— Бессмертным — да, но вот мудрым я бы тебя никак не назвал! — засмеялся киммериец. — Что это за мудрость, от которой нужно избавляться, как от ненужного груза, каждые несколько сотен лет? Которую нужно смывать с себя, словно грязь, выбрасывать, словно отходы кишечника?..

— Что ж, во всем есть свои вредные стороны. Даже в бессмертии, — философски заметил Шестилик.

— А давно ты шлепался об воду в последний раз? — поинтересовался киммериец.

— О, всего лишь триста лет назад! Так что я еще достаточно молод.

— Значит, ты помнишь, как появился здесь тот, кого называют Багровым Оком?

— О, да! Как будто бы это было вчера. Мне было лет сто с небольшим, когда на наш остров неведомо откуда свалилась эта напасть. Я помню, очень отчетливо помню… Это произошло ночью. Была очень душная ночь. Не хватало воздуха ни людям, ни животным, ни птицам. Все задыхались, царапали щеки и груди ногтями, падали ниц и ели землю… Молили богов, чтобы те послали им легкую смерть, но не мучили так. У некоторых не выдерживали сердца, разрывались… К рассвету стало легче, а утро, как сперва показалось, наступило вполне обычное. Но это казалось недолго. В воздухе было что-то не то, цвет неба неуловимо изменился. Затем стали происходить странные природные явления, которых никогда прежде здесь не бывало. Затем стали пропадать люди. Как правило, это были те, кто по делу, либо гуляя, заходили за зубцы серых скал в центре острова. Спустя какое-то время пропавшие возвращались, но… лучше бы они пропадали насовсем. Возвратившиеся не были уже людьми, хотя это тоже заметили не сразу. Позднее их стали называть исчадьями. Они уводили за собой новые жертвы, и те превращались в новых исчадий, и так без конца. Прежде жители острова не знали особых забот. Земля давала по три урожая в год, никакие враги не грозили извне, так как ближайшие острова и материки очень далеко в океане. Можно было жить в довольстве и благоденствии, не затрачивая большого труда. Мужья ленились пахать, жены ленились рожать. В семье обычно было по два, редко когда по три ребенка… Теперь же женщины стали рожать каждый год — в отчаянье, в страхе. Они не знали, сколько из их детей доживут — не до старости, но хотя бы до зрелых лет, а сколько — станут бездушными и бессмертными рабами Черного Слепца. Надо сказать, если бы Черный Слепец захотел, он давно уже проглотил бы, превратил в исчадья все население острова, ибо оно не особенно велико. Но отчего-то он ограничивает себя…

— Ограничивает! Как бы не так! — зло усмехнулся киммериец. — Просто ваш жалкий остров — только место, где он залег, где пристроил свое ненасытное брюхо. Дань же он собирает, тащит в свою утробу со всего света. Не знаю, правда, как это у него получается…

— Может быть, может быть, — рассеянно покивал Шестилик. — Но как бы то ни было, те, кому довелось увидеть его и остаться в живых, — а их было немного, совсем немного, и все они недолго прожили после этого… — так вот, это они дали ему те имена, которыми его называют доныне: Черный Слепец, Багровое Око, Гибельный гость…

— Пожиратель Миров, — добавил Конан.

— Такого имени я не слышал, но очень возможно… Ты говоришь, он собирает дань со всего света?.. Тогда понятно, отчего раза два или на острове появлялись могучие чужеземные рыцари и пытались в честной битве победить Черного Слепца. О, они были непохожи на тебя, чужеземец! — Шестилик покосился на Конана, скривив угол самого тонкого и презрительного из своих ртов. — Они были настоящие рыцари! Благородные, гордые и отважные! В блестящих серебряных доспехах, со щитами, украшенными древними гербами, на сильных и холеных конях… Они приплывали на кораблях, с оруженосцами и слугами, а не возникали прямо из воздуха, как ты, в компании с сомнительным зверем… В своих странах они были прославленными героями!

— И что же случилось с этими могучими, благородными разукрашенными рыцарями? — спросил Конан с легкой усмешкой.

— О, их судьба была печальной! Все они погибли мучительной смертью — ведь Черный Слепец не убивает просто так, но обязательно долго мучает… Видимо, эти редкие смельчаки досаждали ему — хоть он и расправлялся с ними с необычайной легкостью! — потому что вскоре у него появилась надежная охрана из Серых Стрелков, и подойти к логову Черного Слепца стало невозможно.

— А сам-то ты видел его? — полюбопытствовал киммериец.

— Я?! — Шестилик даже подпрыгнул в сетке, забыв про свою томность и слабость. — Я еще не лишился рассудка! Память свою я теряю раз в несколько сотен лет, но рассудок мой, хвала Митре, всегда при мне. В отличие от некоторых чрезмерно самонадеянных чужеземцев!

— Это ты обо мне? — спросил Конан. — По-твоему, я лишен рассудка?

— Только лишенный рассудка может надеяться одолеть Черного Слепца! — с ядовитой убежденностью воскликнул шар. — После того, как лучшие рыцари потерпели поражение! После того, как он создал себе лучшую в мире охрану, не смыкающую глаз ни днем, ни ночью! Что там одолеть — даже приблизиться к его логову, даже разглядеть его, хотя бы издали, невозможно! Серые Стрелки знают свое дело. Тебе наскучила твоя молодая жизнь — пусть! Дело твое! Возможно, она так пуста и бессмысленна, что поскорее закончить ее — благое дело. Но вот зачем ты походя, от скуки или от глупости, загубил еще и мою?! Ни волны, ни ветра, ни акулы, ни злые люди — никто никогда не покушался на мою жизнь, на мою свободу. Но вот неведомо откуда появляется грубый мужлан с диким зверем, с длинным мечом…

— Прекрати ныть! — прервал его, поморщившись, киммериец. — Никто тебя не загубил и, сдается мне, загубить тебя вообще невозможно. Ты так же вечен, как лунный диск в небесах, только шуму от тебя намного больше, а толку — меньше. Лучше расскажи-ка мне поподробнее об этих Серых Стрелках. Кто они?

— Исчадья, кто же еще?

— В таком случае, поподробнее об исчадьях. Хотя с двумя из них я познакомился более чем тесно, но все-таки полной ясности на их счет у меня еще нет.

— Все исчадья раньше были людьми, — забубнил шар, вздохнув, словно от глубокой усталости. — Телом они и сейчас люди. Души же их проглотил Черный Слепец. Они связаны с ним непостижимым образом, никто не знает как. Он наделяет своих рабов таинственной и нечеловеческой силой. Любая способность, которой они обладали при жизни, вырастает до огромных размеров. Серые Стрелки — его верная и неподкупная охрана. При жизни эти юноши отличались метким глазом, били влет уток и куропаток, охотились на шустрых сурков, Теперь они не подпускают к своему хозяину ни одно существо, которое движется: ни человека, ни птицу, ни ящерицу. Лишь исчадья вместе с их жертвами могут проходить между зубцами серых скал. Серые Стрелки, как и прочие рабы Черного Слепца — ни живы и ни мертвы, поэтому их невозможно убить. Ни мечи, ни стрелы, ни яд — над ними не властно ничего.

— В этом я уже убедился, — хмуро буркнул Конан. — Укус волчьих зубов для них все равно что щекотка… Но скажи, неужели за двести или сколько там лет ни у кого на вашем острове не возникло желания расправиться с этой незваной тварью? Чужеземные рыцари приезжали, сражались, погибали… ну, а сами-то вы? Наблюдали, схоронясь за заборами?.. Радовались что в глотку Черного Слепца полетит не свой, а приезжий незнакомец в серебряных доспехах?.. Разрази меня Кром! — Конан крепко выругался. — Мужчины здесь рождались, ну хотя бы изредка?! Не летучие головы, не дрожащее бабье — нормальные, крепкие парни? Есть у вас воины, или на вашу землю окончательно плюнули боги?!..

— Есть. Вернее, были, — Шестилик помолчал, словно погружаясь в очень давние и грустные воспоминания. — Много лет назад восемь самых отважных юношей острова собрались вместе. Они решили сообща попытать счастья и избавить всех от гибельного ига Черного Слепца. Люди несли им все самое лучшее, что у них было, — самые звонкие мечи, тугие доспехи, крепкие луки. Они собирались прорыть подземный ход под серыми скалами и выйти прямо к логову, минуя Стрелков. О, это были лучшие юноши, замечательные юноши! Ныне живущие почти совсем забыли о них. Нынешние только вздрагивают, только глубже зарываются в свои норы…

— Они были побеждены? — спросил Конан.

— По-видимому, да. Они не вернулись, и никто не знает, каков был их конец. Хорошо, если погибли, но скорее всего — пополнили собой ряды Серых Стрелков… Из тебя, чужеземец, тоже выйдет отличный Серый Стрелок. Сдается мне, глаз у тебя меткий и рука тяжелая. Может быть, ты даже станешь командиром Серых Стрелков…

— Прекрати! — рявкнул киммериец. — Рука у меня тяжелая, это верно! Ты убедишься в этом на своей шкуре, если будешь продолжать в том же роде!

