С утра киммериец приступил к осуществлению задуманного им плана. Из веревки, которую пережег вчера своей гривой Владыка Стихий, он принялся сплетать что-то вроде сетки или силка. Бонго, положив морду на лапы, с любопытством наблюдал за его работой.

— Сплетем мы силок, Бонго, но не на птичку, не на зверюшку, а на верного дружка, — приговаривал Конан, чуть усмехаясь.

Когда сеть была готова, он уложил ее в свой мешок. Теперь оставалось только приманить любопытный живой пузырь. Но чем? Возможно, он прилетит и сам, движимый скукой и излишками свободного времени. Но когда именно это случится? Глупо было бы просто сидеть и ждать.

Вчера ночью, подходя к ложбине с озером, Конан заметил по правую сторону от тропинки что-то похожее на крыши поселка. Пройдя в том направлении, довольно скоро он увидел, что это и в самом деле поселок или большая деревня. Показав в сторону домов, киммериец сказал Бонго, что будет ждать его там.

Ты же, Бонго, разыщи Шестилика и приведи ко мне, слышишь? Удиви его, заинтересуй, укуси, — короче, делай, что хочешь, но чтобы этот мыльный пузырь полетел за тобой! Мне надоело зависеть от смены его настроений, от появлений и исчезновений в самый неподходящий момент! Беги же.

Волк не заставил себя упрашивать и рысью затрусил по тропинке, принюхиваясь и озираясь по сторонам. Конан же зашагал в направлении поселка. Сейчас, когда он знал, как надо вести себя с местными жителями, когда цепкий кашляющий ребенок не сидел больше на его плече, он надеялся наконец познакомиться с кем-либо из нормальных обитателей этой земли и приобрести союзников и помощников для борьбы с Багровым Оком.

Поселок был намного больше первого встретившегося ему селения и с виду гораздо зажиточней. Дома уже были не из травы, но из веток, возле каждого на огороженном забором участке росли плодовые деревья. На желтой траве паслись черные и белые козы.

Возле крайнего дома, стоящего чуть на отшибе от остальных, Конан остановился. На ветвях росших вдоль изгороди деревьев соблазнительно краснели спелые плоды. Протянув руку, киммериец сорвал один из них. Изгородь из тонких древесных стволов, на которую он при этом оперся, оказалась ветхой и неожиданно рухнула под тяжестью его тела. В то время как Конан рассматривал обломки, прикидывая, можно ли придать им первоначальный вид, из дверей хижины на шум выглянула молодая девушка. Увидев растерянного чужеземца, она не испугалась и не рассердилась. Конану показалось, что легкая улыбка пробежала по ее бледным и чуть припухлым губам.

— Я починю! — сказал он. — Я все сделаю, как было, не беспокойся!

Он переломил руками одну из рухнувших палок, показав, какая она прогнившая, и сделал вид, будто рубит дрова. Девушка закивала, вернулась в дом и тут же вынесла оттуда топор. Она протянула его киммерийцу с той же неуловимой неопределенной улыбкой и опущенными глазами. Случайное прикосновение ее руки при этом неожиданно взволновало его.

Пока Конан рубил и обтесывал стволы для новой изгороди и вбивал их в землю, девушка то и дело скользила мимо него, управляясь по хозяйству во дворе, в доме и в саду. Поскольку никто больше не появлялся, киммериец заключил, что она живет одна. Это открытие дало толчок смутно-радостным предчувствиям и надеждам.

Когда новенькая крепкая изгородь была готова, Конан заглянул в дом и знаками показал, что исправил свое невольное прегрешение. Девушка приветливо ответила что-то, приглашающим жестом показав на стол. Там стояла крынка козьего молока, ломоть белого хлеба, сыр, груда ярких и аппетитных на вид овощей. Конан не стал обижать ее отказом, с удовольствием набросившись на нехитрую, но очень вкусную еду. Глазами же при этом он довольно беззастенчиво пожирал сидящую напротив хозяйку дома.

С виду ей было не больше восемнадцати лет. Высокая и очень гибкая, она все время находилась в движении. Даже сидя на стуле, она то грациозно покачивалась, то играла ожерельем из сухих малиновых ягод на длинной шее, то чуть притоптывала босыми ногами в слышимом одной ей ритме. Полу распущенная коса очень темных волос спускалась на грудь, четко очерченные смоляные брови подчеркивали белизну кожи. Цветом волос девушка напомнила Конану женщин его родной Киммерии. Ему очень хотелось рассмотреть, какого цвета у нее глаза — если синие или серые, сходство будет совсем полным! — но это ему не удавалось, так как синеватые веки были всегда полуопущены и ни разу девушка не взглянула ему прямо в лицо. На длинной и белой шее темнела большая, продолговатая и извилистая родинка.

Рассмотрев девушку, Конан бегло окинул взглядом убранство хижины, в которую был гостеприимно допущен. Ни мужских, ни детских вещей заметно не было, и это подтвердило его первоначальную догадку, что девушка живет одна. Все было очень скромно, но чисто. Вышитые полотенца и покрывала, расписные кувшины, цветы на окнах — говорили о бесхитростном желании украсить и расцветить обыденное течение жизни.

Утолив голод, Конан поблагодарил девушку, приложив ладонь к сердцу, а затем похлопав ею по животу. Пора было вставать и уходить, но именно этого ему хотелось сейчас меньше всего. Девушка тоже не подавала никаких знаков, показывающих, что предел ее гостеприимства исчерпан. Повисло многозначительное молчание, подогреваемое с двух сторон улыбками, томными и ласковыми — киммерийца, легкими и неопределенными — девушки. Наконец, видимо, наскучив затянувшейся прелюдией к игре, девушка решила сделать первый шаг. Убирая со стола посуду, она остановилась так близко от Конана, что грудь ее едва не коснулась его плеча. Шумно выдохнув, притушив хищный блеск в синих глазах, киммериец обнял ее, не вставая со стула.







Если бы Конан только мог предположить, что в простой поселянке, вышивающей полотенца, пасущей коз, сажающей овощи и цветы, таится такой омут страстей, такой изощренный опыт сладкого любовного единоборства!..

Временами он на миг приходил в сознание, выплывал из водоворота безумных ласк, захлебывающегося шепота на незнакомом языке, упоительных касаний, поглаживаний, содроганий… и тогда перед глазами его вставало скромное убранство чистенькой хижины, пустая крынка из-под молока на столе, розовые цветы на подоконнике… Придя в себя во второй или в третий раз, он отметил в сознании, что очень громко и тоскливо завывает какая-то собака. Что за собака, откуда? — но додумать он не успел: снова провалился, захлебнулся, забарахтался, подхваченный обжигающим потоком…

Выплыв на поверхность в следующий раз, он удивился темноте, царящей вокруг. Неужели уже вечер или ночь?.. Так быстро? Собака по-прежнему громко и заунывно скулила под самым окном. Хоть бы кто-нибудь догадался швырнуть в нее камнем, чтобы она заткнулась!.. Чтобы не мешала, чтобы не отвлекала, чтобы некогда снова стали различимы посуда на столе, цветы, домотканые коврики и Конан смутно догадался, что близится рассвет, он вдруг вспомнил, что Алмена, расставаясь с ним, обещала следить вместе с сестренкой за тем, как продвигаются его дела. Неужели и сейчас она видит его?! На смятых, влажных от любовного пота простынях, в обнимку с нечеловечески неутомимой и присосавшейся к нему, как пиявка… Мысль эта окатила его с ног до головы жарким стыдом. Алмена все видит! Даже если она наблюдала один лишь миг, а затем с отвращением отвернулась, мига этого вполне достаточно, чтобы навсегда испытывать к «доблестному киммерийцу» одно лишь презрение!..

То ли от имени Алмены, прорезавшим сознание, словно светлое лезвие, то ли от перевернувшего всю его душу стыда, но Конан вдруг взглянул на свою неожиданную и неистовую любовницу другими глазами. Даже если сделать скидку на чрезмерный темперамент, свойственный уроженкам здешних мест, на долгое ее одиночество, на особую распущенность и порочность, все равно: без малого сутки любовных безумств — это слишком!..

Он внимательно вгляделся в черты по-прежнему жарко и цепко обнимавшей его девушки. Губы ее от поцелуев еще больше распухли, но не изменили своего бледного цвета. Растрепанные блестящие волосы вились по обнаженной спине, шевелясь, как живые.

— Дай-ка заглянуть в твои глаза! — попросил Конан, приподымая ее за подбородок. — Ну же! Я хочу видеть цвет твоих глаз, красавица!..

Но девушка отворачивалась; из-под прикрытых век он мог различить лишь тонкие полоски белков, влажно блестевших от страстной истомы.

