, рассказывали об увиденном по-своему, расходясь в деталях, но все до одного утверждали следующее: в момент, когда древко копья коснулось груди иноземца, с неосторожным телохранителем случилось нечто странное — он, будто обретя крылья, взвился в воздух, и, пролетев несколько шагов, рухнул всей тяжестью на шелковый паланкин, сломав тонкий ореховый каркас и запутавшись в складках синей ткани. Падая, он бессознательно ухватился за Турлей-хана, как за единственную опору, и увлек вельможу за собой в синий водоворот.

Пока стражник находился в воздухе, произошло еще несколько событий — двое из подошедших к киммерийцу, не успев даже выхватить сабли, издав громкий, отчаянный вопль, внезапно согнулись в три погибели и медленно побрели прочь. Конан в этот момент уже сжимал в руке копье, отобранное у телохранителя и послужившее причиной столь внезапного отступления тех двоих — им досталось древком по месту, донельзя обидному и весьма болезненному. Спустя мгновение четвертый охранник, подобно мешку с песком, покатился по уличным булыжникам…

— Ну, я пойду, что ли? — бросил Конан в сторону, где пятитысячник со стражником барахтались, тщетно пытаясь выпутаться из шелка, а женоподобный юнец аккуратными движениями тонких холеных пальцев пытался распутать ком смятой и разорванной ткани укрывшей господина.

— Держите его! — взвизгнул Турлей-хан, вырвавшись, наконец, из плена.— Я хочу, чтобы его голова украсила собой шест перед дворцом эмира!

— А я этого вовсе не хочу,— буркнул киммериец, оглядывая еще с десяток телохранителей и чернокожих рабов, которые начали быстро окружать его полукольцом.

Острый язык снова подвел киммерийца, и теперь он проклинал себя за несдержанность. Он-то надеялся пробраться в дом пятитысячника без особого шума, а потом столь же быстро скрыться вместе с дочерью Джагула. А теперь в городе только и будет разговоров про то, как высокий темноволосый варвар напал на людей самого Турлей-хана! Ну, а сейчас, зная, что последний вполне может привести в исполнение свою угрозу, киммерийцу необходимо было немедля скрыться. Это оказалось делом нетрудным.

Как ни искусны были телохранители пятитысячника, однако же поспеть за молниеносными движениями северянина они не смогли. Двоих варвар свалил мгновенными ударами в челюсть, еще трое отлетели от него, будто тряпичные куклы — не обнажая меч, Конан продолжал работать отнятым копьем — и путь к лошадям был свободен.

«Давненько я не занимался конокрадством! — подумал Конан, вскакивая в седло первой попавшейся лошади.— А насколько я помню, в Туране за такое преступление положено исключительно тяжелое наказание. Еще пара дней в Султанапуре, и я заработаю не меньше дюжины смертных приговоров…»

О том, что туранские власти уже много лет разыскивали негодяя по имени Конан, промышлявшего разбоем и воровством в Замбуле, варвар как-то и не вспомнил…

— Стой, мерзавец! — рявкнул вдруг Турлей-хан и, проявив неожиданную прыть, кинулся к лошади, захваченной киммерийцем. Со всех сторон к кобылке бежали телохранители пятитысячника и даже стража, выскочившая из ворот.— Остановись, тебе приказывает вельможа самого государя Илдиза!

Конану было абсолютно наплевать как на государя, так и на монаршего любимца, поэтому он с силой пнул вцепившегося в стремя Турлей-хана в лицо, и, ударив пятками коня, рванулся по уже знакомому пути к выходу из Верхнего города в кварталы, прилегавшие к пустыне. На удивленные лица стражников возле ворот киммериец внимания не обратил. Погони, к своему изумлению, варвар тоже не заметил.

… Конан появился в Султанапуре утром этого дня и остановился на постоялом дворе «Пустая Тыква», заслужившем столь необычное название тем, что постояльцев привлекали не вывески, но три огромных, выдолбленных тыквы, на которых были вырезаны жуткие рожи. По ночам в них вставлялись цветные фонарики, отчего зрелище становилось еще более устрашающим.

Впрочем, киммерийца привлекли не нелепые ухищрения хозяина, а то, что постоялый двор находился невдалеке от городских ворог, в относительно спокойном квартале, куда эмирские стражники заглядывали не слишком часто. И вдобавок, цена, запрошенная хозяином, Конана вполне устраивала, а вина в общем зале подавали хорошие, что было несколько странным для такой дыры… Устроив подаренного шейхом аль-Баргэми коня и проследив за тем, хорошо ли его накормили, напоили и почистили, Конан, не откладывая, отправился на базар…

И вот сейчас, нимало не смущаясь, он въехал во двор и сразу же наткнулся на владельца гостиницы, который только что проводил какого-то важного и богатого гостя. Хозяин уже хотел было отвернуться и пойти обратно в дом, но после короткого взгляда на новую лошадь киммерийца у него отвисла челюсть.

— Почтеннейший! — пролепетал он, когда Конан спрыгнул на землю. — Меня обманывают глаза? Откуда у тебя эта великолепная кобыла?..

— Подарили,— буркнул Конан. Он еще по дороге успел разглядеть, что украденная лошадь принадлежала самому Турлей-хану. Впрочем, киммерийца больше заботило то, что он теперь выглядел полным посмешищем, восседая на разукрашенном до безобразия животном, которое вдобавок было отнюдь не боевым конем, а раскормленной и быстро устающей тварью — подобных лошадей держали исключительно для парадных выездов.

— П-подарили? — заикнулся хозяин,— ты знаком с самим Турлей-ханом?

— Это не я с ним знаком, а он со мной,— хохотнул Конан. — Послушай, я хочу продать эту кобылу. И побыстрее. Возьмешь? Я дорого не попрошу.

— Так ты украл ее? — ахнул владелец постоялого двора и схватился за голову.— Украл и привел в мой честный дом?

— Я тебе, кажется, понятно говорю — подарили! — отрезал Конан.— И я хочу ее продать! Зачем она мне нужна… такая? Остальное тебя не касается.

— Но ее же узнает любой! Эта сбруя, эта попона…

— Вот как? — Конан почесал в затылке.— Дело поправимое…

Киммериец быстро расседлал лошадь, освободил ее от украшений, предварительно аккуратно срезав драгоценные камни и золотые подвески. Осмотрев сбрую и убедившись, что она теперь ничем не отличается от сбруи его собственной лошади, разве что порезана в нескольких местах и кое-где разорвана, Конан свернул ее в клубок и подал хозяину со словами:

— На, кинь в очаг. Ну, похожа теперь эта раскормленная кляча на великолепного скакуна Турлей-хана?