Шестилик обиженно смолк. Больше Конану не удалось его разговорить, как он ни пытался. На все вопросы он лишь шептал еле слышно, ссылаясь на слабость и предсмертное состояние. Конан почел за лучшее прекратить беседу и хорошо выспаться, что было кстати, учитывая бессонную ночь и сытный обед. Велев Бонго как следует присматривать за шаром и не верить его полуобоморочному виду и закатившимся глазам, он развалился у гаснущих углей.

Волк, свернувшись клубком, задремал тоже. Он устроился так, чтобы кончиком хвоста касаться замершего в сети Шестилика, и на каждое движение последнего приоткрывал настороженный желтый глаз.

Глава 7. Серые Стрелки

Конан проснулся на закате. Быстро собравшись, забросив за плечи сеть с летучим шаром, он двинулся в путь. Отдохнувший Бонго заскользил по тропинке впереди него, поворачивая чуткую морду на каждый шорох.

То ли жизненные силы постепенно возвращались к Шестилику, то ли на него благоприятно подействовал долгий разговор, но он не был больше неподъемным чугунным ядром, а казался по весу не больше детского мяча. Он даже чуть подпрыгивал в сетке, щекоча киммерийцу лопатки то одним, то другим своим носом. Конан отметил про себя, что утраченная было способность летать вот-вот вернется к его ветреному приятелю, в связи с чем необходимо ни на миг не спускать с него глаз.

Когда стемнело, Шестилик вежливо осведомился, скоро ли они остановятся на ночлег.

— Не знаю, как ты, а я выспался, — бросил через плечо киммериец. — Отдыхать будем у логова врага.

— Безумец! Ты хочешь идти прямо к нему?! — в ужасе заверещал шар.

— Я думаю, мимо твоих хваленых Стрелков легче проскользнуть ночью, чем днем.

— О, безрассудный! Зрение у них не хуже кошачьего, к тому же наши ночи светлы даже в новолуние! Одумайся, пока не поздно!..

Но Конан лишь упрямо покачал головой. От ужаса Шестилик стал вновь наливаться тяжестью. Раздосадованный киммериец едва сдерживался, чтобы не сбросить со всего размаха сеть на землю и навсегда распрощаться с донельзя трусливым и высокомерным существом. Но приходилось смирять раздражение: вряд ли ему удастся найти здесь другого толкового советчика, идти же вслепую, наугад — глупо.

При свете растущей луны и многочисленных звезд тропинка четко вырисовывалась под ногами. Бонго трусил все так же спокойно и бодро, густая шерсть его отливала звездным серебром. Лес, по которому они шли, становился все реже и реже, деревья все чаще перемежались широколиственными кустами. Наконец последние деревья кончились, и впереди показался широкий луг, на противоположном краю которого вздымались к небу зубцы угрюмых скал.

— Я не пойду дальше! Отпусти меня здесь! — Шестилик заметался за спиной Конана с такой силой, что едва не порвал веревки. — Хватит и двоих самоубийц! Хватит двух свеженьких исчадий! Я не желаю быть третьим!..

Конан опустил сеть с шаром на землю.

— Помнится, ты говорил, что любой зверь разыщет тебя в траве и растерзает, — с усмешкой заметил он.

— Пусть лучше зверь! Пусть свора зверей, но только не стрелы Серых Стрелков! К то же, хищных зверей крупнее кошки на острове давно уже не водится! Вернее, не водилось до тех пор, пока ты не привел сюда своего волка!.. Оставь меня, безумец! Я не пойду на верную гибель!

Конан внимательно рассмотрел простиравшийся впереди них луг и скалы. Ни одного движения не было заметно ни в высокой траве, ни среди нагромождения острых камней. Стояла полная тишина, не нарушаемая даже птицами и насекомыми. Тишина была определенно зловещей.

— Так ты говоришь, ночью они стреляют не хуже, чем днем? — спросил киммериец, хмурясь, так как не представлял, как ему следует поступить дальше.

— О, можешь проверить! — с готовностью отозвался крутящийся в траве шар. — Вышли вперед своего волка, и ты увидишь, как через мгновение из волка он превратится в ежа! Давай, давай! Прикажи ему выбежать из-под прикрытия деревьев!

Конан покосился на Бонго. Нет, рисковать преданным и умным животным он не будет, как бы ни подзадоривал его насмерть перепуганный мыльный пузырь. Но проверка необходима. Только вот кого — или что — послать на лужайку, под призрачный свет луны?..

— А в птиц они тоже стреляют? — спросил он у Шестилика, пытающегося перегрызть веревки своей сети всеми имеющимися у него зубами.

— Я же сказал! — раздраженно откликнулся тот. — И в птиц, и в ящериц, и в бабочек! Проверь, проверь! Выпусти своего волка!..

Киммериец, нагнувшись, потрогал рукой землю в нескольких местах под ногами и, найдя пласт влажной глины, вылепил шар величиной с крупное яблоко. Хорошо размахнувшись, он кинул его в направлении скал. Спустя мгновение раздался тонкий свист, и шар прямо в воздухе Действительно превратился в некое подобие ежа — множество очень тонких стрел впились в переднюю его половину. Почти тут же он рассыпался и глиняной трухой упал на землю.

Зрелище впечатляло. Конан, умевший ценить чужое воинское искусство, на миг проникся к невидимым стрелкам уважением. Впрочем, он тут же вспомнил, что в обмен на свою поразительную меткость все они стали бездушными рабами Багрового Ока.

— Неплохо… — протянул он. — А отчего у них такие тонкие стрелы? Больше похоже на вязальную спицу, чем на стрелу.

— Зато от них не спасает никакая броня! — ответил Шестилик. В голосе его звучало что-то вроде гордости. — Будь ты закован в железо с головы до пяток, стрела все равно найдет тебя. Вопьется в прорезь для глаза — и не одна, а с десяток!

— Положим, в прорези для глаз можно вставить прозрачные кристаллы горного хрусталя, — заметил Конан. — Но мне это не подойдет в любом случае: терпеть не могу, когда со всех сторон обвешан гремящими железками! Ни размахнуться как следует, ни увернуться вовремя!..

Киммериец поднял с земли сеть, которую Шестилику не удалось перегрызть, несмотря на все старания, и шар вновь закачался за его плечами.

— И куда же ты теперь, отважный воитель? — ехидно поинтересовался Шестилик.

— Мимо Серых Стрелков можно пройти лишь в обнимку с исчадьем, верно? Мне отчего-то не хочется в третий раз ощутить на себе их ласковые прикосновения. Значит, остается единственный выход — найти тот подземный ход, который вырыли когда-то ваши восемь воинов. Я сильно подозреваю, что тебе известно, где он находится!

Шестилик промямлил что-то неразборчивое.

— Для тебя же будет лучше поскорее привести меня туда, — добавил Конан, согнув за спиной руку и щелкнув первый попавшийся ему нос.

— Если я приведу тебя к подземному ходу, ты отпустишь меня? — сопроводив щелчок недовольным писком, спросил шар.

— Я отпущу тебя, когда ты станешь полностью для меня бесполезным! — сурово отрезал киммериец. — Но если в поисках подземного хода я потрачу много времени, настроение мое может испортиться. И тогда я не поручусь, что ты не полетишь в сторону Серых Стрелков, как только что туда полетел глиняный шарик.

Шестилик долго кряхтел и ворочался, принимая решение. Наконец произнес тихим голосом, в котором слышалась скорбная покорность судьбе:

— Что ж, я приведу тебя к подземному ходу… Мало кто знает, где он находится, и я один из немногих, твоя догадка верна. Злая и жестокая звезда связала нить моей судьбы с твоей тупой и беспощадной поступью! Погибельная моя звезда… Что ж, безрассудный чужеземец, идем! Я буду указывать тебе путь.

Если бы не Шестилик, Конан никогда не нашел бы подземного хода, так искусно был он спрятан в густых зарослях колючих кустов, цепляющихся корнями за склон невысокого глинистого холма. Поскольку рыли его целых восемь крепких молодых мужчин, был он довольно широким. Ползти пришлось лишь в самом начале, затем можно было выпрямиться и идти, лишь слегка пригнувшись. Пройдя какое-то время в кромешной тьме, киммериец вспомнил о живом огне, хранящемся у него на груди. Как ни мал был его трепещущий язычок, его света хватало, чтобы видеть и земляные стены со свисающими плетями корней, и своих двух спутников.

Чтобы легче было идти, Конан высвободил Шестилика из сети и пустил впереди себя. Тот подскакивал, словно мячик, отталкиваясь то от земляного пола, то от стен. В свете живого огня щеки его и лбы казались вытесанными из синеватого известняка; прыжки же напоминали крупную дрожь, с которой он не в силах справиться… Бонго, как всегда невозмутимый и в меру любопытный, трусил замыкающим, ловя чутким носом сырые подземные запахи.

Когда, по расчетам Конана, им пора было бы приблизиться к основанию серых скал, подземный ход резко оборвался. Груда каменных обломков преграждала им путь.

— Все ясно, — заключил Шестилик после недолгого осмотра, потыкавшись носами в щели между камней. — Битвы с Черным Слепцом так и не произошло. Восемь лучших и храбрейших юношей прошлого века он уничтожил в один миг, сам не заметив этого.