Конан вдруг понял, что всю ночь скулит и завывает под окном не собака, но Бонго. Его верный Бонго…

Он поднялся с постели и, пошатываясь, направился к дверям. Тут же горячие и липкие руки обхватили его сзади, вцепились в плечи и шею. Как мог, киммериец жестами объяснил девушке, что тут же вернется, что дело его быстрое и того рода, которое требует полного одиночества. Цепкие пальцы с неохотой разжались.

Как только Конан вышел в сад, в колени ему тут же ткнулся волк, радостный и совсем осипший от долгого воя. Шестилика видно не было. То ли Бонго не сумел его отыскать, то ли он не стал дожидаться окончания любовных игр киммерийца.

— Бонго, Бонго! — Конан обнял его и потрепал по загривку. — Дружище ты мой!.. Я опять влип, Бонго! И на этот раз очень здорово…

Бонго теребил его и тянул в направлении калитки. Но чутье подсказывало киммерийцу, что так просто он отсюда не уйдет. Даже от кашляющего ребенка избавился он с немалым трудом, прилипчивая же девица — намного более серьезный и опасный враг… Оглянувшись на окно хижины, он заметил затаившийся за занавеской неясный силуэт. Девица наблюдала за ним.

— Попробуем, Бонго, все-таки унести отсюда ноги!

Без особой надежды на успех он двинулся к выходу, но лишь только рука его коснулась засова калитки, как жаркое тело прильнуло к нему сзади и повалило в траву. Бонго, скачущий вокруг двух барахтающихся тел, попробовал оттащить исчадье зубами, но, как и в случае с девочкой, зубы его не причинили ей никакого вреда. Более того, Конан вдруг почувствовал в нескольких местах на ногах резкую боль. Взглянув вниз, он увидел глубокие кровоточащие следы от клыков. Каким-то образом девушка передавала предназначенные ей укусы ему!.. Нет, кашляющий ребенок был всего лишь милым недоразумением по сравнению с ней…

Киммериец велел Бонго оставить исчадье в покое. Сам он тоже прекратил бороться. Лежа в прохладной траве, ощущая на теле отвратительные жадные прикосновения, он попытался припомнить все, что говорил ему об исчадьях многоопытный Шестилик. От них можно избавиться, если не обращать никакого внимания? Это помогло в ситуации с легкомысленным и нетерпеливым ребенком, но упорная и преданная хозяину хищница так легко его не оставит… Исчадья боятся живого огня? Вот это уже ближе! Тем более, что озеро, в котором купается Владыка Стихий, недалеко отсюда. Правда, Шестилик предупреждал, что исчадья ни за что не допустят, чтобы он овладел огнем… Но поскольку других выходов нет, надо попробовать этот!

Конан поднялся с травы. Нагнувшись, он подхватил девушку на руки, крепко прижал к себе и зашагал прочь из сада. Восприняв это как подчинение ее воле и желание продолжить любовные игры в другом месте, девушка удовлетворенно замурлыкала и обхватила его руками за шею так, чтобы ее было удобнее нести. Недоумевающий Бонго тем не менее послушно затрусил следом.

Тело девушки было очень легким, и киммериец, хоть и изрядно вымотавшийся за сутки любовных безумств, Шагал быстро. Но как только он свернул с проезжей Дороги на тропинку, ведущую к озеру, девушка враз потяжелела. Должно быть, она догадалась, куда он идет, и демонстрировала свое несогласие с его решением. Каждый шаг давался Конану все с большим трудом. Сначала ему казалось, что он несет не юную гибкую девушку, но тушу годовалого теленка. Затем — что руки ему оттягивает чугунная статуя. Наконец тяжесть достигла такой величины, словно сам Черный Слепец всей своей массой воплотился в хрупкое тело одного из своих исчадий… Видимо, так оно и было на самом деле. Вряд ли девушка могла изменить вес одними своими силами…

До продолговатого озера, поросшего по берегам пушистым и мягким, как бобровая шерсть, камышом, оставалось не более трехсот шагов, когда киммериец рухнул со своей нечеловеческой ношей на землю.

— Бонго… — с усилием прохрипел он, слабо махнув рукой в сторону нефритовой полоски воды. — Бонго… ты уж попробуй… Иди… Иди, Бонго-Волку не нужно было объяснять — куда и зачем. Спустя мгновение он уже несся по направлению к темно-зеленой спокойной глади.

Конан почти потерял сознание от усталости. Его охватило забытье, которому он был рад: так он не слышал страстного шепота, не чувствовал ненасытных и липких рук, блуждающих по его телу. Он вяло думал о том, что вряд ли Владыка Стихий каждую ночь выходит на берег одного и того же озера, а если это и так, то вряд ли он гуляет и резвится до самого рассвета… а если и гуляет, то мало надежды на то, что Бонго, хищник, извечный враг лошадей, сумеет ему хоть чем-то понравиться… Впрочем, ему было уже все равно. Бесцветный и безвкусный яд апатии по каплям вливался в его душу. Юное исчадье отлично знало свою роль. 

 Глава 5. Полет



Конан очнулся оттого, что прикосновения горячих пальцев к его телу стали иными. Влажный жаркий шепот больше не щекотал ухо. Руки не скользили, не гладили, не ласкали, но дрожали частой и крупной дрожью. Он приподнял голову и разлепил веки.

По высокой траве, сшибая росу, несся белоснежный конь с рассыпающей искры гривой. То спереди от него, то сзади мелькала косматая спина волка. Они выписывали, играя и поддразнивая друг друга, широкие круги. Бонго изображал, как он выслеживает добычу, притаившись в траве, а затем мохнатой стрелой пронизывал воздух, нацеливаясь на хребет с пляшущими на нем бликами светло-рыжего огня. Но каждый раз он промахивался. Конь то взмывал вверх, мелко трепеща крыльями над копытами, то низко пригибался к земле, выпрямив чешуйчатый рыбий хвост, отчего тело его становилось длинным и извилистым и скользило в траве, подобно змеиному.

Благодаря тактическим усилиям Бонго, резвящиеся звери становились все ближе и ближе. Обнимающие Конана руки замерли и заледенели. Зубы девушки стучали над его ухом, словно дробь маленького барабана.. Подняв голову, киммериец увидел, что она не сводит с Владыки Стихий широко раскрытых, остановившихся глаз. Теперь он мог бы при желании рассмотреть их цвет. Мог… и не мог — таким запредельным ужасом и тоской веяло из двух окаймленных густыми ресницами, темных озер, из двух провалов в те пространства, где полагалось быть душе… таким нечеловеческим и не животным даже, что Конан тут же отвел взгляд.

Как видно, могучий синеглазый варвар представлял собой завидную добычу, и девушка не желала расставаться с ним. Она разрывалась между отчаянным страхом и страстным желанием довести до конца охоту и поднести своему хозяину очень крупный и очень лакомый кусок. Порой дрожащие ледяные пальцы вновь начинали поглаживать киммерийца по спине или щекотать за ухом… Конан почти чувствовал кожей исходящую от нее тугую волну ужаса. Девушка держалась до последнего. Ее нервы сдали, лишь когда белоснежный конь стал кружиться, беспечно встряхивая гривой и уклоняясь от шутливых прыжков волка, совсем близко. Пара искр, сорвавшихся с его шеи, прожгли ей сорочку и чуть не подпалили волосы. С отчаянным воем, казалось, разорвавшим ей грудь, девушка оттолкнула от себя вожделенную и почти совсем смирившуюся со своей судьбой добычу и кинулась бежать. Черные волосы, разметавшиеся по белой сорочке, мелькнули в предрассветных сумерках раза два-три и пропали — так стремительно унеслась она прочь…

Хотя Конан обрел свободу, Бонго отчего-то не прекращал скакать и носиться вокруг белоснежного коня. Тот также, видно, был не прочь продолжить нехитрую забаву. Танцующие перед лицом огненные всполохи, искры, сыплющиеся на руки, одежду и волосы (странно, они совсем не обжигали, как только что это произошло с исчадьем!), постепенно вывели киммерийца из отупелого забытья. Он осознал наконец, что цепкие пальцы больше не гладят и не щекочут ему шею. Он осознал, что совсем рядом — стоит протянуть ладонь! — блистает, соперничая с первыми лучами солнца, живой огонь.

Конан поднялся с травы, передернул плечами, разминая застывшие мышцы, и… включился третьим в шальную звериную игру. Казалось, Владыка Стихий только обрадовался, что теперь его выслеживают, подстерегают и пытаются вскочить ему на спину уже двое. Казалось, он напрочь забыл, что один из этих двоих не так давно пытался заарканить его толстой и грубой петлей. Он играл мышцами, тряс головой, звонко и коротко ржал. Рыбий хвост то сплетался в тугие кольца, то хлестал по бокам, позванивая чешуей…

Киммериец крупными прыжками носился следом за ним. Порой их пути с Бонго пересекались, и тогда, столкнувшись со всего размаху, они кубарем раскатывались в разные стороны. Раза два Конану почти удавалось схватить коня за гриву, но в последний момент тот ускользал, плавно взмывая в воздух и зависая в полутора локтях над землей.