Хозяин, покачав головой, молча взял то, что когда-то было сбруей, и пошел в дом. Оглянувшись у дверей и увидев, чем занят варвар, он снова тяжко вздохнул и скрылся в гостинице. Конан, подведя лошадь к луже, черпал грязь обеими руками и щедро окроплял ею белоснежную шкуру несчастного животного, которое только испуганно всхрапывало и косило глаз на своего мучителя. Когда шерсть приобрела серо-коричневый цвет в темных подтеках, Конан удовлетворенно кивнул:

— Вот так-то лучше. Эй, кто-нибудь! Позовите сюда конюха и хозяина этой… как ее… «Тыквы»!

Первым подошел конюх и, подозрительно оглядев лошадь, задумчиво произнес:

— Странная масть… Никогда такой не видел.

— Теперь будешь знать. Вот такие красавицы стоят в конюшнях самого Турлей-хана! Принеси все необходимое, чтобы можно было отвести ее на рынок.

— О, Эрлик! Что ты учинил над этим благородным животным? Кому я ее теперь продам? — воскликнул хозяин, едва появившись в дверях.

— И вовсе это не Эрлик учинил, а я. Ведь тебе же не понравилось, что она очень напоминает лошадь пятитысячника, вот и пришлось ее немного… хм, перекрасить. Теперь можешь вести лошадь на рынок, а деньги оставь себе в уплату за комнату и корм для моего коня.

Хозяин, повздыхав и поохав, все же увел обезображенную, нервно всхрапывающую кобылу, а Конан, вытирая перепачканные в грязи руки о белую занавеску, которую жена хозяина повесила сушиться после стирки, пробормотал себе под нос:

— Хотелось бы мне, чтобы кобылу купил конюх Турлей-хана…

Когда руки, наконец, стали более-менее чистыми, Конан вспомнил, что в Султанапуре у него есть еще одно дело, собственно то, из-за которого он направлялся в город изначально. Что ни говори, слово надо держать, и, хочешь — не хочешь, а к купцу Маджиду идти придется, хотя бы ради того, чтобы получить вторую половину денег. Конечно, эти деньги не идут ни в какое сравнение с богатством, которое было получено из рук обоих шейхов Баргэми, однако киммериец не привык упускать возможность подзаработать, к тому же болтливость торговца на рынке навела его на мысль, что все представители купеческого сословия не прочь почесать языком, особенно если попадется благодарный слушатель.

Он знал, где живет купец Маджид, и, не теряя времени, направился к его дому, расположившемуся у самых стен Верхнего города. Опасаясь, что его уже ищут, Конан проскользнул тихими улочками, полагая, что стражники обычно ходят вокруг кварталов, не углубляясь в хитросплетения узеньких переулков, переходящих друг в друга маленьких двориков и совсем уж неприглядных помоек Нижнего города.

Купец оказался дома, и Конана немедленно впустили к нему — привратник был предупрежден о возможном появлении рослого черноволосого варвара с длинным мечом за спиной. Когда варвара провели в дом, стало ясно, что купец уже принимает одного гостя. Войдя в трапезную, Конан увидел двоих мужчин, возлежащих на подушках около ковра, уставленного всевозможными угощениями и винами, причем последние находились в явном большинстве. Чуть поодаль валялись опустошенные кувшины, ковер был изрядно заляпан соусами, подливками, кое-где были разбросаны обглоданные кости, огрызки яблок, груш, абрикосовые и персиковые косточки. Воздух был пропитан винными парами, а сам купец и его гость, обнявшись, громко и немелодично, нестройными голосами мычали печальную песнь про кочевников, потерявшихся в пустыне, оставшихся без воды, под палящим солнцем, и доедающих своего последнего верблюда.

— Я пришел,— сообщил Конан,— и, судя по всему, к обеду…

Обернувшись, купец взглянул на него мутными, полуприкрытыми набрякшими веками глазами, некоторое время молчал, соображая, и, наконец, икнув, проговорил:

— О, К-конан… И-из Ким-мерии… Садись, дружище, угощайся…

И он сделал такой широкий гостеприимный жест, что потерял равновесие и ткнулся лицом в блюдо с рисом. Конан присел напротив, поняв, что рядом с пирующими ему будет слишком тяжело дышать, и, присмотрев еще непочатый кувшин, придвинул его к себе.

Купец, оторвавшись от блюда и отерев физиономию просторным рукавом парчового халата, вновь уставился на Конана.

— С-слушай, а почему ты… ик!.. еще жив, а?

— Так получилось,— уклончиво ответил Конан.— Я выполнил твое поручение и нашел, на мой взгляд, безопасный путь.

— Путь? А куда? — Маджид откинулся назад, сосредоточенно глядя перед собой, и, вспомнив, резко вскинул голову: — А-а! Так ты обошел горы с се-севера? Да? Т-ты смотри! — Купец повернулся к своему собутыльнику и, увидев, что он уставился в свой пустой кубок, мучительно вспоминая, откуда там обычно берется вино, взял его сзади за волосы и приподнял голову.— Нет, ты посмотри! Он обошел г-горы с севера! И не умер!.. Ик!

— К-кто… обошел? — с трудом выговорил гость.

— Конан! — уверенно сказал Маджид.— Конан-варвар.

— А к-кто это?

— Это я,— спокойно сказал Конан, отхлебывая из кувшина и закусывая виноградом.

Приятель купца, наконец, углядел перед собой смутную фигуру кого-то третьего, незнамо как появившегося в трапезной, и, обратив к Маджиду широко раскрытые, испуганные глаза, шепотом спросил:

— Это кто? И… к-как он с-сюда попал?

— Он пришел из Н-немедии. Да, из Н-немедии…

— Пешком? — искренне изумился собутыльник и воззрился на Конана так, словно перед ним сидел демон.— Но… но ты же г-говорил, он из Ким-мерии…— На его лице возникло настолько тоскливо-непонимающее выражение, что Конан не удержался и прыснул от смеха, да так, что вино брызнуло из кувшина на изгаженный ковер.

— Ну да, из К-ким-мерии, Конан. Он там… там родился, в Киммерии… Конан…— терпеливо объяснял Маджид.

— А это д-далеко? — последовал вопрос.

— Очень,— сказал Конан, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот.

— А… а… зачем он сюда пришел… пешком… из Не… Немедии, а? — Гость Маджида никак не мог увязать в голове происхождение, путешествие и теперешнее присутствие Конана в доме купца.

— Он нашел дорогу,— ответил Маджид.

— К-куда?

— В Немедию.

— Так он же оттуда пришел?! — возопил несчастный гость и уткнул лицо в ладони, издавая всхлипывающие звуки.

Это было последней каплей в чаше терпения, и Конан, повалившись на спину, закатился беззвучным смехом. Остановили его только следующие слова Маджида, который ткнул измазанным в жире пальцем в безутешно рыдающего гостя:

— Э, К-конан, а ты… ты знаешь, кто это? Эт-то мой друг!

— В самом деле? — простонал Конан, утирая слезы.

— Да,— гордо ответил Маджид и размашисто кивнул для убедительности.— И он… ик!.. начальник стражи самого… этого… как его?.. Ах, да! Турлей-хана! Вот.