— Объяснись попонятнее, — буркнул киммериец, пытаясь откатить ногой камень в основании груды.

— Черный Слепец совсем не похож на человека, но сердце у него есть. Когда оно бьется — дрожит земля, рушатся скалы, огромная волна уходит в океан от берегов острова, — сказал Шестилик. — Это странно, но в самом начале, как только он появился здесь, сердце его не билось вовсе. Позднее были отдельные редкие удары; они происходили через неравные промежутки времени и предугадать, когда случится следующий, было невозможно. И только в последние несколько десятков лет сердце его стало биться равномерно, как и полагается этому органу. Два удара в течение одной лупы. Если бы восемь отважных воинов жили сейчас, они смогли бы выбрать безопасное время для рытья хода, но тогда… Тогда неизвестно было, когда затрещит земля и обрушатся скалы в очередной раз.

— Ты сказал, волна отходит от берегов острова? Что-то подобное я видел вчера, когда был там… наверху, — припомнил Конан.

— Да, — важно кивнул шар. — Именно тогда сердце его сократилось в очередной раз. Может быть, ты заметил, что местные жители строят свои жилища из веток, соломы, старого тряпья и прочей ерунды? Когда-то у всех на острове были добротные дома из камня или ракушечника. Но землетрясения с периодичностью дважды за луну приучили их бояться всего весомого и крепкого. Когда на головы рушится ворох веток или пучки соломы, нет риска особенно покалечиться, да и отстроить разрушенное жилище можно за полдня.

Бонго тем временем мордой и передними лапами разгребал завал из камней. Внезапно когти его царапнули о железо. Нагнувшись и отвалив в сторону несколько обломков, Конан вытащил тяжелый проржавевший заступ. Он отряхнул его от земли. Вместе с комками глины с рукояти заступа посыпалось вниз с легким костяным звоном то, что когда-то было пальцами крепкой мужской руки. Конан, не особенно склонный к сентиментальности, ощутил вдруг, как сперва сжалось, а затем забилось горячей его сердце. Он словно бы коснулся верной ладони неведомого друга или побратима, передающей ему пусть не меч, не копье… но все-таки оружие.

— Ты не зря трудился, брат. Ты не зря вгрызался в эти камни, — тихо произнес киммериец. — Благодаря тебе и братьям твоим, я дойду. Я дойду — и, клянусь всеми богами мира, Черному Слепцу не поздоровится!..

— О, трижды безрассудный, тупоголовый чужеземец! — завизжал вдруг Шестилик, крутясь вокруг своей оси. — «Черному Слепцу не поздоровится!» Тому, кто одним ударом своего сердца, даже не заметив того, даже не узнав о том, уничтожил восемь самых лучших, самых крепких и отважных воинов! Явился, видите ли, ты, великий и непобедимый, и ему не поздоровится!.. Он уже трепещет, он просто падает в обморок от страха!..

Летучий шар был на грани истерики. Конан уже поднял было ладонь, чтобы отвесить ему хорошую затрещину и тем самым привести в чувство, но его опередил Бонго. Зарычав, волк клацнул зубами и зацепил один из вертящихся перед ним носов. Шестилик тоненько взвизгнул в последний раз и затих.

— Ты мудро поступил, Бонго, — одобрил его киммериец. — Еще чуть-чуть, и я оглох бы от воплей.

Он взвесил в ладони заступ. Несмотря на слой ржавчины, инструмент был пригоден к работе. Конан внимательно, насколько позволял свет язычка живого огня, огляделся вокруг. Проход был завален не той породой, в которой он был прорыт до сих пор, но глыбами очень прочного серого камня. По всей видимости, восемь воинов дошли до подножия скал и уже здесь, совсем близко от своей цели, нашли гибель. Догадка Конана подтвердилась, когда он попытался поработать заступом в обход завала. Очень скоро железо зазвенело о камень, который не поддавался, но лишь рассыпал от каждого удара голубые и желтые искры. Исходя из этого, имело смысл рыть только в одном-единственном направлении — вверх.

Работать было тяжело. Приходилось зажмуриваться, чтобы мелкие камушки и песок, сыплющиеся на голову, не запорошили глаза. Бонго помогал как мог, отгребая лапами в сторону комья земли. Шестилик откатился на безопасное расстояние, где затих, не издавая ни звука.

Наконец, после одного из ударов заступом, вверху блеснул голубой ромб неба. Прямые лучи света упали на ступни киммерийца и запорошенные землей лапы волка. Конан оперся о заступ и перевел дыхание. Настал трудный и решающий момент. Киммериец отдавал себе отчет, что, оказавшись снаружи, он, скорее всего, очутится в двух шагах от многочисленных Серых Стрелков, затаившихся между камней, словно змеи со смертельно опасным ядом. Но иного выхода он не видел.

— Вот что, мыльный пузырь, — заговорил он после недолгого раздумья. — Пожалуй, я отпущу тебя. Вряд ли ты пригодишься мне дальше. Конечно, если бы можно было разить противника визгом и брызганьем слюней, ты был бы неоценимым союзником, но так… ты уж прости.

— Я прощаю! — проскрипел Шестилик. — Сначала тебя доводят до полусмерти, лишают способности летать, отнимают всякую радость жизни, а потом, видите ли, даруют свободу!.. На что она мне теперь? На что она, если я не смогу больше воспарить, перекувырнуться в воздухе, зарыться в облако…

— Будешь ты парить и зарываться в облако, — пообещал Конан. — А о встрече со мной, изрядно приукрасив и выставив себя молодцом, будешь рассказывать внукам.

— У меня не будет внуков! У меня нет и не может быть детей! — подпрыгнул шар. — Я один, один, безмозглый варвар! А встреча с тобой — моя трагедия и кошмар!..

— Ну так плюхнись в воду со всего размаха, как ты это любишь, и все забудется! — засмеялся киммериец. — Но только прежде, пока что-то еще осталось в твоей башке, расскажи мне побольше о Черном Слепце. Мне нужно знать все. Главное же — уязвимые его места, его слабости.

— У него нет уязвимых мест и слабостей, — отозвался шар. — А если и есть, мне о них не известно. Но я расскажу тебе все, что знаю, что еще не успел рассказать. Но только коротко: мне не терпится покинуть твое общество! Слушай же! — Он забормотал быстро, словно скороговорку: — Самое главное, когда идешь к Черному Слепцу, — не чувствовать страха. Ужас и страх он ощущает лучше всего, как голодный хищник ощущает запах живого мяса. Но также улавливает и злобу, ярость, отвращение, отчаянье. Отчаянье и тоску он слышит прекрасно, почти так же, как страх. Идти к нему нужно совсем спокойным. Еще лучше — веселым. Хорошо напевать бодрые и смешные песенки! — В голосе Шестилика звучала явная издевка. — Если, конечно, при виде его ты сохранишь способность смеяться… Петь можно в полный голос — он глухой и ничего не услышит. Ничего не видит и ничего не слышит, но малейшая тень страха или тоски в душе — и ты погиб, ты проглочен…

— Это я знаю! — перебил его Конан. — Об этом меня предупреждали. Но ты не говоришь мне главного: каким образом я смогу свернуть ему шею?

— У него нет шеи! — воскликнул шар почти весело.

— Но хоть что-то у него должно быть? Если он есть, если он существует, значит, у него есть что-то, куда я могу вонзить меч, или стрелу, или просто крепкий кулак! Как мне его убить?

— Этого я не знаю. К тому же, — Шестилик прекратил свою скороговорку и повернулся к нему лицом задумчивым и отрешенным, — я вовсе не уверен, что тебе следует его убивать.

— Как?! — взревел Конан. — Кто же займется этим, если не я? Ты, может быть? Ваши мужчины, трусливые, как сурки, и озлобленные, как крысы?!..

— Ты не понял меня, — сказал Шестилик. — Я не уверен, что его вообще нужно лишать жизни.

Конан чуть не захлебнулся воздухом от изумления и возмущения.

— И это ты говоришь о нем?!.. Который превратил здешний народ в пугливых и нелюдимых животных, прячущихся по своим норам? Который расплодил свору исчадий, усердно приносящих ему в зубах все новые и новые жертвы? Который тебя самого, наконец, сделал заячьим хвостом, постоянно трясущимся от ужаса?..

— Да, да, да, все это так, — запрыгал шар, соглашаясь. — Но кто может поручиться, что если не станет Черного Слепца, не появится кто-нибудь гораздо хуже?

— Да куда уж хуже! — усмехнулся киммериец.

— Я живу на свете много тысяч лет, — вздохнул Шестилик. — Хотя я периодически забываю почти все, что со мной случается, но есть нечто — на уровне памяти всего тела — что позабыть невозможно. И это нечто — постоянная тревога, постоянное предчувствие опасности, грозящей то с неба, то с моря, то из расщелины на берегу, то из пасти крохотной змейки, то от мечей нагрянувших невесть откуда вражеских племен… К Черному Слепцу мы уже привыкли. Мы знаем, чего от него ждать, знаем, как уберечься от его исчадий. Только полный глупец или слишком мягкосердечный — что тоже самое — человек откликнется сейчас на чью-нибудь просьбу. Мы знаем, когда случится очередное землетрясение от удара его сердца, и никто в этот день не выйдет на лодке в океан, не полезет в глубину шахты. К серым скалам ни один человек не приблизится по доброй воле, если только он не самоубийца. Мы привыкли, мы знаем. Когда же появится новое, неизвестное зло…

— Да почему же, разрази тебя Кром, должно обязательно появиться новое зло?!..