Поняв, что пытаться догнать коня бесполезно, Конан решил сменить тактику. Он сделал вид, что выдохся, с изможденным видом опустился на землю и сел, обхватив голову руками. При этом он внимательно наблюдал за конем из-за прядей упавших на лоб волос. Бонго, словно разгадав его намерения, также плюхнулся животом в траву, бессильно распластав лапы и вывалив на сторону язык.

Владыка Стихий был явно разочарован так неожиданно прервавшейся веселой игрой. Он перестал носиться, потряс гривой, рассыпав густой шлейф искр, и, медленно переступая копытами, подошел к неподвижному волку. Он нагнул голову и легонько толкнул волка губами в лоб, словно хотел сказать: «Вставай же! Мы так мало погонялись друг за другом!» Волк не пошевелился, всем видом своим показывая полное изнеможение. Тогда то же самое он проделал с киммерийцем, сопроводив толчок коротким просительным ржанием.

Дожидавшийся этого Конан мгновенно распрямился, как тугая пружина, и тут же очутился на спине коня, крепко вцепившись руками в гриву. Странно, огонь был не жгущим, но только горячим и чуть щекочущим пальцы. Владыка Стихий громко заржал, поднялся на дыбы, затем несколько раз подбросил задние ноги. Киммериец рад был бы погарцевать на чудном скакуне подольше, но ему не хотелось сердить его без особой нужды, поэтому он собрался соскользнуть с крутых боков на землю. В ладони он крепко сжимал пучок белой гривы с живым огоньком на конце. Глянув в ту сторону, куда он хотел спрыгнуть, киммериец отшатнулся от неожиданности: желтоватая шерсть травы была далеко внизу. Крона тополя прошелестела под копытами и также унеслась вниз. Задравший морду, растерявшийся Бонго стремительно уменьшался в размерах, из грозного зверя превращаясь в обескураженного щенка…

Конан был отличным наездником. Колени его, как клещи, впивались в снежно-белые бока, вокруг ладоней он обмотал пряди нежгущей гривы. И все-таки, стоило летучему коню пожелать, он мигом сбросил бы его с себя — для этого он мог просто перевернуться несколько раз в воздухе.

Сердце киммерийца почти остановилось, застряв где-то в горле. Восторг и ледяное дыхание смертельной опасности, перемешавшись в груди, сковали и заворожили его.

Владыка Стихий кругами набирал высоту. Вскоре спина Бонго перестала быть различимой, растворилась в волнах желтой травы. Остров, отдаляясь от них, постепенно стал виден целиком. Формой он слегка напоминал бабочку, брошенную на блестящую ткань океана. На светло-желтом фоне зеленели пятна редких лесов и рощ. Конану вспомнилась та странная золотистая бабочка, что села на плечо Шумри в самый напряженный момент их путешествия, избавив тем самым от мучительной и позорной смерти. Бабочка-остров не была такой яркой и беспечной. И еще она была раненой, возможно, раненой смертельно: ровно посередине ее тревожно темнело округлое пятно. То ли выжженная проплешина в траве, то ли глубокий провал в почве — сверху рассмотреть было невозможно. Со всех сторон к нему сбегались дорожки и тропинки, напоминающие светлые жилки на крыльях бабочки. Шестилик не соврал: все пути в этом краю вели к логову Багрового Ока. Казалось, остров опутала толстая и тонкая паутина, все нити которой сходятся к убежищу гигантского паука. На некотором расстоянии от темного пятна вздымались острые зубцы скал, окружая его со всех сторон. Они напоминали грубо сделанную каменную корону великана, забывшего ее в незапамятные времена на мягкой траве цвета светлой охры.

В то время, как Конан рассматривал уменьшавшийся под брюхом и ногами коня остров, произошло странное явление. Тело желто-зеленой, распластанной на глади океана бабочки дрогнуло, словно она сделала попытку оторвать от воды крылья и взлететь. Круговая волна, оттолкнувшись от берегов острова, пошла по ровной сине-зеленой поверхности. С той огромной высоты, на которой был теперь киммериец, гребень волны казался маленьким, почти игрушечным, но, сопоставив его с размерами острова, он подумал мельком, что, попадись на пути волны корабль, она перевернет его и закружит, как детскую бумажную лодочку…

Владыка Стихий все набирал высоту. Удивительно, с какой легкостью восемь маленьких крылышек над копытами возносят по вертикали тяжелого коня и не намного менее легкого всадника. Вот и остров уже казался не больше пробкового поплавка на воде. А где-то вдали, смутно проступая в голубом мареве, показались очертания уже не острова, но материка. Возможно, от яркого блеска солнца у Конана путались все цвета, но берега дальнего материка представились ему сияющими и белыми, как ледяные горы Ванахейма…

Киммерийца поразило, что солнце — такое яркое, такое близкое — совсем не грело его. Напротив, чем выше они поднимались, тем сильнее он замерзал. Вот уже от его дыхания на верхней губе выступил иней… Вот мохнатым инеем обросли ресницы… Еще немного, и на спине Владыки Стихий застынет ледяная статуя. О Кром! Куда же он хочет занести его, этот шальной конь? Уж не к самим ли богам?.. Что ж, он, Конан, не против! Любопытно было бы посмотреть, как выглядят грозный Кром, любвеобильная Иштар, сиятельный Митра…

Но, видимо, лицезреть воочию богов киммерийцу еще не пристало. Летучий конь мало-помалу начал снижаться. Конан заметил это тогда, когда остров перестал быть размером с поплавок и снова стал напоминать бабочку. С ресниц и бровей прохладными струйками потек растаявший иней. Снова стало различимо темное пятно в центре бабочки, похожее на смертельную рану — или на след от булавки, которой протыкают насквозь тела насекомых некоторые любители рассматривать их красивые крылья…

Когда стала различима уже каменная корона и сеть тропинок, сбегающихся к темному центру, неожиданно по белоснежным бокам и крупу прошла нервная судорога. Раз, другой… Похоже, конь чем-то очень недоволен. На миг у Конана рухнуло вниз сердце: ему показалось, что вот-вот конь избавится от своего седока, чем-то досадившего или просто надоевшего ему. Но тут же он сообразил, в чем дело: его напряженные колени сжимали бока летучего скакуна с такой силой, что, видимо, причиняли ему немалую боль.

Рассмеявшись про себя, он ослабил хватку мускулов, уселся свободнее и спокойнее и ласковым, извиняющимся жестом похлопал по лоснящемуся крупу. Недовольная дрожь сразу же прекратилась.

Владыка Стихий спускался к тому же самому месту, с которого взлетел. Заблестело нефритовой гладью озеро. Замерший Бонго, наверное, так и простоял все это время с поднятой вверх мордой. Когда до земли оставалось не больше тридцати-сорока локтей, вместо того чтобы замедлить движение, конь понесся стремительней и со всего размаху ринулся в середину озера, взметнув высокие фонтаны брызг. «Проклятье!» — пронеслось в голове Конана, в то время как тело его рассекало прохладные пласты воды. Испугался он не за себя, но за живой огонек, который по-прежнему крепко сжимал в ладони. Впрочем, стоило ему выбраться на берег, как светлый пучок гривы загорелся снова.

Радостный Бонго в три прыжка домчался до киммерийца.

— Я сорвал его все-таки! Я добыл его, Бонго!

— Он позволил тебе сорвать, — поправил его невесть откуда взявшийся Шестилик. Он завис над его плечом, разглядывая огонь с благоговейной влагой в глазах. — Ты чем-то расположил его к себе. Это очень странно! Я совершенно не в силах понять, чем?.. 

 Глава 6. О вреде бессмертия



Налюбовавшись живым огнем, Конан завернул его в холщовый лоскут и повесил себе на грудь. Пламя, мгновенно прожегшее крепкую петлю, не тронуло ткань. Приятное щекочущее тепло напоминало о себе каждый миг. Казалось, оно чуть пульсировало, словно второе сердце.

Шестилик, оглядевший живой огонь всеми своими глазами (для этого ему пришлось повращаться вокруг своей оси), лишь только он скрылся за пазухой киммерийца, издал глубокий вздох. Но через мгновение он затрясся от смеха, колеблясь и подергиваясь в воздухе.

— Что с тобой? — покосился на него Конан.

— Ты опять… ха-ха-ха-ха!.. опять умудрился влипнуть! Ведь тебя же предупреждали! Два раза… за два дня.,. ха-ха-ха!.. попасться в лапы к исчадьям!..