 Глава седьмая



— Великий Кром, вина-то у Маджида оказались не очень…— Конан, потерев большими пальцами виски, поднялся со скамьи, застеленной несколькими ткаными одеялами. Киммерийца разбудили на редкость немелодичные звуки какого-то восточного инструмента и бессвязное пение, доносившиеся со двора. Конан подошел к окну, отметив про себя, что пол под ним почему-то шатается, и выглянул наружу.

Посреди двора, в той самой луже, грязь из которой послужила вчера такой хорошей краской для лошади Турлей-хана, сидел конюх, немилосердно терзая струны инструмента, называемого туранцами дутаром, и орал донельзя неприличную песнь, посвященную, вероятно, дочери хозяина постоялого двора.

— Эй, ты, скотина, заткнись! — рявкнул Конан и поморщился от резкой головной боли, тупо бившейся в висках и затылке.

Конюх медленно поднял голову, осматривая окна дома в поисках источника беспокойства, и его осоловелый взгляд остановился на киммерийце. На лице пьяницы возникла широкая улыбка и он, воздев руки (причем инструмент плюхнулся в лужу), заплетающимся языком возопил:

— Б-благодетель! А нет ли у т-тебя еще одной ло-лошади на пр-р-родажу?

Окончательно озверев от такой наглости, Конан схватил первую попавшуюся под руку вещь, которой оказался трехногий табурет, и изо всех сил запустил им в окно. Но рама оказалась слишком узкой, и в руке варвара осталась лишь одна из ножек, а все остальное с грохотом разлетелось по комнате.

Вовремя сообразив, что от нежданно взъярившегося «благодетеля» ничего хорошего ждать не приходится, конюх, пошатываясь, встал и нетвердой походкой скрылся в конюшне, оставив свой замызганный инструмент одиноко плавать в луже.

— Ничего себе, денек начался…— пробормотал Конан, и тут у него громко и требовательно заурчало в желудке.— Однако неплохо бы позавтракать. Интересно, этот негодяй-конюх повара тоже напоил?

Спустившись вниз, киммериец не без удовольствия отметил, что повар, к счастью, вполне трезв и быстренько подал на стол обильный и на невзыскательный вкус Конана вполне съедобный завтрак. Сидя за шатко стоявшим на кривых четырех ногах столом, повидавшим на своем веку многое, если судить по многочисленным надписям, зарубкам и круглым пятнам от кружек, северянин строил планы на грядущий день.

Теперь Конан был уверен, что управитель Маджида, пользуясь неразборчивостью хозяина и его гостей, неплохо наживается, наверняка разбавляя и без того дешевые вина верблюжьим кумысом, если не чем похуже. От хороших, настоящих вин у Конана подобного похмелья еще никогда в жизни не было…

Однако, невзирая на вчерашний кутеж, память не подвела киммерийца — он ясно помнил все, что было необходимо для осуществления его планов. Едва услышав, кем является отчаявшийся понять что-либо о Конане из Немедии и Киммерии, собутыльник Маджида, варвар немедленно присоединился к попойке и начал расспрашивать аль-Ахара (так звали начальника охраны дворца Турлей-хана) о расположении комнат во дворце, порядке смены караула, размещении постов, делая вид, что воистину восхищен хитроумием и предусмотрительностью почетного гостя. Последний, растроганный похвалами Конана, хоть и плохо владел языком, но на осторожные и точные вопросы киммерийца отвечал честно, правда, несколько бессвязно — ему в голову явно не приходила простая мысль, что он разбалтывает первому встречному сведения, за разглашение которых Турлей-хан вполне мог бы бросить начальника стражи в яму со змеями или посадить на кол.

Когда аль-Ахар, не без труда поняв, что Маджид не может (или не хочет) предоставить для него ночлег и, соответственно, девиц из своего сераля, все трое, по призыву Конана, отправились посреди ночи подышать свежим воздухом, что было весьма странно для столь почтенных граждан, как именитый купец и военачальник туранского войска. Их прогулка длилась недолго, а завершилась в первом попавшемся из многочисленных домов утех, располагавшихся в Нижнем городе, обитательницы коего очень обрадовались поздним посетителям…

За все заплатил Маджид, оставшийся на ночь в веселом квартале. Конан же с начальником стражи дворца Турлей-хана, после того, как недурно провели время среди прекрасных гурий, дружески обнявшись, отправились в «Тыкву», намереваясь продолжить веселье. Однако до гостиницы киммериец добрался в гордом одиночестве, совершенно не помня, где и при каких обстоятельствах потерял своего нового знакомца.

Как это ни удивительно, но в краткий миг прояснения разума, затуманенного винными парами, Маджид сумел записать со слов Конана найденный киммерийцем безопасный и краткий путь через пустыню и даже заплатил вторую половину обещанных денег.

* * *

Поглощая завтрак, Конан пришел к выводу, что сейчас, при свете дня, ему в Верхнем городе делать нечего, и все планы придется отложить на время, когда солнце скроется за горами на западе и станет темно. Теперь, зная необходимые детали предстоящего трудного и опасного дела, киммериец решил как следует отоспаться перед грядущей бурной ночью.

В назначенный час Конан проснулся. За окном уже смеркалось, и на небе высыпали первые звезды. Поднявшись с ложа, киммериец достал необходимые ему сегодня вечером вещи и разложил их на полу: меч, кинжал подаренный шейхом Джагулом аль-Баргэми, моток прочной веревки и простенький женский плащ, предусмотрительно купленный днем на базаре.

Собравшись, Конан спустился вниз, миновал общий зал, где вовсю шумели постояльцы «Тыквы», и вышел на улицу, направляясь к Верхнему городу тем же путем, каким шел и днем. Зная, что ворота на ночь закрываются, он отыскал заранее примеченный сад, некогда принадлежавший какому-то богатому горожанину, а ныне заброшенный и разросшийся. Некоторые из деревьев свешивали толстые, узловатые ветви через стену, разделяющую город на две части, и выглядели достаточно прочными, чтобы выдержать вес киммерийца.

Без особого труда перебравшись по ним за ограду Верхнего города, Конан спрыгнул на крышу одноэтажного здания, прилепившегося к стене с другой стороны, и едва успел укрыться в тени нависших над ним густых ветвей дерева, увидев проходящих по двору вооруженных стражников. Дождавшись, когда они вошли в дом и плотно закрыли за собой двери, Конан спустился на землю и огляделся. Он оказался на заднем дворе какого-то богатого дома.

Заметив валявшуюся неподалеку старую оглоблю, варвар приставил ее к стене и перелез через ограду двора на улицу. Сориентировавшись, он пошел в ту сторону, где высились тонкие и острые башенки дворца эмира Султанапурского, стараясь шагать уверенно, непринужденно поглядывая по сторонам, изображая возвращающегося домой степенного горожанина. Не пройдя и двадцати шагов, Конан наткнулся на внезапно вынырнувший из-за угла патруль из трех человек. Он понадеялся, что стражники не обратят на обычного прохожего внимания, ибо час был не столь уж и поздний. Однако, все трое быстрым шагом направились к киммерийцу и преградили дорогу.