— Я живу на свете многие тысячи лет, — повторил Шестилик. — Я знаю. Так уж устроен мир.

— Так уж устроен ты! — возразил киммериец. — Теперь же — выкатывайся поскорее обратно и прощай!

— Прощай! — радостно пискнул шар, готовясь сорваться с места.

— Погоди-ка! — остановил его Конан. — Еще одно! Я не совсем понял, что это за странное и дивное существо, что одолжило мне недавно пучок своей гривы. Кто он? Зверь?.. Бог?..

— Не зверь и не бог, — ответил Шестилик, пританцовывая от нетерпения поскорее ринуться прочь отсюда. — Для зверя он слишком свободен, для бога — слишком напоминает зверя. Он — Владыка Стихий, вот и все.

— Ему молятся? На него охотятся? Ему приносят жертвы?.. — не унимался киммериец.

— Ни то, ни другое, ни третье. В давние времена его удавалось видеть очень редко, раз в двести-триста лет. Поэтому большинство не верило, что он есть, считало выдумкой, детской сказкой. Но когда появился Черный Слепец, стали встречать все чаще и чаще. Изредка отдельным смельчакам удавалось срывать с его гривы цветы живого огня. Когда обнаружили, чти огонь этот страшнее смерти для исчадий, стали хранить его как бесценное сокровище и прятать от недобрых, воровских глаз.

— А может, и Черный Слепец боится его? — спросил Конан.

— Может быть. Ведь исчадья — это что-то вроде его продолжения, его жадных пальцев, его щупальцев. Но если и боится, какой в этом прок? Приблизиться к Черному Слепцу невозможно.

— Ну, это мы скоро увидим… Кажется, больше мне с тебя взять нечего. Прощай же! Прыгай, скачи, лети!

— Прощай, прощай! — с готовностью откликнулся шар. Повернувшись, он покатился по подземному ходу назад. — Я прощаю тебе, чужеземец! Хоть ты и лишил меня радостей жизни, но очень скоро тебя самого ждет страшная гибель! Впрочем, еще вероятнее, что ты обретешь бессмертие, став командиром Серых Стрелков!..

Конан с чувством сплюнул.

— Надеюсь, больше на моем пути не встретится этот трясущийся мыльный пузырь, — сказал он, обращаясь к Бонго. — Хотелось бы мне, чтобы на битву меня проводили другими словами, но что делать, если все люди на этом нелепом острове вымерли. Последние лежат вот здесь, — он кивнул на груду каменных обломков.

Порывшись в своем дорожном мешке, Конан достал шлем из очень прочной и толстой туранской кожи и натянул его до самых глаз. Очень осторожно и медленно он стал проталкивать голову сквозь голубевшее наверху отверстие. Лишь только его глаза оказались на уровне поверхности земли, он услышал знакомый тонкий свист. Замешкайся он на долю мгновения, и серебряная, похожая на спицу, стрела пронзила бы ему зрачок. Но хорошая реакция спасла его — стрела впилась в кожу шлема чуть повыше бровей.

Нырнув назад, в сумрак подземелья, Конан вжался спиной в земляную стену. Сквозь отверстие просвистело еще несколько стрел, но били уже не прицельно, а наугад, и ни одна его не коснулась. Бонго также плотно прижался спиной и боками к серым глыбам, слившись по цвету с ними и став почти неразличимым. Затем на фоне голубого неба показался темный конус. Конан не сразу сообразил, что то были глаза человека в надвинутом на лицо островерхом капюшоне с прорезями для глаз. Серый Стрелок пытался рассмотреть хоть что-либо в подземном мраке. Видимо, ему это плохо удавалось, так как голова в капюшоне склонилась ниже.

Подняв с земли крупный осколок камня, Конан молниеносно подскочил к противнику и ударил его по голове. Издав глухой вскрик, Серый Стрелок завис вниз головой. Киммериец быстро втащил сквозь узкое отверстие безжизненное тело, с трудом снял с него серый балахон с капюшоном, скрывавший фигуру с головы до пят, и натянул его на себя. С закрытым лицом, с коротким луком и колчаном с серебряными стрелами он стал неотличим от обыкновенного стража Черного Слепца. Вот только как быть с Бонго? Оставить его до лучших времен здесь, под землей, либо выйти на поверхность с ним вместе? Ни расставаться с волком, ни рисковать его жизнью Конану не хотелось.

— Подожди, Бонго, — прошептал он ему. — Подожди немного, пока я вылезу наверх и хорошенько осмотрюсь.

Оказавшись снаружи, стараясь сохранять уверенность и непринужденность движений, киммериец прежде всего отряхнул балахон от земли. Затем он показал жестом ближайшим от него стрелкам, что беспокоиться не о чем, все в порядке, с врагом покончено… Ему показалось странным, что ни один из стражей не обратил на его появление никакого внимания, никто не повернул головы в его сторону. Все они, замершие, неподвижные, как камни, что их окружали, смотрели вперед. Конан взглянул туда же и тихо охнул. По желтой траве луга у подножия скал кружился белоснежный конь с искрящейся гривой и рыбьим хвостом, согнутым в кольца на крупе.

Владыка Стихий, казалось, дразнил окаменевших стражей. Он то подлетал, не касаясь копытами травы, совсем близко, так, что искры из гривы прожигали в серых балахонах маленькие отверстия, то удалялся, мелькая причудливым белым силуэтом на фоне дальних деревьев… Все стражи сжимали в руках луки и колчаны, но ни один даже не сделал попытки вытащить стрелу и послать ее в танцующее перед его глазами диво. Их лица были скрыты капюшонами, и рассмотреть их выражений было невозможно, но Конан мог видеть, что плечи ближайшей к нему фигуры в сером балахоне дрожат крупной дрожью. Ему послышался даже мерный перестук зубов. Тут же в памяти всплыло лицо соблазнительного исчадья, глаза девушки с непередаваемым выражением ужаса и тоски, с которым она смотрела на сужавшего перед ней круги коня.

Владыка Стихий на миг застыл, горделиво развернув шею. Он был всего в пяти шагах от киммерийца, освещенный ярким солнцем. Его белизна слепила. Конан с удивлением увидел то, чего не замечал раньше: глаза у коня были не карие и не черные, но — голубые. Светящиеся, блистящие голубые, похожие на огонь, как и грива, но только очень горячий. Раскалившийся до высокой, пронзительной голубизны.

Конь посмотрел прямо на киммерийца, и от этого взгляда шальная и радостная мысль мелькнула в его голове: а что, если Владыка Стихий резвится и танцует здесь не просто так, а для него, Конана, чтобы тот сумел незамеченным проскочить мимо завороженных стрелков? Если так, ему лучше выйти из столбняка, закрыть рот и не мешкать!

Конан негромко позвал Бонго, и острая морда его тут же показалась в земляном отверстии. Киммериец помог ему вылезти, и очень тихо, стараясь не задеть ни один камушек на горных тропках, они двинулись за спинами Серых Стрелков в глубину ущелья, пересекавшего скалы. Впрочем, они могли бы и шуметь, и кашлять, и разговаривать: вряд ли зачарованные и скованные ужасом стражи Черного Слепца способны были сейчас заметить что-либо помимо мелькающих перед ними всполохов живого огня.

Глава 8. Вызов

Когда серые скалы остались за спиной Конана, он различил впереди то, что сверху, во время полета показалось ему темным пятном, раной, следом от булавки, пронзившей бабочку. Вблизи это напоминало застывшую лаву грязевого вулкана и было величиной с небольшой пруд.

Подойдя вплотную, киммериец увидел, что по краям грязь засохла, превратившись в бурые, рассыпающиеся при прикосновении комки, в центре же была жидкой и маслянисто блестела на солнце. От влажной грязи подымался горячий пар с отвратительным, ни на что не похожим запахом, от которого Бонго принялся чихать, то и дело утыкаясь носом в траву.

На небе не было ни облачка, но лучи солнца отчего-то казались потускневшими, как при солнечном затмении. Воздух сгустился и давил на плечи, словно вода в глубине моря.

Со скал к грязевому пятну сбегало множество дорожек и тропинок. По одной из них спускались, держась за руки, мужчина и женщина. Еще одна пара сидела у кромки засохшей грязи шагах в сорока от Конана в позе усталых странников, дошедших до конца своего пути. Киммериец подошел к ним поближе. То были пожилая женщина в простой крестьянской одежде и не отпускающий ее руки подросток лет пятнадцати. В правой руке юнец держал дудочку из полого стебля растения и тихонько наигрывал на ней. Нехитрый мотив был надрывно-тоскливым, от него хотелось заскулить по-волчьи, что немедленно и сделал Бонго. Юнец перестал играть и с удивлением взглянул на зверя большими кроткими глазами. Его длинные светлые локоны красиво спадали на воротник куртки, в наклоне головы были печаль и нега… У спутницы юнца было совершенно другое выражение лица — простое, чуть глуповатое, оно словно застыло в выражении полнейшей усталости и апатии, словно сердце ее вот-вот перестанет стучать, потому что безмерно утомилось от этого занятия.