— Ах, меня предупреждали? — вскипел киммериец. — Не ты ли говорил, что исчадья всегда о чем-нибудь просят? Так вот она — да будет тебе известно — ни о чем меня не просила!

— Просить… ха-ха-ха!.. можно не только словами! Есть еще язык глаз, язык жестов, о самоуверенный и безмозглый чужеземец!

— Я знаю это не хуже тебя, напыщенный рыбий пузырь! Но она жила в селении, в собственном доме!..

— Значит, она была начинающим исчадьем, только и всего! Ее соседи еще не разобрались, кем она стала. Может быть, ты и был ее самой первой жертвой, ха-ха-ха-ха!.. То-то она никак не хотела с тобой расставаться!

«Смейся, смейся! — мстительно подумал киммериец. — Смех — это даже к лучшему. Трясясь от хохота, трудно быть внимательным и осторожным».

Конан незаметно вытащил из дорожного мешка свою ловчую сеть и расправил ее за спиной. Улучив момент, когда трясущийся шар был на высоте его плеча, он быстро набросил ее на лопающиеся от смеха щеки. Шестилик забился в путах, как огромная рыба.

Киммериец перехватил сеть внизу и принялся обвязывать ее веревкой, чтобы пленник не мог выскользнуть, но внезапно он почувствовал, что бьющийся и теплый шар обмяк в его руках. Румяно-розовая окраска щек сменилась сначала белизной, а потом оттенком серого камня. Глаза на всех лицах закрылись, кожа стала холодеть.

— Проклятье! — выругался Конан. — Не мог же он отдать концы!.. Это невероятно!

Он сбегал к озеру, принес воды, хорошенько окатил помертвелые лица. Радостное, удивленное, гневное, испуганное… — все они были теперь неподвижными и серыми, как каменные маски. На всех застыло одно и то же выражение — горькой обиды и обреченной тоски.

Бонго лизал его, упирался носом, мягко трепал из стороны в сторону, прихватив зубами за ухо. Наконец — к великому облегчению Конана! — серые веки дрогнули, приоткрылся сначала один глаз, за ним все остальные, и Шестилик слабо шевельнул губами, словно ему не хватало воздуха.

— Зачем… зачем ты?.. — прошептал он.

— Откуда же я знал?! — сердито воскликнул киммериец, скрывая радость и облегчение. — Ну и сюрпризики ты мне преподносишь! Клянусь Кромом, я не хотел тебе ничего плохого! Ты то и дело уносишься в небеса, не договорив самых важных вещей. Я только хотел, чтобы ты побыл возле меня, помог своими советами. Недолго, совсем недолго! Мне нужно лишь встретиться с Багровым Оком и прикончить его. Для этого я и пришел сюда.

— Багровое Око… — прошептал Шестилик. — Черный Слепец… невозможно… безумно… Ты убил меня… убил… убил…

— Ерунда! Ты поправишься! Смешно умирать оттого, что на голову тебе набросили сетку.

— Ты не понимаешь… Я не смогу больше взлететь…

— Еще как взлетишь!

— Я буду валяться в траве… любой зверь найдет и растерзает меня… — шелестел несчастный шар.

— Я не брошу тебя! Буду носить с собой, пока ты не оклемаешься и не наберешься сил. Ты только подавай мне в нужный момент дельные советы,. и с тобой не случится ничего дурного.

Шестилик еще долго вздыхал, стонал и шелестел, закатывая глаза и страдальчески морща губы. Но серый оттенок его кожи стал чуть более живым и розовым.

Конан тем временем приспособил злосчастный силок за своей спиной так, чтобы обессилевший шар мог расположиться в нем с наибольшими удобствами.

— Я думаю, что от твоего вида все исчадья мигом разбегутся с моего пути, — сказал он, осторожно пристраивая шар за плечами. — В любом случае, я надеюсь, ты вовремя шепнешь мне на ухо, кому стоит, а кому не стоит подавать руку, переводя через ручей. Главное же — с красотками! Ты уж проследи, чтобы я не ошибся. Иначе всю жизнь меня будет прошибать холодный пот от каждого ласкового и призывного взгляда!.. Клянусь Кромом, третье липучее создание я уже не вынесу…







Конан, видевший с высоты, как, в сущности, невелик остров, рассчитывал добраться до логова Багрового Ока за полдня или даже меньше. Но планы его расстроил Шестилик, неожиданно оказавшийся очень тяжелым. То ли мстительный шар обладал способностью увеличивать свой вес, совсем как пленительное исчадье, то ли беспросветная тоска сделала его прыгучее и порхающее тело чугунным — как бы то ни было, вскоре веревки силка натерли Конану плечи. Не пройдя и половины намеченного, он вынужден был опустить свою ношу на землю и устало присесть рядом. Шестилик был по-прежнему бледным, с надрывной тоской и пронзительной жалостью к себе самому в глазах. Сеть розоватых полос от врезавшихся веревок пересекала его кожу во всех направлениях, придавая сходство с раскрашенным детским мячом.

— Если ты не перестанешь тянуть меня вниз, я брошу тебя прямо здесь, — угрюмо пообещал ему киммериец.

— Бросай, — равнодушно откликнулся шар. — Мне все равно.

Впрочем, когда Конан разжег костер, чтобы поджарить пару крупных птиц, принесенных в зубах Бонго, настроение его изменилось. Покрывшись малиновыми и синими пятнами, Шестилик взволнованно завозился в сетке.

— Это огонь! Это огонь!

— Конечно, огонь! Что же это еще может быть?..

— Но это не живой огонь! Это огонь-разрушитель! От него все погибнет вокруг!.. — лепетал шар, перекатываясь с лица на лицо.

— Неужто? — усмехнулся Конан. — А я-то надеялся поджарить на нем двух аппетитных пташек. Одну, кстати, могу уступить тебе.

— Я же говорил — я не нуждаюсь в пище! Свобода, одна свобода питает меня! Она — воздух мой, свет, еда и питье… Свобода… — Бормотанье его сорвалось в глухие и короткие рыданья, похожие на кошачий кашель.

— Клянусь богами вашего дурацкого острова, твое нытье изрядно утомило меня! — прикрикнул на него Конан. — Я ведь могу и не выдержать и отдать тебя в пищу огню, которого ты так боишься! Ну, не трясись, не трясись, я пошутил, — добавил он поспешно, заметив, что от его угрозы и без того еле живой шар чуть не лишился чувств от ужаса. — Если не хочешь есть, я не настаиваю, но, по крайней мере, поговори со мной! Давно у меня чешется язык задать тебе один простенький вопроси кто ты есть? Сколько живу, впервые вижу такое… — Он неопределенно помахал в воздухе ладонью, не найдя слов, которые не слишком обидели бы чрезмерно ранимое создание.

— Кто я? — меланхолично откликнулся шар. — О, кто я? Мне и самому чрезвычайно интересен ответ на этот вопрос.

— Ты что, хочешь сказать, что не знаешь, откуда ты взялся и кто твои родители? — удивился киммериец, знавший своих предков вплоть до пятого колена.

— Не знаю! Вернее, не помню, — бледно-серый шар был воплощенная печаль и отрешенность. — Если бы я помнил все, что случалось со мной за многие тысячелетия, я не смог бы жить. Я не смог бы летать, потому что груз памяти пригибал бы меня к земле. Я не смог бы удивляться новому, так как ничего нового в мире для меня не существовало бы…

— Ты живешь много тысячелетий? — недоверчиво переспросил Конан.

Шестилик покивал, скорбно опустив веки, словно солидный возраст был горькой и трагической несправедливостью его судьбы.

— Я живу очень долго. Точно сказать не могу, не помню. Раз в несколько сотен лет я сам добровольно лишаю себя памяти. Для этого я бросаюсь с большой высоты в океанские волны. Ударившись о воду, нельзя разбиться насмерть, я только теряю ненадолго сознание. Все прожитое при этом стирается из памяти, словно буквы, написанные на песке палкой. Остается очень немногое: смутное знание, что свобода — самое ценное, самое главное, самое насущное, что есть у меня. Да еще — что когда-нибудь, когда опыт прожитых лет станет пригибать меня к земле и мешать полету, нужно броситься с высоты в океан и начать жить заново.

— Значит, тебя можно назвать бессмертным? — спросил Конан.

— О нет, я смертен — вздохнул шар. — Тысячи раз я мог бы лишиться жизни, если бы не был столь осторожен. Осторожность, мудрость, сообразительность — вот то, что позволяет мне жить так долго. Но в каком-то смысле ты прав: по сравнению с вами, людьми, меня можно назвать бессмертным.

— Бессмертным — да, но вот мудрым я бы тебя никак не назвал! — засмеялся киммериец. — Что это за мудрость, от которой нужно избавляться, как от ненужного груза, каждые несколько сотен лет? Которую нужно смывать с себя, словно грязь, выбрасывать, словно отходы кишечника?..