— Стой! Ты кто такой и куда идешь? — раздался голос старшего из стражей, островерхий шлем которого венчало белое перо. Двое других привычным движением стали по бокам и чуть сзади от Конана.

— Я? — переспросил северянин, надеясь оттянуть время и придумать сколько-нибудь правдоподобный ответ. Не найдя ничего лучшего, он решил сказать правду:

— Я иду во дворец Турлей-хана.

— Зачем?

— Охранять его сон,— сказал Конан без тени улыбки. Стражники переглянулись, и спрашивавший чуть заметно кивнул своим товарищам. Это движение не ускользнуло от глаз Конана, и он понял, что в Верхнем городе, наверно, уже каждый оповещен о вчерашнем происшествии у ворот дворца Турлей-хана, и стражникам несомненно известны приметы возмутителя спокойствия, а также отдан приказ его задержать. Следующие слова начальника стражи дали киммерийцу возможность убедиться в истинности своего предположения:

— А где же ты был вчера утром, около полудня? Тоже охранял покой пятитысячника? — Туранец недобро усмехнулся и прищурил глаза, причем, и без того узкие, они превратились в черточки, точно у зажмурившейся кошки.— Отдай свой меч и следуй за нами.

— Не отдам,— коротко отозвался Конан.— Зачем он тебе? Еще порежешься или отхватишь себе чего ненароком…

Даже в темноте стало видно, как залилось краской гнева лицо стражника, и он крикнул:

— Взять его!

Это были его последние слова. В следующий момент туранцу на голову обрушилось навершие рукояти того самого меча, о котором только что шла речь. Движимый инерцией клинок едва не разрубил надвое воина стоявшего слева, глубоко пробороздив ему грудь, а правому в тот же миг досталось тяжелым сапогом в солнечное сплетение. От удара он согнулся и упал на колени. Конан добил его, ударив мечом плашмя по хребту. Не теряя времени, киммериец быстро оглянулся, и, убедившись, что никого более на тихой и темной улице нет, оттащил всех троих к живой изгороди из пышных розовых кустов, тянувшейся вдоль улицы, и спрятал в густых ветках. Трупы можно было бы обнаружить лишь после рассвета…

Киммерийцу удалось добраться до дворца без дальнейших приключений, но теперь он не шел посреди улицы, а держался в тени изгороди. Подкравшись почти к самым воротам, варвар увидел, что там находится больше стражников, чем говорил ему аль-Ахар. Их было около десятка и вдобавок два офицера, отдававших какие-то распоряжения. Конан понял, что попал на смену караула. Он бесшумно отошел назад и замер, наблюдая.

Вдруг ночную тишину разорвал нарастающий цокот копыт, и вскоре со стороны эмирского дворца появился большой отряд всадников. У многих из них в руках были факелы. Возглавлял кавалькаду богато одетый человек, охраняемый таким количеством телохранителей, что Конан, выругавшись, метнулся в колючие кусты и, упав на землю, застыл, надеясь, что его не заметят. Ночная тьма помешала рассмотреть лицо подъехавшего вельможи, и Конану оставалось лишь строить предположения.

«Кого это еще Нергал принес среди ночи? Неужели Турлей-хан такой трус, что таскает теперь за собой всю армию Турана?.. Что ж, придется мне всех их перебить, но кто тогда будет служить в войске царя Илдиза, я один, что ли? Ну уж, нет! Хватит, наслужился!»

Тем временем прибывший в сопровождении двух телохранителей въехал в ворота, а остальные сопровождающие развернули лошадей и рассыпались по прилегающим ко дворцу улицам. Ворота закрылись, караул встал по местам, и вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным топотом копыт.

«Так, в главные ворота, стало быть, не войти. Помнится, этот пропойца, начальник охраны дворца, что-то плел про боковую дверь, через которую ходит прислуга и возят припасы. Придется пойти и поискать ее».

Конан выбрался из своего убежища и пошел вдоль стены. Этот путь оказался далеко не безопасен, так как охранники неизвестного гостя пятитысячника добросовестно объезжали улицы, внимательно следя за всем, что могло вызывать малейшее подозрение. Одного из них киммерийцу пришлось бесшумно обезвредить — конь внезапно появился из темноты прямо перед Конаном, и в тот же миг всадник полетел на землю с кинжалом в горле — варвара приятно поразило, что клинок Джагула ничуть не уступает самым лучшим метательным ножам, и возможная магия тому не помеха.

Дверь быстро нашлась и, к удивлению киммерийца, снаружи никем не охранялась, правда, была заперта изнутри. Толкнув ее, он заметил, что дверь закрыта на деревянный засов, державшийся на одном гвозде. Просунув кинжал между створками, варвар легко приподнял и повернул засов. Путь во дворец Турлей-хана был открыт.

Конан оказался в маленьком квадратном дворе. Впереди темнело низенькое длинное здание, в его окнах горел свет, суетились людские тени, слышался звон посуды и чьи-то сердитые окрики. Судя по доносившимся запахам, это была кухня.

«Что здесь происходит? Я-то думал, все слуги уже угомонились, а тут точно к празднику готовятся. Все-таки кто мог пожаловать к пятитысячнику? Уж не новый ли… хм… воздыхатель?»

Подобравшись к низко расположенному окну, киммериец осторожно заглянул внутрь, оставаясь в тени. Так он мог прекрасно видеть, что происходит на кухне, не боясь быть замеченным.

— Да пожрет Сет прожорливого гостя нашего господина! — ругался маленький, тощий человечек в замызганном переднике, который, очевидно, был поваром, но совершенно не походил на такового по облику: Конану почему-то всегда думалось, что повара должны быть пышными и румяными, как булочки.— Мало того, что меня подняли с постели посреди ночи, так еще и приходится все делать самому, потому что, видите ли, Турлей-хану требуется не обычная еда, а самая изысканнейшая, подобная той, что подают к столу самого государя нашего Илдиза!

— Ты бы придержал свой болтливый язык,— рядом с поваром стоял высокий, дородный человек в форме дворцовой стражи.— Ты, несчастный, хоть знаешь, кто почтил своим присутствием этот дом?

— Не знаю и знать не хочу! — продолжал брюзжать повар.— Я знаю только то, что меня…— Тут его голос сорвался на визгливый крик: — Убери свои грязные пальцы из соуса, мерзавец! И вообще — вон отсюда! Избавь меня от созерцания твоего рыла, более всего напоминающего свиное — вон то, что лежит на столе!

Стражник тщательно облизал пальцы, которые только что щедро обмакнул в свежеприготовленный соус, неторопливо повернулся и побрел прочь, бросив на ходу:

— Запомни — у нас сегодня в гостях сам солнцеликий эмир султанапурский Хааб-берди! И если ему не понравится твоя стряпня, я посмотрю, как ты тогда запоешь!

«Надо же! А эмира-то чего сюда понесло среди ночи?» — удивился Конан.