На Конана они не обратили внимания, лишь юнец скользнул коротким ленивым взглядом и вновь заиграл, опустив нежные веки. Киммериец хотел было пройти мимо, но внезапно вспомнил о живом огне. Нашарив на груди лоскут, он осторожно вынул из него жгутик конской гривы с мерцающим на конце огоньком. Шагнув к томному музыканту, он нагнулся и поднес пламя к самому его лицу. Кроткие черты исказило величайшее отвращение.

— Не нравится?! — обрадовался Конан. — А если вот так?..

Он провел рыжим язычком по дрожащей щеке. Не жгущий ни грудь его, ни холщовую ткань на коже исчадья огонь оставил багровую вздувшуюся полосу. Зашипев, как раненый кот, юнец выпустил руку женщины и стал отползать спиной, не сводя глаз с огонька, зажатого в ладони киммерийца. Улучив момент, он вскочил и бросился прочь, под прикрытие серых скал.

Конан обернулся к женщине и крикнул, подкрепляя слова красноречивыми жестами:

— Что же ты сидишь? Уходи прочь! Тебя никто больше не держит! Скорее! Пока из своей грязи не выполз тот, к кому тебя привели на ужин!

Но женщина не двигалась. Лицо ее было по-прежнему безвольно-усталым. Она совсем не радовалась обретенной свободе и, должно быть, даже не осознавала ее.

— Слышишь, ты!.. Уходи! Бонго, покусай ее за ноги чтобы она, наконец, унесла их отсюда!

Хотя Бонго только делал вид, что кусает, зубы его произвели впечатление. Женщина поднялась и, опасливо поглядывая на огромного зверя, медленно, словно тяжело больная, побрела в сторону серых скал. Правда, как только волк отстал от нее, она снова села на землю. Вспомнив о Стрелках, мимо которых она все равно не смогла бы пройти, Конан оставил ее в покое.

Теперь его внимание переключилось на вторую пару, за это время успевшую подойти к самому грязевому пятну. В женщине киммериец с удивлением узнал свою недавнюю пылкую подругу, от которой избавился с таким трудом. Видимо, она была очень смышленым и усердным исчадьем, раз сумела за такой короткий срок раздобыть себе новую жертву, хотя и не такую крупную, как первая, в лице широкоплечего синеглазого чужеземца. Мужчине, которого она вела за собой, было лет тридцать, но взгляд его был взглядом измученного, раздавленного тоской и рабством старика.

— Ну что, моя ласковая красавица, рада нашей встрече? — спросил Конан, подходя к ней и приближая к ее лицу живой огонек.

Белое лицо девушки исказила судорога. Опять у нее вырывают из рук добычу, и на этот раз возле самого логова ее хозяина!.. Уже знакомое Конану выражение борьбы ужаса с алчностью искривило и смяло точеные черты.

Одной рукой киммериец крепко ухватил ее за горло, другую же, с язычком пламени, поднес к округлой и нежной, как у ребенка, щеке.

— Ты уж прости, но красоту твою придется немножко подпортить… Ради безголовых мужиков, вроде меня, падких на все сладкое… белое… мягкое…

Девушка зажмурилась от ужаса и выпустила наконец безвольную ладонь своей жертвы. На лице ее уже был один страх — страх абсолютный, беспомощный, детский… Рука варвара заколебалась. Ему подумалось, что совсем недавно, луну или две назад, существо это было обыкновенной девушкой — непоседливой, легкомысленной, пылкой… Кого-то, должно быть, любившей, целовавшейся летними ночами до рассвета. Тогда ее поцелуи не высасывали желание жить, но — пьянили, кружили голову… И однажды седенький старичок попросил поднести его котомку, или крохотный мальчуган дрожащим от слез голосом попросил попить, или…

— Ладно уж, не трясись, — хмуро пробормотал он, отводя назад руку с огнем и отпуская ее горло. — Все равно хозяину твоему скоро конец, а вместе с ним и ты потеряешь свою мерзкую силу.

Он отшвырнул ее от изможденного мужчины со взглядом старика, которого, как до того женщину, Бонго тут же отогнал подальше от грязевого пятна. Низко пригибаясь, стелясь над землей, как птица при взлете, девушка понеслась прочь, в сторону серых скал, куда скрылся и юнец с заунывной дудочкой.

Оглядевшись вокруг и убедившись, что больше не видно ни исчадий, ни их безропотных жертв, Конан обошел вокруг грязевой лужи, хрустя засохшими комьями лавы, и остановился. Судя по той позе спокойного ожидания, в которой пребывало на берегу музыкальное исчадье, хозяин его периодически появлялся из своего жидкого убежища, чтобы принять приведенные ему лакомства. Возможно, он появится совсем скоро. А если нет? Не в характере киммерийца было сидеть и ждать. Тем более, ждать неведомого противника, с которым предстоит смертельно опасная битва.

Выбрав на берегу круглый и тяжелый булыжник, широко размахнувшись, Конан швырнул его в самую середину маслянисто блестевшей лужи. Раздался чмокающий звук, и камень засосало внутрь.

— Эй ты, Черный Слепец, Багровое Око, Глухонемой Выродок, и как еще тебя там!.. — заорал Конан. — Вылезай! Я не привык ждать слишком долго!

Он бросил еще несколько камней. Ему показалось, что в воздухе стало еще душнее и сумрачней. На поверхности грязи вздулось и лопнуло несколько пузырей, каждый величиной с Шестилика.

— Давай, давай, шевелись! Вытягивай из грязи свое жирное брюхо, или что там у тебя есть!.. Мой верный меч ерзает от нетерпения в ножнах! Он тоже не любит ждать! Он давно не умывался вражеской кровью! Я знаю, она у тебя на редкость вонючая, но ради такого случая можно потерпеть! Вылезай!!!

Стало еще жарче. Воздух давил на лицо и плечи так, словно невидимый, пышущий жаром великан навалился на него своим животом.

Бонго вздыбил шерсть на спине и загривке и глухо зарычал.

Глава 9. Ненужное чувство

Тот, у кого было очень много имен, кого называли Черным Слепцом, Багровым Оком, Небесным Спрутом, Гибельным Гостем… — очнулся от сытого расслабления, похожего на полусон, в котором он проводил большую часть времени. Что-то или кто-то снаружи его дал понять, что собирается причинить ему вред, нарушить его целостность, возмутить ровное и безмятежное течение его существования.

Гибельный Гость не обладал ни слухом, ни зрением, ни осязанием, ни одним из пяти окошек во внешний мир, которые были свойственны мелким и суматошным обитателям этой земли. Но он способен был ощущать импульсы, исходящие непосредственно из голов и душ, он явственно слышал то, что люди называли чувствами и страстями.

Импульс, пришедший сейчас извне, пробудил в нем что-то похожее на тревогу. Впрочем, ни тревога, ни страх, ни ярость в чистом виде были незнакомы ему. Все ощущения, рождающиеся изредка в его бесформенных недрах, делились для него лишь на две категории — нужные и ненужные. Нужные следовало поддерживать и поощрять, от ненужных следовало немедленно избавляться.

Выведшее его из сытой расслабленности чувство было ненужным.

Гибельный Гость существовал для того, чтобы убивать, убивал же — для поддержки своего существования. Собственное бытие и чужая гибель были для него одним неделимым целым. Зародившись в неведомых безднах космоса, вы членившись из хаоса небытия на заре времен, он кормил свою жизнь чужим разрушением, и ничего больше, никакого иного смысла не было в его бытии.

Конечно, он менялся. Он рос и усложнялся со временем. Росло его умение убивать, умение быстро внедряться и приспосабливаться к каждой новой планете. Росли силы, благодаря которым он совершал все более дальние перелеты по Вселенной.

Памяти в человеческом смысле слова он не имел, Никогда он не вспоминал ни одну из планет, которые уничтожил. Да и к чему было вспоминать, ведь повторялось всегда одно и то же: многоцветный, свежий, кипящий буйством растительной, животной и разумной жизни мир через несколько сотен лет превращался в голый, раскаленный, либо заледенелый шар, монотонно и мертво кружащийся вокруг своего светила.

Не было памяти впечатлений, мыслей и образов, но была память навыков. Память приобретенных за многие тысячелетия умений. Так, Гибельный Гость научился в каждом из выбранных им миров становиться наполовину «своим». Это было умение настроить свой организм в унисон с господствующими на планете законами жизни, принять правила бытующей там биологической и психологической «игры». Став в какой-то мере «своим», из того же теста, что и остальная жизнь вокруг, Гибельный Гость получал возможность лучше насыщаться, более полно впитывать в себя энергию, высвобождающуюся при гибели живых существ. В то же время, по сути своей, он по-прежнему оставался всем и всему чужим, инородным, непонятным. И инородность эта была лучшей его защитой: невозможно было его убить, уничтожить, так как законы жизни, по которым строился его организм, были неведомы.