— Что ж, во всем есть свои вредные стороны. Даже в бессмертии, — философски заметил Шестилик.

— А давно ты шлепался об воду в последний раз? — поинтересовался киммериец.

— О, всего лишь триста лет назад! Так что я еще достаточно молод.

— Значит, ты помнишь, как появился здесь тот, кого называют Багровым Оком?

— О, да! Как будто бы это было вчера. Мне было лет сто с небольшим, когда на наш остров неведомо откуда свалилась эта напасть. Я помню, очень отчетливо помню… Это произошло ночью. Была очень душная ночь. Не хватало воздуха ни людям, ни животным, ни птицам. Все задыхались, царапали щеки и груди ногтями, падали ниц и ели землю… Молили богов, чтобы те послали им легкую смерть, но не мучили так. У некоторых не выдерживали сердца, разрывались… К рассвету стало легче, а утро, как сперва показалось, наступило вполне обычное. Но это казалось недолго. В воздухе было что-то не то, цвет неба неуловимо изменился. Затем стали происходить странные природные явления, которых никогда прежде здесь не бывало. Затем стали пропадать люди. Как правило, это были те, кто по делу, либо гуляя, заходили за зубцы серых скал в центре острова. Спустя какое-то время пропавшие возвращались, но… лучше бы они пропадали насовсем. Возвратившиеся не были уже людьми, хотя это тоже заметили не сразу. Позднее их стали называть исчадьями. Они уводили за собой новые жертвы, и те превращались в новых исчадий, и так без конца. Прежде жители острова не знали особых забот. Земля давала по три урожая в год, никакие враги не грозили извне, так как ближайшие острова и материки очень далеко в океане. Можно было жить в довольстве и благоденствии, не затрачивая большого труда. Мужья ленились пахать, жены ленились рожать. В семье обычно было по два, редко когда по три ребенка… Теперь же женщины стали рожать каждый год — в отчаянье, в страхе. Они не знали, сколько из их детей доживут — не до старости, но хотя бы до зрелых лет, а сколько — станут бездушными и бессмертными рабами Черного Слепца. Надо сказать, если бы Черный Слепец захотел, он давно уже проглотил бы, превратил в исчадья все население острова, ибо оно не особенно велико. Но отчего-то он ограничивает себя…

— Ограничивает! Как бы не так! — зло усмехнулся киммериец. — Просто ваш жалкий остров — только место, где он залег, где пристроил свое ненасытное брюхо. Дань же он собирает, тащит в свою утробу со всего света. Не знаю, правда, как это у него получается…

— Может быть, может быть, — рассеянно покивал Шестилик. — Но как бы то ни было, те, кому довелось увидеть его и остаться в живых, — а их было немного, совсем немного, и все они недолго прожили после этого… — так вот, это они дали ему те имена, которыми его называют доныне: Черный Слепец, Багровое Око, Гибельный гость…

— Пожиратель Миров, — добавил Конан.

— Такого имени я не слышал, но очень возможно… Ты говоришь, он собирает дань со всего света?.. Тогда понятно, отчего раза два или на острове появлялись могучие чужеземные рыцари и пытались в честной битве победить Черного Слепца. О, они были непохожи на тебя, чужеземец! — Шестилик покосился на Конана, скривив угол самого тонкого и презрительного из своих ртов. — Они были настоящие рыцари! Благородные, гордые и отважные! В блестящих серебряных доспехах, со щитами, украшенными древними гербами, на сильных и холеных конях… Они приплывали на кораблях, с оруженосцами и слугами, а не возникали прямо из воздуха, как ты, в компании с сомнительным зверем… В своих странах они были прославленными героями!

— И что же случилось с этими могучими, благородными разукрашенными рыцарями? — спросил Конан с легкой усмешкой.

— О, их судьба была печальной! Все они погибли мучительной смертью — ведь Черный Слепец не убивает просто так, но обязательно долго мучает… Видимо, эти редкие смельчаки досаждали ему — хоть он и расправлялся с ними с необычайной легкостью! — потому что вскоре у него появилась надежная охрана из Серых Стрелков, и подойти к логову Черного Слепца стало невозможно.

— А сам-то ты видел его? — полюбопытствовал киммериец.

— Я?! — Шестилик даже подпрыгнул в сетке, забыв про свою томность и слабость. — Я еще не лишился рассудка! Память свою я теряю раз в несколько сотен лет, но рассудок мой, хвала Митре, всегда при мне. В отличие от некоторых чрезмерно самонадеянных чужеземцев!

— Это ты обо мне? — спросил Конан. — По-твоему, я лишен рассудка?

— Только лишенный рассудка может надеяться одолеть Черного Слепца! — с ядовитой убежденностью воскликнул шар. — После того, как лучшие рыцари потерпели поражение! После того, как он создал себе лучшую в мире охрану, не смыкающую глаз ни днем, ни ночью! Что там одолеть — даже приблизиться к его логову, даже разглядеть его, хотя бы издали, невозможно! Серые Стрелки знают свое дело. Тебе наскучила твоя молодая жизнь — пусть! Дело твое! Возможно, она так пуста и бессмысленна, что поскорее закончить ее — благое дело. Но вот зачем ты походя, от скуки или от глупости, загубил еще и мою?! Ни волны, ни ветра, ни акулы, ни злые люди — никто никогда не покушался на мою жизнь, на мою свободу. Но вот неведомо откуда появляется грубый мужлан с диким зверем, с длинным мечом…

— Прекрати ныть! — прервал его, поморщившись, киммериец. — Никто тебя не загубил и, сдается мне, загубить тебя вообще невозможно. Ты так же вечен, как лунный диск в небесах, только шуму от тебя намного больше, а толку — меньше. Лучше расскажи-ка мне поподробнее об этих Серых Стрелках. Кто они?

— Исчадья, кто же еще?

— В таком случае, поподробнее об исчадьях. Хотя с двумя из них я познакомился более чем тесно, но все-таки полной ясности на их счет у меня еще нет.

— Все исчадья раньше были людьми, — забубнил шар, вздохнув, словно от глубокой усталости. — Телом они и сейчас люди. Души же их проглотил Черный Слепец. Они связаны с ним непостижимым образом, никто не знает как. Он наделяет своих рабов таинственной и нечеловеческой силой. Любая способность, которой они обладали при жизни, вырастает до огромных размеров. Серые Стрелки — его верная и неподкупная охрана. При жизни эти юноши отличались метким глазом, били влет уток и куропаток, охотились на шустрых сурков, Теперь они не подпускают к своему хозяину ни одно существо, которое движется: ни человека, ни птицу, ни ящерицу. Лишь исчадья вместе с их жертвами могут проходить между зубцами серых скал. Серые Стрелки, как и прочие рабы Черного Слепца — ни живы и ни мертвы, поэтому их невозможно убить. Ни мечи, ни стрелы, ни яд — над ними не властно ничего.

— В этом я уже убедился, — хмуро буркнул Конан. — Укус волчьих зубов для них все равно что щекотка… Но скажи, неужели •за двести или сколько там лет ни у кого на вашем острове не возникло желания расправиться с этой незваной тварью? Чужеземные рыцари приезжали, сражались, погибали… ну, а сами-то вы? Наблюдали, схоронясь за заборами?.. Радовались что в глотку Черного Слепца полетит не свой, а приезжий незнакомец в серебряных доспехах?.. Разрази меня Кром! — Конан крепко выругался. — Мужчины здесь рождались, ну хотя бы изредка?! Не летучие головы, не дрожащее бабье — нормальные, крепкие парни? Есть у вас воины, или на вашу землю окончательно плюнули боги?!..

— Есть. Вернее, были, — Шестилик помолчал, словно погружаясь в очень давние и грустные воспоминания. — Много лет назад восемь самых отважных юношей острова собрались вместе. Они решили сообща попытать счастья и избавить всех от гибельного ига Черного Слепца. Люди несли им все самое лучшее, что у них было, — самые звонкие мечи, тугие доспехи, крепкие луки. Они собирались прорыть подземный ход под серыми скалами и выйти прямо к логову, минуя Стрелков. О, это были лучшие юноши, замечательные юноши! Ныне живущие почти совсем забыли о них. Нынешние только вздрагивают, только глубже зарываются в свои норы…

— Они были побеждены? — спросил Конан.

— По-видимому, да. Они не вернулись, и никто не знает, каков был их конец. Хорошо, если погибли, но скорее всего — пополнили собой ряды Серых Стрелков… Из тебя, чужеземец, тоже выйдет отличный Серый Стрелок. Сдается мне, глаз у тебя меткий и рука тяжелая. Может быть, ты даже станешь командиром Серых Стрелков…

— Прекрати! — рявкнул киммериец. — Рука у меня тяжелая, это верно! Ты убедишься в этом на своей шкуре, если будешь продолжать в том же роде!