Повар буркнул ему вслед что-то невразумительное, а стражник вышел во двор, ворча себе под нос что-то о том, как некоторые наглецы не ценят своего счастья, и дюжина плетей живо научила бы их почтительности.

Глядя на ничего не подозревающего солдата, стоявшего возле поленницы и с задумчивым видом орошавшего дрова, Конану пришло в голову, что форма дворцового стражника заметно облегчит его задачу, и, судя по телосложению этого малого, одежда, скорее всего, придется северянину как раз впору.

… На поленнице перед туранцем беззвучно выросла грозная, высокая тень, и одновременно чьи-то железные пальцы сомкнулись у него на горле.

— Будешь орать — глотку перережу,— пригрозил Конан онемевшему от ужаса толстяку.— Раздевайся! Да побыстрее! — добавил он, тряхнув охранника, широко раскрытыми глазами уставившегося на темный силуэт.

Тот, наконец, сообразил, что это всего лишь тень, и как мог покосился назад, силясь углядеть ее обладателя. Рассмотреть нападавшего стражнику не удалось — мощные руки сжали горло еще сильнее, и он решил, что связываться с неизвестным не следует, а лучше беспрекословно выполнять все его приказания — краем глаза незадачливый стражник заметил в левой руке злодея посверкивающее лезвие кинжала.

Туранец стянул с себя форму, и вскоре Конан, придирчиво оглядывая себя, оправлял новую одежду. Она оказалась почти впору, разве что провисало на животе да треснули швы на плечах — прорези пришлось прикрыть плащом, который надежно спрятал все недостатки костюма. Шлем же был несколько маловат но на затылке держался.

Толстый стражник, оставшийся в одном исподнем, был заботливо связан по рукам и ногам куском веревки, которую Конан взял с собой, уложен между поленницей и стеной, во рту у него оказался кляп, отрезанный от его же собственной рубашки. Увалень так жалобно смотрел на киммерийца, что тот, уходя, не преминул его обнадежить:

— До утра не помрешь, а с рассветом тебя найдут… Может быть.

Тихонько насвистывая старую пиратскую песенку, Конан направился к двери, ведущей, по его мнению, в караульное помещение. Он бесцеремонно открыл ее пинком ноги, вошел в небольшую комнатку и увидел охранника, сидящего за столом спиной к нему и наливавшего из кувшина в деревянную кружку какое-то дурно пахнущее пойло. Быстро обернувшись на вошедшего, тот опрокинул кружку себе в рот, шумно выдохнул, грохнул посудиной о стол и разразился бранью:

— Явился, наконец, недоносок! Где тебя Нергал носил?! Опять, небось, на кухне брюхо набивал, обжора! Да я тебе…

Что хотел стражник посулить своему мнимому напарнику, так и осталось неизвестным, ибо его энергичная тирада была прервана оглушающим ударом кулака по затылку. Затем Конан, ухватив его за сальные волосы, приложил лицом об стол и швырнул в угол. Туранец, тяжело рухнув на пол, остался лежать там в позе, неестественной для живого человека: голова его была странно запрокинута, сквозь оскаленные зубы проступила пена, скрюченные судорогой руки и ноги мелко подергались и обмякли.

— Да что тут у вас, в конце концов, происходит? — Потягиваясь и зевая, в караулку ввалился третий охранник.— Мы же договорились: спать будем по очереди!

— А как же,— спокойно ответил Конан, поворачиваясь к нему.— Теперь твоя очередь…— Киммериец сгреб его за шиворот и несколько раз крепко стукнул об стену.

Стражник медленно сполз по стене на пол, оставляя на камне кровавую полосу.

Даже не посмотрев в его сторону, Конан вышел в коридор, ведущий, по словам аль-Ахара, в маленький внутренний садик, примыкающий к гарему, где, как он надеялся, находилась Мирдани. Приосанившись и печатая шаг, северянин с деловитым видом бравого вояки, выполняющего срочное поручение, проследовал мимо нескольких постов дворцовой охраны, приветствовав их легким кивком, точно старых знакомых. Очутившись в саду, он осмотрелся, обнаружил скрытое наполовину в гуще кустов и деревьев длинное одноэтажное здание без окон, казавшееся игрушечным на фоне темнеющей слева громады дворца, уверенно направился к нему.

Неожиданно вынырнув из темноты перед двумя охранниками, стоявшими навытяжку по обе стороны от низенькой, неприметной дверцы, Конан единым ударом снес голову стоявшему от него справа, а второго едва ли не перерубил пополам. По счастью, никто из этих двоих и пикнуть не успел, а Конан подумал, что неплохо бы успеть найти Мирдани до очередной смены постов. Это какой же крик поднимется, когда найдут всех повстречавшихся Конану людей!..

Ударом ноги выбив запертую изнутри на щеколду дверь, он, держа перед собой меч, прыгнул внутрь, машинально проткнув при этом евнуха, выскочившего на шум. Убедившись, что его появление больше никого не заинтересовало, варвар, вытерев с клинка кровь, одним движением забросил меч в ножны за спиной и двинулся по длинному коридору, завешанному толстыми коврами с пушистым ворсом, гасившим все звуки, тускло освещаемому свисающими с потолка цветными кхитайскими фонариками. В коридор выходило множество дверей, и Конан, подходя к каждой, прислушивался.

Он предполагал, что в случае чего Мирдани не будет вести себя тихо и покорно, но за дверьми либо стояла тишина, либо доносились негромкие голоса мирно беседующих женщин. Так он прошел весь коридор и остановился перед богато украшенной дверью, в которую упирался коридор. Одна из створок была слегка приоткрыта. Конан протиснулся в щель и, оказавшись в небольшом промежутке между дверью и тяжелой бархатной занавеской, едва не наткнулся на чей-то широкий зад.

Обнаженный по пояс огромный чернокожий, вооруженный широким ятаганом, подобным тому, который носил палач во дворце шейха Джагула, был настолько увлечен зрелищем происходящего за шторами, что даже не заметил появления киммерийца. Конан протянул руку и, слегка тронув его за плечо, шепотом спросил:

— Интересно?

Чернокожий повернулся и, подняв влажные, мутные от вожделения глаза на северянина, наконец, понял, что находится здесь уже не один.

— А ты кто такой? — просипел он.

— Смена караула,— издевательски сказал Конан.

— Как так? — удивился гигант.— Ты же из гвардии Турлей-хана, а меня никто менять не должен.

— Значит, побудем здесь вдвоем,— подмигнул вконец ошарашенному негру киммериец.

— Но у меня приказ!..

— Да плевал я на все приказы! Думаешь, мне не хочется посмотреть?

— Нельзя…— пробасил чернокожий и потупился.

— Но ты же смотрел! — Конан продолжал заговаривать зубы этому типу, судя по всему, являвшемуся телохранителем гостя Турлей-хана, а сам прикидывал, как бы его свалить без шума.