Правда, для полного внедрения в живую плоть планеты требовалось время. Несколько раз ему приходилось убираться прочь с выбранной им планеты, не успев как следует насладиться ее живыми соками. Это случалось тогда, когда Боги, Хранители этого мира вовремя распознавали нависшую над ним опасность. Миры, из которых его изгоняли с позором, Гибельный Гость также не запоминал. К чему? Их было меньше, чем тех, которые он превращал в раскаленные, либо в ледяные пустыни.

Последний выбранный им мир был богат многочисленными и разнообразными формами жизни. Здесь существовала и разумная жизнь, что было для него немаловажно. Гибель разумных, высокоорганизованных существ дает наиболее сильную, наиболее «вкусную» энергию. Не тогда, когда погибают их тела, нет, но когда разрушается под гнетом непосильной тоски, боли или страха то, что принято здесь называть душой.

Немногим более двухсот раз обернулась планета вокруг своего еле греющего, чуть тепленького светила с тех пор, как Гибельный Гость внедрился в ее плоть, как вцепляется клещ в ухо собаки, как впивается пиявка в нежную кожу неосторожной купальщицы. Ему нравилось здесь. Конечно, было холодновато: светило маленькое и далекое, лучи его не жгут по-настоящему… но он сумел отыскать себе самое теплое место. Гейзер с кипящей грязью на крохотном острове в океане — что может быть приятнее, безопаснее, спокойнее?.. За двести с небольшим лет он сумел приспособиться, сумел стать наполовину «своим». Организм его видоизменился, приобрел качества, характерные для здешних форм жизни. Он обрел сердцебиение, научился дыханию. У него появились мысли, появились чувства.

Первые удары его сердца были неритмичными. Они то следовали один за другим с частотой громовых раскатов, то сменялись долгими периодами затишья. Позднее сердце забилось мерно и ровно, в унисон однообразному танцу луны. От каждого его удара на острове дрожала земля, разверзались пропасти и овраги, рушились жалкие людские жилища. Волна, разбегавшаяся от берегов, достигала высоты восьмидесяти локтей и с легкостью топила и маленькие туземные лодки, и пузатые купеческие парусники, встречавшиеся на ее пути…

Подобно сердцебиению, дыхание его стало глубоким и ритмичным не сразу. Но когда выровнялось — каждую луну из недр острова стал подыматься сизо-лиловый туман. Низко стелющийся, похожий на упавшую на землю и волочащую по траве влажное брюхо грозовую тучу, он расходился от берегов во все стороны. На острове туман стелился на высоте восьми — десяти локтей и не причинял вреда. Но, пронизав огромные океанские пространства, он спускался до самой земли. «Лиловая смерть» — так окрестили на островах Южного Океана и на южных побережьях Вендии, Иранистана и Кхитая (дальше, к северу, туман не распространялся) непонятное и страшное бедствие. Когда с юга, с океана наползала крадущаяся лиловая туча, все бросались по своим домам, закрывали окна и ставни, плотно захлопывали двери, затыкали войлоком все щели в стенах и крышах. Если лиловые пары проникали в щели, надышавшись ими, много дней потом люди не могли избавиться от мучительного кашля и жжения в гортани. Но гораздо страшнее была участь тех, кто не успел спрятаться в помещении. С улиц раздавались страшные крики бездомных бродяг и добропорядочных жителей, оказавшихся почему-либо за воротами. К утру, когда туман рассасывался в воздухе, крики смолкали, но те, кто издавал их, бесследно исчезали. Они словно растворялись. Дыхание Гибельного Гостя впитывало их и уносило с собой в обратном движении вдоха.

Гибельный Гость научился мыслить. Здешние высшие существа обладали этой способностью, и для него она оказалась не лишней. Мысли стали самым могущественным, самым быстрым в нем. В мгновение ока мыслью он мог достигнуть любой точки этого мира. Мысли его — невидимые, как воздух, тонкие, как лунные лучи, витали и над ледяными равнинами Ванахейма, и над раскаленной стигийской пустыней, и над шумными оживленными городами Аквилонии, и над бедными поселениями желтолицых кхитайцев. Именно благодаря мыслям добывал он самую изысканную, самую лакомую пищу. Мысли его, как перистые облака, нависали над мрачными кубами стигийских храмов. Самые жестокие и изощренные обряды жрецов были навеяны именно ими — невидимыми стремлениями Гибельного Гостя. Какому бы могущественному и мрачному божеству не приносились жертвы — львиная доля их страданий и мук впитывалась и поглощалась Гостем, ибо мысли его мгновенно подхватывали каждую боль, каждый хрип отчаянья, каждый душераздирающий крик… Над полями сражений и битв мысли его клубились особенно густо. Как и над селениями, пораженными страшными эпидемиями. Как над городами, разрушенными землетрясениями и извержениями вулканов… Мыслить — было любимым занятием Гостя. Он предавался ему с не меньшим упоением, чем сытому расслабленному сну.

Но помимо мыслей были еще и чувства. Мало оформленные и смутные, делящиеся на нужные и ненужные. Нужным чувством и очень частым, очень привычным было удовольствие после обильной и вкусной еды. Обычно сразу после него наступала теплая дрема без мыслей и сновидений. Гораздо более редким чувством, но также нужным, предпочитаемым было охватывающее его временами сознание своей мощи, силы, величия. Он казался самому себе в такие мгновения самым могучим, исполинским, непобедимым созданием во Вселенной. От вибраций мощи и торжества воздух вокруг него словно пропитывался электричеством. Глотнув его, люди на острове хмелели без вина. Они бросали работу, возбужденно и бесцельно куда-то бежали, болтали, дрались, смеялись, совершали безрассудные поступки…

Все ненужные чувства он стремился поскорее искоренить, пресечь, выбросить за пределы своего существования. Одним из редких ненужных чувств была тоска. Неведомо отчего и неведомо откуда накатывала на него изредка космическая безбрежная усталость и тоска. Излучения ее были так плотны и гнетущи, что все и всё на острове впадало в апатию, замирало. Люди не способны были ничего делать — ни работать, ни веселиться, ни разговаривать, они ложились на постели лицом к стене и днями лежали, прислушиваясь к толчкам собственного сердца. Растения переставали плодоносить. Собаки, козы, гуси, куры — и те переставали двигаться, ложились, уткнув морды в лапы или спрятав голову под крыло…

Импульс, пришедший сейчас извне, вызвал ненужное чувство. Каким бы ни был тот, кто послал его, но он сумел пробиться сквозь надежнейший защитный заслон. Сумел ускользнуть от стрел, которые никогда не промахиваются. Он грозил, он щекотал, он прикоснулся к его темени чем-то неприятно шершавым.

Гибельный Гость должен был как можно скорее избавиться от ненужного чувства, выбросить его за пределы себя.

Глава 10. Битва

Бонго зарычал громче. Шерсть на его спине и загривке топорщилась, как иглы дикобраза.

— Тише, Бонго, тише, — осадил его киммериец. — Держись спокойнее. Иначе он вынюхает твою ярость и заглотит тебя как лягушка муху.

Сам он спокойным не был, как ни старался. Сердце грохотало в груди, как кузнечный молот его отца в закопченной кузнице, когда-то давным-давно.

Горячая грязь забурлила, зашипела, вспучилась. Что-то бесформенное и темное толчками пробивалось наружу — что-то очень большое и не похожее ни на что… Колеблющийся, шевелящийся холм вздымался над грязью, сгусток горячего мрака.

Очень отдаленно Черный Слепец напоминал гигантского осьминога. Таких тварей, только раз в десять меньше, Конану случалось видеть в южных морях в бытность его пиратом. Длинные гибкие отростки, похожие на руки самой ночной тьмы, вытягивались из черной глыбы, судорожно извивались, подергивались, шарили по земле и по воздуху и втягивались обратно. Их ощупывающие движения и впрямь напоминали осторожные и чуткие пальцы слепца. Под округлым массивом мрака на высоте трех локтей над уровнем грязи горел один-единственный глаз. Гигантское, полыхающее малиновым, оранжевым и ярко-алым, око. Бордовый зрачок, похожий на раскаленную глотку печи, то расширялся, то сужался. Впрочем, глаз ли то был? Скорее, распахнутый зев, алчная и голодная пасть. А может быть, это были ноздри? Точнее, одна ноздря, багровая и пылающая, чутко вынюхивающая сладкие запахи страха, отчаянья и тоски?..

Конан вспомнил совет Шестилика: чтобы не поддаваться ни страху, ни отвращению, лучше всего петь веселые песни. Он стал вспоминать все песни, какие помнил, начиная с колыбельных раннего детства. Вспоминались какие-то отрывки. Очень много пел Шумри, по любому поводу и без повода. Что же, что он пел?.. Не пел, а скорее скулил. Не пойдет… Пожалуй, самые веселые песни гремели на пиратских застольях. Не очень складно, зато громко и разухабисто…

Пусть лопнут демоны морей от зависти, ха-ха! Когда Дырявим кораблей пузатые бока…

Одно из щупалец Черного Слепца вдруг потянулось в сторону мужчины, который так и сидел на том месте, куда отогнал его Бонго, парализованный ужасом и тоской. Расстояние от Слепца до мужчины было шагов тридцать, но темный отросток молниеносно удлинялся, не став при этом тоньше, и, присосавшись к животу жертвы, стал подтягивать ее к гигантском чреву.