Шестилик обиженно смолк. Больше Конану не удалось его разговорить, как он ни пытался. На все вопросы он лишь шептал еле слышно, ссылаясь на слабость и предсмертное состояние. Конан почел за лучшее прекратить беседу и хорошо выспаться, что было кстати, учитывая бессонную ночь и сытный обед. Велев Бонго как следует присматривать за шаром и не верить его полуобоморочному виду и закатившимся глазам, он развалился у гаснущих углей.

Волк, свернувшись клубком, задремал тоже. Он устроился так, чтобы кончиком хвоста касаться замершего в сети Шестилика, и на каждое движение последнего приоткрывал настороженный желтый глаз.

 Глава 7. Серые Стрелки



Конан проснулся на закате. Быстро собравшись, забросив за плечи сеть с летучим шаром, он двинулся в путь. Отдохнувший Бонго заскользил по тропинке впереди него, поворачивая чуткую морду на каждый шорох.

То ли жизненные силы постепенно возвращались к Шестилику, то ли на него благоприятно подействовал долгий разговор, но он не был больше неподъемным чугунным ядром, а казался по весу не больше детского мяча. Он даже чуть подпрыгивал в сетке, щекоча киммерийцу лопатки то одним, то другим своим носом. Конан отметил про себя, что утраченная было способность летать вот-вот вернется к его ветреному приятелю, в связи с чем необходимо ни на миг не спускать с него глаз.

Когда стемнело, Шестилик вежливо осведомился, скоро ли они остановятся на ночлег.

— Не знаю, как ты, а я выспался, — бросил через плечо киммериец. — Отдыхать будем у логова врага.

— Безумец! Ты хочешь идти прямо к нему?! — в ужасе заверещал шар.

— Я думаю, мимо твоих хваленых Стрелков легче проскользнуть ночью, чем днем.

— О, безрассудный! Зрение у них не хуже кошачьего, к тому же наши ночи светлы даже в новолуние! Одумайся, пока не поздно!..

Но Конан лишь упрямо покачал головой. От ужаса Шестилик стал вновь наливаться тяжестью. Раздосадованный киммериец едва сдерживался, чтобы не сбросить со всего размаха сеть на землю и навсегда распрощаться с донельзя трусливым и высокомерным существом. Но приходилось смирять раздражение: вряд ли ему удастся найти здесь другого толкового советчика, идти же вслепую, наугад — глупо.

При свете растущей луны и многочисленных звезд тропинка четко вырисовывалась под ногами. Бонго трусил все так же спокойно и бодро, густая шерсть его отливала звездным серебром. Лес, по которому они шли, становился все реже и реже, деревья все чаще перемежались широколиственными кустами. Наконец последние деревья кончились, и впереди показался широкий луг, на противоположном краю которого вздымались к небу зубцы угрюмых скал.

— Я не пойду дальше! Отпусти меня здесь! — Шестилик заметался за спиной Конана с такой силой, что едва не порвал веревки. — Хватит и двоих самоубийц! Хватит двух свеженьких исчадий! Я не желаю быть третьим!..

Конан опустил сеть с шаром на землю.

— Помнится, ты говорил, что любой зверь разыщет тебя в траве и растерзает, — с усмешкой заметил он.

— Пусть лучше зверь! Пусть свора зверей, но только не стрелы Серых Стрелков! К то же, хищных зверей крупнее кошки на острове давно уже не водится! Вернее, не водилось до тех пор, пока ты не привел сюда своего волка!.. Оставь меня, безумец! Я не пойду на верную гибель!

Конан внимательно рассмотрел простиравшийся впереди них луг и скалы. Ни одного движения не было заметно ни в высокой траве, ни среди нагромождения острых камней. Стояла полная тишина, не нарушаемая даже птицами и насекомыми. Тишина была определенно зловещей.

— Так ты говоришь, ночью они стреляют не хуже, чем днем? — спросил киммериец, хмурясь, так как не представлял, как ему следует поступить дальше.

— О, можешь проверить! — с готовностью отозвался крутящийся в траве шар. — Вышли вперед своего волка, и ты увидишь, как через мгновение из волка он превратится в ежа! Давай, давай! Прикажи ему выбежать из-под прикрытия деревьев!

Конан покосился на Бонго. Нет, рисковать преданным и умным животным он не будет, как бы ни подзадоривал его насмерть перепуганный мыльный пузырь. Но проверка необходима. Только вот кого — или что — послать на лужайку, под призрачный свет луны?..

— А в птиц они тоже стреляют? — спросил он у Шестилика, пытающегося перегрызть веревки своей сети всеми имеющимися у него зубами.

— Я же сказал! — раздраженно откликнулся тот. — И в птиц, и в ящериц, и в бабочек! Проверь, проверь! Выпусти своего волка!..

Киммериец, нагнувшись, потрогал рукой землю в нескольких местах под ногами и, найдя пласт влажной глины, вылепил шар величиной с крупное яблоко. Хорошо размахнувшись, он кинул его в направлении скал. Спустя мгновение раздался тонкий свист, и шар прямо в воздухе Действительно превратился в некое подобие ежа — множество очень тонких стрел впились в переднюю его половину. Почти тут же он рассыпался и глиняной трухой упал на землю.

Зрелище впечатляло. Конан, умевший ценить чужое воинское искусство, на миг проникся к невидимым стрелкам уважением. Впрочем, он тут же вспомнил, что в обмен на свою поразительную меткость все они стали бездушными рабами Багрового Ока.

— Неплохо… — протянул он. — А отчего у них такие тонкие стрелы? Больше похоже на вязальную спицу, чем на стрелу.

— Зато от них не спасает никакая броня! — ответил Шестилик. В голосе его звучало что-то вроде гордости. — Будь ты закован в железо с головы до пяток, стрела все равно найдет тебя. Вопьется в прорезь для глаза — и не одна, а с десяток!

— Положим, в прорези для глаз можно вставить прозрачные кристаллы горного хрусталя, — заметил Конан. — Но мне это не подойдет в любом случае: терпеть не могу, когда со всех сторон обвешан гремящими железками! Ни размахнуться как следует, ни увернуться вовремя!..

Киммериец поднял с земли сеть, которую Шестилику не удалось перегрызть, несмотря на все старания, и шар вновь закачался за его плечами.

— И куда же ты теперь, отважный воитель? — ехидно поинтересовался Шестилик.

— Мимо Серых Стрелков можно пройти лишь в обнимку с исчадьем, верно? Мне отчего-то не хочется в третий раз ощутить на себе их ласковые прикосновения. Значит, остается единственный выход — найти тот подземный ход, который вырыли когда-то ваши восемь воинов. Я сильно подозреваю, что тебе известно, где он находится!

Шестилик промямлил что-то неразборчивое.

— Для тебя же будет лучше поскорее привести меня туда, — добавил Конан, согнув за спиной руку и щелкнув первый попавшийся ему нос.

— Если я приведу тебя к подземному ходу, ты отпустишь меня? — сопроводив щелчок недовольным писком, спросил шар.

— Я отпущу тебя, когда ты станешь полностью для меня бесполезным! — сурово отрезал киммериец. — Но если в поисках подземного хода я потрачу много времени, настроение мое может испортиться. И тогда я не поручусь, что ты не полетишь в сторону Серых Стрелков, как только что туда полетел глиняный шарик.

Шестилик долго кряхтел и ворочался, принимая решение. Наконец произнес тихим голосом, в котором слышалась скорбная покорность судьбе:

— Что ж, я приведу тебя к подземному ходу… Мало кто знает, где он находится, и я один из немногих, твоя догадка верна. Злая и жестокая звезда связала нить моей судьбы с твоей тупой и беспощадной поступью! Погибельная моя звезда… Что ж, безрассудный чужеземец, идем! Я буду указывать тебе путь.







Если бы не Шестилик, Конан никогда не нашел бы подземного хода, так искусно был он спрятан в густых зарослях колючих кустов, цепляющихся корнями за склон невысокого глинистого холма. Поскольку рыли его целых восемь крепких молодых мужчин, был он довольно широким. Ползти пришлось лишь в самом начале, затем можно было выпрямиться и идти, лишь слегка пригнувшись. Пройдя какое-то время в кромешной тьме, киммериец вспомнил о живом огне, хранящемся у него на груди. Как ни мал был его трепещущий язычок, его света хватало, чтобы видеть и земляные стены со свисающими плетями корней, и своих двух спутников.