Собственно, так и получилось. Незаметно вынув из ножен кинжал, варвар резко всадил его в глаз чернокожему. Лезвие с хрустом пробило глазницу и глубоко вошло в мозг. Подхватив оседающее тело, он аккуратно опустил его на пол и, чуть раздвинув шторы, посмотрел внутрь.

Киммериец увидел ярко освещенный зал; полы устилали мягкие ковры, а по ним были беспорядочно раскиданы цветастые шелковые подушки. Посреди зала находился бассейн, в центре которого бил фонтан в виде небольшого мраморного фаллоса. Возле поребрика возлежали в расслабленных позах двое, одного из которых Конан сразу же узнал по прыщавой туповатой физиономии. Третий, заложив руки за спину, расхаживал взад-вперед по залу. Вокруг бассейна кружились в танце несколько юношей и девушек, одетых в кисейные шаровары, под которыми не угадывалось более никакой одежды.

«А они тут неплохо устроились»,— подумал Конан, наблюдавший, приподняв одну бровь за происходящим.

В дальнем конце зала, обняв колени руками и глядя исподлобья на танцующих и гостей, сидела Мирдани. На ней красовался полупрозрачный халат, расшитый бисером и золотыми нитками. Было видно, что дочь Джагула с трудом сдерживает рыдания, а на ее лице остались блестящие дорожки от слез.

«Пожалуй, тут слишком много народу, чтобы начинать действовать, — рассудил киммериец.— Если появиться сейчас, то поднимется переполох и сбежится вся стража дворца. Придется подождать… Бедная девочка!»

Тем временем Турлей-хан лениво махнул рукой, и танцующие упорхнули из зала через какую-то неприметную дверцу.

«Хм, это надо запомнить!» — мелькнула мысль в голове Конана.

— Ну, что ж, дорогой мой Хааб-берди и друг Радбуш, настало время отведать вкуса чудесного цветка, что я хранил для друзей,— с медоточивой улыбочкой сказал пятитысячник.

— Цветы не едят, глупец! — сварливо проговорил человек в темно-синем халате с замысловатыми узорами из крупных жемчужин, все продолжавший расхаживать вокруг бассейна.— Не умеешь выражаться изысканно, так говори, как можешь.

— Радбуш, мне кажется, ты не слишком любезен с нашим хозяином! — произнес гость, возлежавший рядом с Турлей-ханом. Конан догадался, что это и был эмир султанапурский Хааб-берди. Лицо тридцатилетнего правителя было красивым — тонкие черты, красиво очерченный рот, нос с горбинкой, аккуратная черная бородка — но на нем уже лежала печать многочисленных возлияний и привычного распутства.

Турлей-хан поднялся, медленно приблизился к Мирдани, и на лице его заиграла похотливая улыбка.

— Ну, цветочек, пришла пора распустить лепесточки! — лукавым голоском проворковал пятитысячник.

Мирдани подняла голову и, стараясь унять дрожь в голосе, ответила:

— Убирайся прочь, негодяй!

— А цветочек-то колется!..— сообщил Турлей-хан, обернувшись к своим гостям.

— Да хватит тянуть! — рыкнул Радбуш.— Тоже мне, жених! Тащи ее сюда, а то сиятельный эмир ждать устанет!

«Интересно, кто же такой этот Радбуш, если позволяет себе такие вольности не только с пятитысячником, но и с самим эмиром?..»

Турлей-хан, отбросив фальшивую церемонность, сгреб девушку, не обращая внимания на ее слабое сопротивление и сдавленные тихие стоны. И вдруг пятитысячник издал не совсем приличествующий его сану визг, подобный поросячьему, и, отпихнув Мирдани, выкрикнул:

— Она укусила меня, змея зуагирская!

— Надеюсь, она ничего тебе не откусила? — заботливо осведомился Радбуш.

— И откушу, если понадобится! — звонким голосом решительно заявила Мирдани.

— Хорошая девочка! — ехидно улыбнулся ей Радбуш и добавил: — Пока…

«Молодец, девка! — не без удовольствия отметил про себя Конан. — Еще и огрызается, хотя прекрасно знает, что ей грозит!»

Хааб-берди встал и со вздохом произнес:

— Ох, не умеете вы обращаться с женщинами. Ладно, как всегда, все придется делать самому…

— Да уж куда нашему пятитысячнику! — встрял Радбуш.— Он у нас все больше по лошадям да по солдатам, и то в приказном порядке!

— Да прекрати ты, наконец! — взвыл Турлей-хан, потирая укушенную руку. Радбуш невозмутимо пожал плечами, явно не понимая, что именно он должен прекратить.

Эмир подошел к Мирдани, которая словно затравленный зверек, смотрела на него покрасневшими глазами, и изящным движением сбросил с плеч халат. Мирдани окинула эмира с ног до головы оценивающим взглядом и разочарованно поцокала языком. Ей было очень страшно, и она нарочно вела себя вызывающе, пытаясь таким образом подавить ужас.

Присев перед Мирдани, Хааб-берди заговорил с ней своим приятным, мягким голосом, надеясь, что контраст между его истинно аристократическими манерами и неуклюжим солдафонским обращением Турлей-хана успокоит девушку.

— Солнышко, не надо меня бояться. Я вовсе не желаю тебе зла и обещаю, что не причиню тебе никакого вреда. Иди ко мне!

Он попытался заключить Мирдани в объятия, но та оттолкнула его и отползла назад. Эмир, ласково улыбаясь, укоризненно произнес:

— Ну, Мирдани, деточка, мы же договорились… Очередная попытка овладеть девушкой опять потерпела неудачу — Мирдани шлепнула его по рукам и отодвинулась. Так они ползали некоторое время по залу: один терпеливо уговаривая и мягко, но настойчиво притягивая к себе, другая — отстраняясь и огрызаясь, точно загнанная в угол собачонка. Наблюдавший за этой сценой Турлей-хан давал множество полезных, но абсолютно неуместных в данной ситуации советов («Заходи с фланга!.. В угол ее, в угол зажми!.. Окружай!» и тому подобные), а Радбуш покатывался со смеху, присев на поребрик бассейна и держась обеими руками за живот.

Наконец терпение эмира иссякло. Он, поднявшись на ноги, рявкнул на обоих:

— Чем зря зубы скалить да сыпать советами, лучше бы помогли!.. Ну, подержите же ее, в конце концов!

Состроив зверские физиономии, пятитысячник и смеющийся Радбуш, навалились на Мирдани и, без труда одолев девушку, прижали к полу. Зал огласился пронзительным женским визгом.

«Пожалуй, Мирдани одной с этими кобелями не справиться…» — сказал себе Конан, все это время пристально следивший за происходящим. Глупость и грубость султанапурских владык поразили его — любой из тех, кого эти высокорожденные презрительно именовали варварами, нашел бы подход к испуганной девочке куда скорее, без всей этой нелепой, унизительной суеты. Если они и государством правят так же «ловко», как обращаются с девственницами в гареме, то неудивительно, что дела в Султанапуре идут все хуже и хуже… Ну, ничего, сейчас он покажет им!.. И, раскинув занавески, северянин ворвался в зал с криком:

— Эй, вам помощь не нужна?!