Дрожа от ярости и омерзения, Конан подскочил к отростку и попытался перерубить его мечом. Лезвие не встретило сопротивления: пройдя сквозь извивающуюся тьму насквозь, оно врезалось в землю. Киммериец ударил еще и еще. Ему казалось, что он рубит не чью-то плоть, но туман, но ядовитые испарения… Не ощущая или не замечая ударов, щупальце продолжало сокращаться, подтягивая белого, как известь, мужчину все ближе к нависающей над землей темной туше. Видимо, он потерял сознание от ужаса, поскольку не издавал ни звука.

Проклятье! Оглянувшись, Конан заметил, как другое щупальце, повернутое в его сторону, покачиваясь, ощупывает воздух, словно колеблясь и что-то прикидывая. Неужели Черный Слепец учуял его ярость и досаду и вот-вот вцепится в него?!..

Конан изо всех сил пытался обрести спокойствие. Выстроить себе непробиваемый щит из невозмутимости и веселья. О Кром, как это сделать?! Оставаться спокойным и холодным вблизи этой твари?.. Летучий пузырь посмеялся над ним…

«Пусть лопнут демоны… ха-ха!.. и веселы вполне… и моем наши сапоги… в отличнейшем вине!..»

Темный отросток с телом мужчины подтянулся к самому глазу. Нет, то действительно был не глаз, а пасть! — потому что несчастный полетел головой вперед в малиновое жерло, пошире распахнувшееся, чтобы принять его. Туша Черного Слепца заколебалась, судорога удовольствия прошла по ней сверху вниз, словно волна по поверхности темного озера. Почти сразу же тело мужчины вылетело обратно и шлепнулось на землю у подножья клубящейся тьмы. Малиновая глотка выплюнула его!

Человек был жив. Он пошевелил рукой, затем медленно приподнялся. На лице его, обращенном к киммерийцу, больше не было ужаса и тоски. Глаза его смотрели со странным, жадным и беспокойным выражением. В его движениях была озабоченность, захваченность одной целью. Если бы Конан не знал, каким путем живой человек превращается в исчадье, он решил бы, что Черный Слепец просто передумал пожирать своего пленника и милостиво даровал ему жизнь… Пошатываясь, не сводя глаз с киммерийца, мужчина двинулся к нему.

Между тем, то же самое черное щупальце уже тянулось, извиваясь и подрагивая от вожделения, к женщине. Она сидела дальше, на полпути к серым скалам, вжавшись всем телом в землю, словно надеясь слиться с ней и стать совсем незаметной…

Отросток, нацеленный на Конана, медленно и неуверенно, ощупывая землю на своем пути, пополз в его сторону.

— Вынюхал все-таки, пузатый выродок… — пробормотал киммериец.

Страха он не чувствовал, но вот как быть с отвращением, с отчаянной досадой, что удары его не достигают цели?..

Бонго, замерший у его ног, глухо зарычал. Он оглянулся на Конана, переступил с лапы на лапу и напрягся, как готовая сорваться с тетивы стрела.

— Подожди, немного еще подожди, Бонго, — тихо попросил его киммериец.

Но волк больше не мог ждать. Еще раз оглянувшись на Конана, он вылетел вперед и в три прыжка очутился напротив темной громады. Четвертым прыжком — сильным, высоким, длинным — он врезался в малиновое жерло, в жадный тоннель глотки и растворился в нем.

Киммериец с замиранием сердца ждал, что вот-вот выплюнутое тело Бонго шлепнется о землю. И он зашевелится, поднимется на лапы и… Но представить дальнейшее он был не в силах. Текли грохочущие, растянутые в бесконечность мгновения, но волк не появлялся. Значит, он жив. Значит, он ждет его.

Черное щупальце извивалось уже в паре локтей от его ног. Конан коснулся прохладной рукояти меча, шагнув вперед и запел во весь голос, перевирая и слова, и мотив:



— Швыряем золото, как сор, и веселы вполне!
И моем наши сапоги в отличнейшем вине!..



Самое трудное было — нагнуть голову и нырнуть в пылающий лаз. Все равно что броситься в раскаленный кузнечный горн. Но он сделал это. Возле самой багровой глотки он почувствовал, как его затягивает внутрь сильным порывом палящего ветра. Поэтому ему оставалось лишь слегка оттолкнуться ногами…

Когда он летел головой вперед по светящейся пульсирующей норе, его охватило настоящее веселье. Жара была страшной, но все-таки не смертельной, не опаляющей. Красное и оранжевое свечение со всех сторон возбуждало, горячило кровь. Упав со всего размаха во что-то мягкое и пружинящее, словно живая плоть, киммериец громко расхохотался.

Лишь только он поднялся, чей-то влажный нос ткнулся ему в ладонь, и Конан радостно потрепал зверя по густому загривку.

— Бонго, дружище! Клянусь Кромом, здесь совсем не плохо! Мне даже нравится, а тебе? Я думал, что сгорю заживо, но здесь всего лишь тепло! «Пусть лопнут демоны морей, пусть лопнут все враги!..»

На дне чрева было темновато, лишь над головой перекатывались багровые всполохи. Вспомнив про живой огонь, Конан нашарил его на груди и вытащил. Как ни странно, огонек здесь горел не оранжевым и не алым, но ярко-голубым светом. Этот чистый пронзительный свет что-то напоминал ему. Что же… ах да, такие глаза были у Владыки Стихий. Во всяком случае, в тот раз, когда он смотрел на него, отвлекая на себя внимание Серых Стрелков… Голубой огонь… Помнится, Шумри рассказывал, что видел, как у Конана в груди горело такое же голубое, ничем не колеблемое пламя. Алмена сказала, что оно есть у всех, но не у всех его можно увидеть…

В левой руке киммериец сжимал огонек, испускающий вокруг себя сферу жемчужного света, правой же вытащил меч. Правда, после нескольких взмахов он понял, что оружие его здесь так же бесполезно, как и при попытке отсечь щупальце. Упругая плоть под ногами принимала в себя удары, но не рассекалась, не сочилась кровью. С таким же успехом он мог бы разить океанскую воду… Тем не менее, Конан продолжал поигрывать клинком, подстегивая свою веселую ярость.



Когда багровая вода заплещет у бортов,
от схватки нашей пьян Нергал и хлещет жадно кровь!..



Нет, Шестилик неверно сказал ему: яростных не сможет проглотить Черный Слепец! Только ярость должна быть веселой. Не угрюмая злоба, не гнев сквозь стиснутые зубы, не застилающая взор мстительность. Весело, вдохновенно и яростно!..

— Клянусь Кромом, Бонго! Мы должны найти в этом жарком брюхе его смерть! Она должна быть где-то здесь, должна, должна!..

Конан не представлял, как может выглядеть смерть Черного Слепца. Об этом не говорили ему ни Алмена, ни Шестилик. Но он чувствовал, что должен разыскать в этом душном мраке средоточие его сил, главный жизненный центр. Может быть, это сердце, дважды за луну сотрясающее землю, может быть, это злобный мозг?..

Перестав петь и остановившись, чтобы оглядеться, киммериец вдруг услышал шелестящие со всех сторон сотни, тысячи людских голосов. Они напоминали шорох осенних листьев, гонимых ветром, завывание вьюги в трубе, шум дождя, но все-таки были живыми. Мужские, женские, детские, плачущие, рокочущие, умоляющие, зовущие… Тысячи душ, проглоченных Черным Слепцом за два века, бились во тьме, рвались в невидимых путах.

От этого моря людского отчаянья у Конана заныло сердце. И в тот же миг он почувствовал, что все его тело словно охватили, сдавили жаркие упругие мускулы.

— Ага, ты думаешь, ты поймал меня на жалость? — выкрикнул он. — Рано радуешься! «Старик Нергал нам бури шлет, чтоб пуще рассмешить!..»

Но жгучие мускулы не отпускали. Стало трудно дышать, с большим усилием он смог приподнять руку…

— Бонго!.. — прохрипел киммериец. — Помоги!..

Но Бонго не нужно было просить. Почувствовав грозящую Конану опасность, он уже носился вокруг него с горящими в темноте глазами, разрывая своим сильным и стремительным телом то невидимое, что стягивало и душило киммерийца.

Дышать стало легче. Конан снова пошел вперед, но теперь ему казалось, что он пробивается сквозь напор урагана или толщу океанской воды.

«…Нергал… заплещет… жадно кровь…»

Бодрые слова песенки словно вязли в его мозгу, путались, склеивались одно с другим. Конан встряхивал головой, пытался петь громко и четко, но песня превращалась в неясное бормотанье, бурчание, шорох. Ему казалось, что он уже несколько дней блуждает в багровом, давящем со всех сторон сумраке…

Но вот наконец он заметил впереди что-то необычное. С трудом волоча ноги, Конан добрел, почти дополз до большого, тускло светящегося малиновым кристалла со множеством граней. Размером он был почти с киммерийца и по виду напоминал гигантский, хорошо отшлифованный гранат или рубин. По гладкой поверхности граней змеились не то черные узоры, не то письмена на неведомом киммерийцу языке.