Чтобы легче было идти, Конан высвободил Шестилика из сети и пустил впереди себя. Тот подскакивал, словно мячик, отталкиваясь то от земляного пола, то от стен. В свете живого огня щеки его и лбы казались вытесанными из синеватого известняка; прыжки же напоминали крупную дрожь, с которой он не в силах справиться… Бонго, как всегда невозмутимый и в меру любопытный, трусил замыкающим, ловя чутким носом сырые подземные запахи.

Когда, по расчетам Конана, им пора было бы приблизиться к основанию серых скал, подземный ход резко оборвался. Груда каменных обломков преграждала им путь.

— Все ясно, — заключил Шестилик после недолгого осмотра, потыкавшись носами в щели между камней. — Битвы с Черным Слепцом так и не произошло. Восемь лучших и храбрейших юношей прошлого века он уничтожил в один миг, сам не заметив этого.

— Объяснись попонятнее, — буркнул киммериец, пытаясь откатить ногой камень в основании груды.

— Черный Слепец совсем не похож на человека, но сердце у него есть. Когда оно бьется — дрожит земля, рушатся скалы, огромная волна уходит в океан от берегов острова, — сказал Шестилик. — Это странно, но в самом начале, как только он появился здесь, сердце его не билось вовсе. Позднее были отдельные редкие удары; они происходили через неравные промежутки времени и предугадать, когда случится следующий, было невозможно. И только в последние несколько десятков лет сердце его стало биться равномерно, как и полагается этому органу. Два удара в течение одной лупы. Если бы восемь отважных воинов жили сейчас, они смогли бы выбрать безопасное время для рытья хода, но тогда… Тогда неизвестно было, когда затрещит земля и обрушатся скалы в очередной раз.

— Ты сказал, волна отходит от берегов острова? Что-то подобное я видел вчера, когда был там… наверху, — припомнил Конан.

— Да, — важно кивнул шар. — Именно тогда сердце его сократилось в очередной раз. Может быть, ты заметил, что местные жители строят свои жилища из веток, соломы, старого тряпья и прочей ерунды? Когда-то у всех на острове были добротные дома из камня или ракушечника. Но землетрясения с периодичностью дважды за луну приучили их бояться всего весомого и крепкого. Когда на головы рушится ворох веток или пучки соломы, нет риска особенно покалечиться, да и отстроить разрушенное жилище можно за полдня.

Бонго тем временем мордой и передними лапами разгребал завал из камней. Внезапно когти его царапнули о железо. Нагнувшись и отвалив в сторону несколько обломков, Конан вытащил тяжелый проржавевший заступ. Он отряхнул его от земли. Вместе с комками глины с рукояти заступа посыпалось вниз с легким костяным звоном то, что когда-то было пальцами крепкой мужской руки. Конан, не особенно склонный к сентиментальности, ощутил вдруг, как сперва сжалось, а затем забилось горячей его сердце. Он словно бы коснулся верной ладони неведомого друга или побратима, передающей ему пусть не меч, не копье… но все-таки оружие.

— Ты не зря трудился, брат. Ты не зря вгрызался в эти камни, — тихо произнес киммериец. — Благодаря тебе и братьям твоим, я дойду. Я дойду — и, клянусь всеми богами мира, Черному Слепцу не поздоровится!..

— О, трижды безрассудный, тупоголовый чужеземец! — завизжал вдруг Шестилик, крутясь вокруг своей оси. — «Черному Слепцу не поздоровится!» Тому, кто одним ударом своего сердца, даже не заметив того, даже не узнав о том, уничтожил восемь самых лучших, самых крепких и отважных воинов! Явился, видите ли, ты, великий и непобедимый, и ему не поздоровится!.. Он уже трепещет, он просто падает в обморок от страха!..

Летучий шар был на грани истерики. Конан уже поднял было ладонь, чтобы отвесить ему хорошую затрещину и тем самым привести в чувство, но его опередил Бонго. Зарычав, волк клацнул зубами и зацепил один из вертящихся перед ним носов. Шестилик тоненько взвизгнул в последний раз и затих.

— Ты мудро поступил, Бонго, — одобрил его киммериец. — Еще чуть-чуть, и я оглох бы от воплей.

Он взвесил в ладони заступ. Несмотря на слой ржавчины, инструмент был пригоден к работе. Конан внимательно, насколько позволял свет язычка живого огня, огляделся вокруг. Проход был завален не той породой, в которой он был прорыт до сих пор, но глыбами очень прочного серого камня. По всей видимости, восемь воинов дошли до подножия скал и уже здесь, совсем близко от своей цели, нашли гибель. Догадка Конана подтвердилась, когда он попытался поработать заступом в обход завала. Очень скоро железо зазвенело о камень, который не поддавался, но лишь рассыпал от каждого удара голубые и желтые искры. Исходя из этого, имело смысл рыть только в одном-единственном направлении — вверх.

Работать было тяжело. Приходилось зажмуриваться, чтобы мелкие камушки и песок, сыплющиеся на голову, не запорошили глаза. Бонго помогал как мог, отгребая лапами в сторону комья земли. Шестилик откатился на безопасное расстояние, где затих, не издавая ни звука.

Наконец, после одного из ударов заступом, вверху блеснул голубой ромб неба. Прямые лучи света упали на ступни киммерийца и запорошенные землей лапы волка. Конан оперся о заступ и перевел дыхание. Настал трудный и решающий момент. Киммериец отдавал себе отчет, что, оказавшись снаружи, он, скорее всего, очутится в двух шагах от многочисленных Серых Стрелков, затаившихся между камней, словно змеи со смертельно опасным ядом. Но иного выхода он не видел.

— Вот что, мыльный пузырь, — заговорил он после недолгого раздумья. — Пожалуй, я отпущу тебя. Вряд ли ты пригодишься мне дальше. Конечно, если бы можно было разить противника визгом и брызганьем слюней, ты был бы неоценимым союзником, но так… ты уж прости.

— Я прощаю! — проскрипел Шестилик. — Сначала тебя доводят до полусмерти, лишают способности летать, отнимают всякую радость жизни, а потом, видите ли, даруют свободу!.. На что она мне теперь? На что она, если я не смогу больше воспарить, перекувырнуться в воздухе, зарыться в облако…

— Будешь ты парить и зарываться в облако, — пообещал Конан. — А о встрече со мной, изрядно приукрасив и выставив себя молодцом, будешь рассказывать внукам.

— У меня не будет внуков! У меня нет и не может быть детей! — подпрыгнул шар. — Я один, один, безмозглый варвар! А встреча с тобой — моя трагедия и кошмар!..

— Ну так плюхнись в воду со всего размаха, как ты это любишь, и все забудется! — засмеялся киммериец. — Но только прежде, пока что-то еще осталось в твоей башке, расскажи мне побольше о Черном Слепце. Мне нужно знать все. Главное же — уязвимые его места, его слабости.

— У него нет уязвимых мест и слабостей, — отозвался шар. — А если и есть, мне о них не известно. Но я расскажу тебе все, что знаю, что еще не успел рассказать. Но только коротко: мне не терпится покинуть твое общество! Слушай же! — Он забормотал быстро, словно скороговорку: — Самое главное, когда идешь к Черному Слепцу, — не чувствовать страха. Ужас и страх он ощущает лучше всего, как голодный хищник ощущает запах живого мяса. Но также улавливает и злобу, ярость, отвращение, отчаянье. Отчаянье и тоску он слышит прекрасно, почти так же, как страх. Идти к нему нужно совсем спокойным. Еще лучше — веселым. Хорошо напевать бодрые и смешные песенки! — В голосе Шестилика звучала явная издевка. — Если, конечно, при виде его ты сохранишь способность смеяться… Петь можно в полный голос — он глухой и ничего не услышит. Ничего не видит и ничего не слышит, но малейшая тень страха или тоски в душе — и ты погиб, ты проглочен…

— Это я знаю! — перебил его Конан. — Об этом меня предупреждали. Но ты не говоришь мне главного: каким образом я смогу свернуть ему шею?

— У него нет шеи! — воскликнул шар почти весело.

— Но хоть что-то у него должно быть? Если он есть, если он существует, значит, у него есть что-то, куда я могу вонзить меч, или стрелу, или просто крепкий кулак! Как мне его убить?

— Этого я не знаю. К тому же, — Шестилик прекратил свою скороговорку и повернулся к нему лицом задумчивым и отрешенным, — я вовсе не уверен, что тебе следует его убивать.

— Как?! — взревел Конан. — Кто же займется этим, если не я? Ты, может быть? Ваши мужчины, трусливые, как сурки, и озлобленные, как крысы?!..

— Ты не понял меня, — сказал Шестилик. — Я не уверен, что его вообще нужно лишать жизни.

Конан чуть не захлебнулся воздухом от изумления и возмущения.