 Глава восьмая



Первым из чрезмерно увлекшейся троицы под руку Конана попался Радбуш. Вернее, не под руку, а под ногу, и только из-за того, что он был первым, обернувшимся на возглас киммерийца. Конан наградил его таким пинком, от которого гость Турлей-хана кубарем покатился по ковру и стукнулся головой о поребрик бассейна. Он попытался подняться, но, не удержавшись на ногах, издал слабый стон и рухнул в воду. В тот же миг Турлей-хан и эмир резко оглянулись… Пятитысячник так и не успел понять, какая сила отшвырнула его, точно тряпичную куклу, к самой стене. Прежде чем свет померк в его глазах, он успел увидеть несколько чьих-то выбитых зубов на ковре, забрызганном кровью и подумать: «Боги, неужели это мои…»

Эмир, быстро сообразивший, что к чему, откатился в сторону от грозной фигуры невесть откуда взявшегося стражника Турлей-хана, быстро вскочил и встал в боевую стойку. Меча при нем не было, однако, подобно многим знатным туранцам, Хааб-берди с детства обучался приемам рукопашной борьбы у специально для этих целей приглашенного кхитайского мастера.

Правду сказать, учитывая, что из всей одежды у эмира оставалась только золотая цепочка на шее и несколько драгоценных перстней на пальцах, представшее перед киммерийцем зрелище было достаточно забавным. Не удержавшись, Конан во весь голос захохотал, чем еще больше смутил и без того растерянного эмира, видевшего перед собой высоченного громилу, ни чертами лица, ни телосложением не похожего на жителя империи Туран. Не меняя положения, из которого можно было так же легко атаковать, как и защищаться, эмир недоуменно вопросил:

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

— Ах, сколько людей мне сегодня уже задавало этот вопрос,— устало вздохнул Конан.— И многие из них умерли еще до того, как я успел представиться…

— Как разговариваешь со мной, пес?! Да ты знаешь, кто я такой? — прорычал Хааб-берди, сознавая при этом в глубине души, что выглядит он, мягко говоря, не совсем обычно для наместника владыки Илдиза и владыки Султанапура.

— А если и знаю — что с того? — сквозь смех проговорил Конан.

— А то, что завтра твоя голова украсит собой кол, вбитый посреди базарной площади!

— Это вряд ли,— усомнился Конан.— Моя голова останется при мне.

— А вот я так не думаю,— процедил сквозь зубы эмир и атаковал первым. Смертельный для любого незнакомого с данным видом единоборства человека удар ногой в голову не достиг своей цели: мгновением раньше Конан слегка уклонился, чуть присев, отведя правой рукой удар, перехватил эмира за лодыжку и дернул вверх. Не ожидавший от нахального незнакомца такого знания приемов кхитайской борьбы Хааб-берди не смог предотвратить падения и тяжело шлепнулся на ковер, но тут же, кувырнувшись через голову, снова оказался на ногах.

Уверенный, что встретил в лице незнакомца достойного противника, владеющего тем же искусством, что и он сам, эмир решился применить один из тайных приемов. Учитель-кхитаец клятвенно уверял, что в мире не найдется другого бойца, способного противостоять ему…

Присев, он сделал несколько обманных движений руками, будто примеряясь ударить противника в область паха, а затем, резко выпрямив ноги, рванулся на него, рассчитывая поддеть врага плечом и, повалив на пол, добить ударом пальца в смертельную точку на горле.

Конан же поступил просто, применил, как и в первый раз, обычную уловку из арсенала уличных драчунов: отступил на шаг назад и выставил навстречу кулак. Хааб-берди слишком поздно заметил этот подлый прием, не имеющий никакого отношения к древним кхитайским боевым искусствам, и со всего размаху налетел лицом на железную длань киммерийца, а, падая, наткнулся на заботливо подставленное Конаном колено. Оказавшись на полу, эмир последним усилием приподнял голову, увидел сквозь золотисто-розовую пелену непоколебимо возвышавшегося над ним северянина и услышал словно издалека его насмешливо сочувственные слова:

— Я, в самом деле, этого не хотел, солнцеликий. Ты сам виноват…

После этой фразы сознание эмира благосклонно померкло.

Конан быстро подошел к Мирдани, лежавшей к его удивлению в обмороке, легонько похлопал ее по щекам и тут же пожалел об этом. Едва раскрыв глаза, девушка размахнулась и отвесила киммерийцу звонкую и весьма увесистую оплеуху, а затем яростно выкрикнула:

— А ты-то что, верблюжий выкормыш?! Тебе велели сторожить у входа, так и убирайся туда!..

Конан совершенно забыл, что на нем по-прежнему красуется наряд дворцовой стражи пятитысячника, и, перехватив занесенную для следующей пощечины руку Мирдани, слегка встряхнул ее и сказал:

— Полегче, полегче, детка! Я хотел только передать тебе привет от твоего братца Джафира, а ты… Кто же так встречает друзей?

Услышав имя любимого брата, Мирдани встрепенулась, внимательно вгляделась в лицо северянина и вдруг просияла.

— Чужеземец!.. Ты…

— Ну, вот, совсем другое дело! — усмехнулся Конан.— Будешь теперь руки распускать?

— Нет! — замотала головой девушка.

— То-то же! Кстати, меня зовут Конан, как мне помнится, я не успел представиться… тогда… И давай-ка выбираться отсюда, да побыстрее. Потом поговорим, у меня есть, что сказать тебе.

— Но…— Мирдани растерянно оглядела свое прозрачное, порванное местами одеяние.— Как же я пойду…

Киммериец молча достал из заплечного мешка, спрятанного под плащом, скромную серую накидку и закутал в него Мирдани. Они уже собрались скользнуть в потайную дверцу, куда удалились танцовщики, как вдруг раздался истошный вопль:

— Вытащите меня отсюда! Здесь слишком глубоко — а я не умею плавать!

Конан изумленно обернулся и, приоткрыв рот, воззрился на несчастного Радбуша, плескавшегося в бассейне. Тому удалось каким-то образом добраться до фонтана в центре водоема и теперь, обняв его руками, приятель Турлей-хана взывал о помощи.

— Здорово, Сет его побери! — с долей восхищения в голосе проговорил Конан, глядя на разодетого вельможу, обхватившего обеими руками символическую скульптуру, на редкость нескромную даже для гарема. Мирдани хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Нет уж, пусть освежится немного. Ему это только на пользу.

Они юркнули в дверь и оказались в коридоре, один к одному похожем на тот, по которому Конан добрался до зала удовольствий дворца Турлей-хана.

— По этому коридору можно выбраться в цветник, куда меня сегодня водили гулять,— сообщила Мирдани.

— И дальше что? — спросил Конан, идя по коридору быстрым шагом и крепко держа Мирдани за руку.

— Дальше?.. Дальше я не знаю…— жалобно проговорила девушка. — Ладно, разберемся.