С трудом приподняв руку, киммериец прикоснулся к Одной из граней живым огнем, и тут же раздалось шипение, повалил едкий дым и по камню прошла трещина, напоминающая кровоточащую царапину. Невидимые мускулы вокруг него сдавили еще сильнее, так что он едва не потерял сознание.

— Бонго… — прошептал он.

Но силы волка тоже были на исходе. Он уже не бежал, но полз, едва приподымая голову. Но глаза его — холодные, спокойные — были все те же. Он подполз к ногам Конана и попытался встать, чтобы принять часть давящей со всех сторон силы на свой хребет. Послышался хруст костей. Киммериец увидел, как тело зверя мягко рухнуло у его ног. Но он успел еще повернуть голову и посмотреть в лицо Конану. Что было в его взгляде? Киммериец не разобрал. Пот заливал ему лицо, а может быть, кровь, смешанная с потом…

…Бонго больше нет… Сам он тоже вот-вот отправится следом за верным своим волком. Вот и хорошо… Лишь бы перестало давить и сплющивать кости…

Конан снова и снова проводил голубым огоньком по поверхности малинового кристалла. Сеть трещин становилась все гуще. Камень должен был вот-вот расколоться. Но жизнь покидала киммерийца. Дышать было нечем. Руки перестали его слушаться, и живой огонь выпал из ослабевших пальцев. К счастью, он упал на кристалл и скользнул в одну из трещин. Чистое светло-голубое пламя засияло сквозь толщу багрового…

Кроме этой крохотной точки света, Конан уже ничего не различал. От грохота крови в голове стоял гул, грудная клетка трещала, как яичная скорлупа между двумя ладонями…

В последний миг убегающего сознания киммериец увидел перед собой лицо Алмены. Прохладное, нежное имя ее скользнуло в мозгу, как струйка воды к губам умирающего от жажды. АЛМЕНА…

Часть седьмая

Глава 1. Возвращение

Соленый морской ветер грубовато ласкал лицо. Резко кричали чайки. Пахло только что выброшенными на берег водорослями и сырым песком. Конан приоткрыл глаза и зажмурился от полуденного солнца, от зеленой полосы воды до самого горизонта, от перистых облаков.

В трех шагах от себя он увидел худую спину девочки, смотревшей на море. Почувствовав его взгляд, она обернулась.

Конан видел ее прежде только один раз, в поздних сумерках, и не успел как следует рассмотреть. Но она показалась ему беспечной и легкомысленной, как все дети ее возраста. Теперь же его удивило усталое и словно пригасшее выражение широко расставленных глаз.

— Проснулся? — спросила девочка. — Как твоя грудь? Не болит?..

Киммериец набрал в легкие побольше воздуха и выдохнул. Ребра заныли, но не сильно.

— Не болит, — бодро ответил он. — Можно хоть сейчас — снова в объятия к Черному Слепцу. Обнимает он, надо сказать, жарко… А где Алмена?

— Алмены здесь нет, — ответила девочка.

Конан почувствовал жгучую волну обиды. Неужели не пожелала увидеться с ним, попрощаться, сказать пару слов напоследок?!.. И это после всего, что он для нее сделал. Впрочем, почему для нее? Не в меньшей степени и для себя тоже, и для всех остальных… Вот только… получилось ли у него?..

— Скажи мне, только честно, я хоть убил его? — спросил он с надеждой в голосе.

— Ты сделал очень много, — уклончиво ответила девочка. — Живой огонь почти полностью разрушил его сущность. Все души, которые он проглотил, все исчадья вновь стали людьми. Это очень много, доблестный киммериец.

Она назвала его так, как называла всегда Алмена — «доблестный киммериец», и от этого Конан почувствовал теплый толчок в сердце.

— Но я убил его самого, убил?.. — настойчиво переспросил он.

— Он покинул наш мир. Убрался прочь, как крыса, в которую швырнули ботинком. Теперь он очень долго будет восстанавливать себя, зализывать раны.

— Проклятье! Эта тварь осталась жива! Все было напрасно!!!

— Все было не напрасно. Я же сказала: он убрался от нас прочь. Все проглоченные им исчадья теперь снова люди. Жалко, что ты не мог этого видеть! — Она обернулась к нему, и желтые смешливые искры как прежде запрыгали в ее глазах. — Представляешь, бабушки, прабабушки и прапрабабушки кидались в объятия внучкам, которые были старше их!.. Подолгу расспрашивали, выясняли, кто есть кто. Танцевали, с ума сходили!..

— А этот выродок остался жив, — упрямо и зло повторил Конан. — Ты думаешь, меня утешает то, что теперь он будет губить кого-то очень далеко отсюда?

— Будет губить… — задумчиво согласилась девочка. — Но ведь ты еще сразишься с ним, если захочешь! Может быть, через тысячу лет доблестный киммериец Конан, варвар с Севера, встретится и сразится с ним. И победит! Ведь к тому времени ты вырастешь и станешь еще сильнее!

Конан не очень понял, что она имеет в виду, но мысль о том, что он еще встретится с Черным Слепцом и окажется более удачливым, показалась ему забавной. Он усмехнулся.

Короткое оживление сбежало с лица девочки. Снова оно погрузилось в тень. Конан вспомнил о волке, навсегда оставшемся в жарком давящем чреве. Вот отчего такая тоска и боль в детских глазах!

— Спасибо тебе, — тихо проговорил он. — Спасибо за Бонго. Он оказался верным и отважным другом. Он не зверь — он человек в звериной шкуре. Если бы не он, ничего бы у меня не вышло.

— Да, я знаю! — кивнула девочка. — Бонго умный и храбрый. Мне было хорошо с ним играть. А сейчас он играет с Алменой! Они бегают, догоняют друг друга, смеются…

— С Алменой? — непонимающе переспросил киммериец.

— Да-да! Им очень весело. Они там веселятся, резвятся, а я… я здесь одна, — голос ее задрожал от обиды и ревности.

— Ты хочешь сказать, что… Алмена умерла?

— Я хочу сказать, что она и Бонго теперь вместе, вот и все!

У Конана потемнело перед глазами. Зеленая полоса воды стала вдруг мутно-бурой. Небо придавило затылок, словно чугунная крышка гигантского котла.

Он уткнулся лицом в песок и стиснул зубы. Когда спазм мучительной тоски чуть ослабил хватку на его горле, он тихо попросил:

— Расскажи мне, как это случилось. Девочка долго молчала.

— Мы с Алменой следили за всем, что происходит с тобой, — неохотно начала она. — Вернее, я просто следила, помогала ей увидеть то, что без меня она бы не сумела увидеть, а Алмена… Алмена почти полностью соединила свою душу с твоей душой. Я не могу объяснить, как именно это бывает. Мало кто умеет это делать, но она могла… Я очень испугалась за нее и много ругалась с ней. Называла безумной и другими обидными словами, но она не слушала… Ты умирал. Черный Слепец убивал тебя. Но Алмена не захотела отдавать тебя смерти.

— Но почему же она сама, сама!.. — в отчаянии крикнул киммериец.

— Очень трудно было вырвать тебя из его лап. Черный Слепец очень большой. От боли он стал совсем неистовым. Нужно было много сил. Она отдала все, что у нее были, и на себя сил у нее не осталось.

Девочка замолчала.

Конан тоже молчал. Больше всего на свете ему хотелось не подниматься никогда больше. Все время лежать так, уткнувшись лицом в песок, зажмурив глаза, не вспоминая, не думая…

Конан не знал, сколько он пролежал так. Время остановилось.

Он очнулся оттого, что маленькая детская рука теребила его за плечо.

— Что тебе? — спросил он, поворачивая голову и открывая глаза.

Девочка что-то протягивала ему в ладошке. Присмотревшись, Конан увидел, что это был округлый золотистый кусок янтаря. Маленький жук с зеленым отливом надкрылий навечно застрял в нем.

— Ну и что же?.. — спросил киммериец.

Девочка сжала пальцы. Какое-то время она держала янтарь в кулаке, затем снова раскрыла ладонь. Янтарь расплавился, растекся у нее по коже. Жук зашевелил лапками. Взяв тоненький стебелек, девочка принялась осторожно помогать жуку выбираться из липкой прозрачной массы.

Конан смотрел, как оживший жук медленно пополз по ее ладони, затем по запястью, по загорелому худенькому предплечью…

— Куда же ты теперь собираешься отправиться? — спросила девочка, посадив жука на бледно-лиловое соцветие вереска.

Киммериец неопределенно пожал плечами.

— Кажется, ты хотел помочь своему приятелю, — напомнила она.

— Да, Шумри… — кивнул Конан. — Он влип в какую-то переделку и вряд ли выпутается без меня.

— Он выпутался, — сказала девочка. — Когда этот смешной чудак обиделся на меня из-за моей шутки, я решила, что он совсем скучный, совсем непутевый. Оказалось, это не так. Сейчас у него все хорошо.

Конан почувствовал растерянность и никому на свете ненужность. Куда же ему теперь, раз у Шумри все прекрасно? В Кеми, разрабатывать план ограбления пирамид? Возможно, когда-нибудь это занятие вновь покажется ему захватывающим и интересным, но только не сейчас.

Взглянув на его обескураженный вид, девочка тихонько рассмеялась.