Они выбежали в благоухающий сад. Конан остановился, оглядываясь и прислушиваясь. Перед ними был неширокий коридор между двумя рядами густых кустов белого шиповника, шагах в десяти плавно сворачивающий налево.

— Этот цветник похож на лабиринт, и мне ни разу не удавалось найти выход, сколько я ни пыталась,— задумчиво сказала Мирдани.

— Ничего, как-нибудь выкрутимся,— ответил Конан, соображая, как бы покороче добраться до одного из известных ему выходов из дворца. Киммериец не стал утруждать себя блужданиями по лабиринту, а, пройдя по тропинке до поворота, выхватил меч и рубанул наотмашь по кустам. Расчищая таким образом себе дорогу, он выбрался, наконец, на открытое пространство, увидел перед собой стену и, вспомнив рассказы аль-Ахара, сообразил, что где-то неподалеку должна быть дверь, ведущая в конюшню, расположенную за внутренней стеной, рядом с воротами, через которые обычно выезжал патруль. Указав Мирдани туда, где, по его мнению, находилась дверь, он сказал:

— По-моему, нам туда…

— А, по-моему, нет! — неожиданно рыкнул кто-то из темноты, позади Конана, и Мирдани тихо ойкнула, тут же зажав рот рукой. Киммериец спокойно обернулся и ответил:

— Уж мне лучше знать, куда я иду,— и с этими словами он ткнул мечом в неясную тень, видневшуюся в двух шагах от них. Раздался яростный вопль, и Конан, не дожидаясь дальнейшего развития событий, перехватив Мирдани за талию, со всех ног бросился туда, где, как ему думалось, находилась конюшня. Девушке было очень неудобно и немного больно, но она, обняв одной рукой Конана за шею, а другой вцепившись в кожаный пояс, молча терпела.

Вопли раненого не прекращались, он уже не просто кричал от боли, а звал на помощь, которая не замедлила появиться, о чем киммериец догадался, услышав позади голоса. Оглянувшись, он увидел с десяток факелов и побежал еще быстрее.

Перед беглецами внезапно появилась дверь, и Конан, не обратив внимания на то, что она совсем не похожа на вход в конюшню, не имеющий верхней балки и по обычаю, принятому у восточных народов, украшенный подковой, ударом ноги распахнул ее настежь.

Мирдани не издала ни звука, а только еще крепче обняла мощную шею киммерийца, а тот, несколько опешив, произнес:

— Кажется, нам действительно не сюда…

На них уставилась дюжина стражников, мирно игравших в своей караулке в кости в ожидании смены.

— Слушайте, ребята, а где здесь конюшня?

Он вовремя вспомнил, что все еще одет в изъятую у толстяка форму.

— Вон там,— машинально ответил один из стражников, вытянув руку.

— Спасибо,— вежливо ответил Конан, поудобнее перехватил Мирдани, и круто развернувшись на каблуках, хотел было скрыться в указанном направлении, но был остановлен резко прозвучавшем в царившей изумленной тишине вопросом:

— Эй, а кто ты такой? И зачем тащишь девку на конюшню?

— Ну, как зачем…— замялся Конан, и неожиданно Мирдани поддержала его, прохрипев:

— А ты что, сам не можешь догадаться, красавчик?!

— А-а! — судя по всему, стражник удовлетворился ответом Мирдани и, поглядев на своих, добавил: — Новенький, что ли? Что-то я его раньше не видал… Ты где…

Договорить он не успел, потому что Конан ускользнул в темноту, а спустя несколько мгновений в караулку ворвались несколько раскрасневшихся, запыхавшихся и донельзя злых телохранителей Турлей-хана, один из которых прорычал:

— Где они?!

— Кто «они»? — последовал резонный вопрос.

— Двое!

— Какие двое?! К нам тут заходил новенький с бабой под мышкой, спрашивал, где конюшня. Он что, украл ее из гарема?

— Да! — заревел спрашивавший, подобно раненому льву.— Все за мной, болваны!

Безропотно повинуясь приказу, все, кто был в караулке, похватав оружие, высыпали наружу и толпой ринулись к конюшне.

Конан бежал вдоль стены к длинному зданию, откуда слышалось ржание и похрапывание лошадей. Однако ему пришлось резко остановиться и прижаться к стене, потому что один из отрядов стражи появился возле ворот конюшни и, развернувшись в цепь, преградил дорогу. Позади уже топали телохранители Турлей-хана, стражники, сидевшие в караулке, и присоединившаяся к ним охрана эмира.

— Не нравится мне это,— пробормотал Конан и поставил Мирдани на землю, сказав ей: — Постарайся держаться у меня за спиной и не делай глупостей.

Оглядев приближающихся туранцев, Конан задумчиво почесал подбородок. Ему не раз приходилось сражаться одновременно с большим числом противников, и, как правило, выходить победителем — много нападающих сразу людей мешают друг другу, создают толчею и человек, который хорошо владеет мечом, без труда может справиться с ними, выводя из строя по одному. Сейчас же ситуация была иной, так как его окружали отлично обученные и знающие свое дело воины, которые не станут лезть на рожон почем зря, а предпочтут взять противника измором. Кроме того, Конан знал, что туранцы ничуть не уступают гирканцам в ловкости владения арканом.

— Вот они! Окружай! — раздался крик.

Конан видел, как со всех сторон к месту у внутренней дворцовой стены, где он стоял, заслонив собой Мирдани, сбегались десятки стражников и, разворачивая строй полукольцом, выставляли перед собой пики. Шагах в пяти они остановились, не предпринимая больше никаких действий.

— Ну, что встали? Боитесь? Кто первый, налетай! — подзадоривал Конан.

Никто из туранцев не шевельнулся. Мирдани, не выдержав напряжения, уткнулась лицом в спину киммерийцу и тихо заплакала.

Конан, не понимая, почему стражники не нападают, покачал мечом и издевательски проговорил, надеясь, что эти слова их расшевелят:

— Вонючие ублюдки! Отродья Сета! Плевки Нергала! Сколько же вас должно собраться, чтобы напасть на одного?!

— Дорогу! — раздался громкий крик позади кольца стражников.— Дорогу, кому говорю!

Стражники расступились, образовав живой коридор, по которому стремительной походкой шел мокрый с головы до ног и злой, как шакал, Радбуш.

«О, выплыл! — подумал Конан.— А сюда-то этот ублюдок чего приперся? Хочет, что ли, лично перерезать мне глотку? Ну, так у меня найдется, чем его встретить!»

— Где этот мерзавец? — воззвал Радбуш, выскакивая на свободное пространство перед Конаном.

— Это я, что ли? — не потеряв и капли самоуверенности, отозвался Конан.— Здесь, перед тобой! И не дергайся так, скоро высохнешь!

— Я-то высохну,— срывающимся от гнева голосом проговорил Радбуш.— А вот ты, пожалуй, сейчас обуглишься!

— Не понял…— удивился Конан.

— А я? — перестав плакать, поинтересовалась Мирдани.