— И это ты говоришь о нем?!.. Который превратил здешний народ в пугливых и нелюдимых животных, прячущихся по своим норам? Который расплодил свору исчадий, усердно приносящих ему в зубах все новые и новые жертвы? Который тебя самого, наконец, сделал заячьим хвостом, постоянно трясущимся от ужаса?..

— Да, да, да, все это так, — запрыгал шар, соглашаясь. — Но кто может поручиться, что если не станет Черного Слепца, не появится кто-нибудь гораздо хуже?

— Да куда уж хуже! — усмехнулся киммериец.

— Я живу на свете много тысяч лет, — вздохнул Шестилик. — Хотя я периодически забываю почти все, что со мной случается, но есть нечто — на уровне памяти всего тела — что позабыть невозможно. И это нечто — постоянная тревога, постоянное предчувствие опасности, грозящей то с неба, то с моря, то из расщелины на берегу, то из пасти крохотной змейки, то от мечей нагрянувших невесть откуда вражеских племен… К Черному Слепцу мы уже привыкли. Мы знаем, чего от него ждать, знаем, как уберечься от его исчадий. Только полный глупец или слишком мягкосердечный — что тоже самое — человек откликнется сейчас на чью-нибудь просьбу. Мы знаем, когда случится очередное землетрясение от удара его сердца, и никто в этот день не выйдет на лодке в океан, не полезет в глубину шахты. К серым скалам ни один человек не приблизится по доброй воле, если только он не самоубийца. Мы привыкли, мы знаем. Когда же появится новое, неизвестное зло…

— Да почему же, разрази тебя Кром, должно обязательно появиться новое зло?!..

— Я живу на свете многие тысячи лет, — повторил Шестилик. — Я знаю. Так уж устроен мир.

— Так уж устроен ты! — возразил киммериец. — Теперь же — выкатывайся поскорее обратно и прощай!

— Прощай! — радостно пискнул шар, готовясь сорваться с места.

— Погоди-ка! — остановил его Конан. — Еще одно! Я не совсем понял, что это за странное и дивное существо, что одолжило мне недавно пучок своей гривы. Кто он? Зверь?.. Бог?..

— Не зверь и не бог, — ответил Шестилик, пританцовывая от нетерпения поскорее ринуться прочь отсюда. — Для зверя он слишком свободен, для бога — слишком напоминает зверя. Он — Владыка Стихий, вот и все.

— Ему молятся? На него охотятся? Ему приносят жертвы?.. — не унимался киммериец.

— Ни то, ни другое, ни третье. В давние времена его удавалось видеть очень редко, раз в двести-триста лет. Поэтому большинство не верило, что он есть, считало выдумкой, детской сказкой. Но когда появился Черный Слепец, стали встречать все чаще и чаще. Изредка отдельным смельчакам удавалось срывать с его гривы цветы живого огня. Когда обнаружили, чти огонь этот страшнее смерти для исчадий, стали хранить его как бесценное сокровище и прятать от недобрых, воровских глаз.

— А может, и Черный Слепец боится его? — спросил Конан.

— Может быть. Ведь исчадья — это что-то вроде его продолжения, его жадных пальцев, его щупальцев. Но если и боится, какой в этом прок? Приблизиться к Черному Слепцу невозможно.

— Ну, это мы скоро увидим… Кажется, больше мне с тебя взять нечего. Прощай же! Прыгай, скачи, лети!

— Прощай, прощай! — с готовностью откликнулся шар. Повернувшись, он покатился по подземному ходу назад. — Я прощаю тебе, чужеземец! Хоть ты и лишил меня радостей жизни, но очень скоро тебя самого ждет страшная гибель! Впрочем, еще вероятнее, что ты обретешь бессмертие, став командиром Серых Стрелков!..

Конан с чувством сплюнул.

— Надеюсь, больше на моем пути не встретится этот трясущийся мыльный пузырь, — сказал он, обращаясь к Бонго. — Хотелось бы мне, чтобы на битву меня проводили другими словами, но что делать, если все люди на этом нелепом острове вымерли. Последние лежат вот здесь, — он кивнул на груду каменных обломков.

Порывшись в своем дорожном мешке, Конан достал шлем из очень прочной и толстой туранской кожи и натянул его до самых глаз. Очень осторожно и медленно он стал проталкивать голову сквозь голубевшее наверху отверстие. Лишь только его глаза оказались на уровне поверхности земли, он услышал знакомый тонкий свист. Замешкайся он на долю мгновения, и серебряная, похожая на спицу, стрела пронзила бы ему зрачок. Но хорошая реакция спасла его — стрела впилась в кожу шлема чуть повыше бровей.

Нырнув назад, в сумрак подземелья, Конан вжался спиной в земляную стену. Сквозь отверстие просвистело еще несколько стрел, но били уже не прицельно, а наугад, и ни одна его не коснулась. Бонго также плотно прижался спиной и боками к серым глыбам, слившись по цвету с ними и став почти неразличимым. Затем на фоне голубого неба показался темный конус. Конан не сразу сообразил, что то были глаза человека в надвинутом на лицо островерхом капюшоне с прорезями для глаз. Серый Стрелок пытался рассмотреть хоть что-либо в подземном мраке. Видимо, ему это плохо удавалось, так как голова в капюшоне склонилась ниже.

Подняв с земли крупный осколок камня, Конан молниеносно подскочил к противнику и ударил его по голове. Издав глухой вскрик, Серый Стрелок завис вниз головой. Киммериец быстро втащил сквозь узкое отверстие безжизненное тело, с трудом снял с него серый балахон с капюшоном, скрывавший фигуру с головы до пят, и натянул его на себя. С закрытым лицом, с коротким луком и колчаном с серебряными стрелами он стал неотличим от обыкновенного стража Черного Слепца. Вот только как быть с Бонго? Оставить его до лучших времен здесь, под землей, либо выйти на поверхность с ним вместе? Ни расставаться с волком, ни рисковать его жизнью Конану не хотелось.

— Подожди, Бонго, — прошептал он ему. — Подожди немного, пока я вылезу наверх и хорошенько осмотрюсь.

Оказавшись снаружи, стараясь сохранять уверенность и непринужденность движений, киммериец прежде всего отряхнул балахон от земли. Затем он показал жестом ближайшим от него стрелкам, что беспокоиться не о чем, все в порядке, с врагом покончено… Ему показалось странным, что ни один из стражей не обратил на его появление никакого внимания, никто не повернул головы в его сторону. Все они, замершие, неподвижные, как камни, что их окружали, смотрели вперед. Конан взглянул туда же и тихо охнул. По желтой траве луга у подножия скал кружился белоснежный конь с искрящейся гривой и рыбьим хвостом, согнутым в кольца на крупе.

Владыка Стихий, казалось, дразнил окаменевших стражей. Он то подлетал, не касаясь копытами травы, совсем близко, так, что искры из гривы прожигали в серых балахонах маленькие отверстия, то удалялся, мелькая причудливым белым силуэтом на фоне дальних деревьев… Все стражи сжимали в руках луки и колчаны, но ни один даже не сделал попытки вытащить стрелу и послать ее в танцующее перед его глазами диво. Их лица были скрыты капюшонами, и рассмотреть их выражений было невозможно, но Конан мог видеть, что плечи ближайшей к нему фигуры в сером балахоне дрожат крупной дрожью. Ему послышался даже мерный перестук зубов. Тут же в памяти всплыло лицо соблазнительного исчадья, глаза девушки с непередаваемым выражением ужаса и тоски, с которым она смотрела на сужавшего перед ней круги коня.

Владыка Стихий на миг застыл, горделиво развернув шею. Он был всего в пяти шагах от киммерийца, освещенный ярким солнцем. Его белизна слепила. Конан с удивлением увидел то, чего не замечал раньше: глаза у коня были не карие и не черные, но — голубые. Светящиеся, блестящие голубые, похожие на огонь, как и грива, но только очень горячий. Раскалившийся до высокой, пронзительной голубизны.

Конь посмотрел прямо на киммерийца, и от этого взгляда шальная и радостная мыcль мелькнула в его голове: а что, если Владыка Стихий резвится и танцует здесь не просто так, а для него, Конана, чтобы тот сумел незамеченным проскочить мимо завороженных стрелков? Если так, ему лучше выйти из столбняка, закрыть рот и не мешкать!

Конан негромко позвал Бонго, и острая морда его тут же показалась в земляном отверстии. Киммериец помог ему вылезти, и очень тихо, стараясь не задеть ни один камушек на горных тропках, они двинулись за спинами Серых Стрелков в глубину ущелья, пересекавшего скалы. Впрочем, они могли бы и шуметь, и кашлять, и разговаривать: вряд ли зачарованные и скованные ужасом стражи Черного Слепца способны были сейчас заметить что-либо помимо мелькающих перед ними всполохов живого огня.

 Глава 8. Вызов



Когда серые скалы остались за спиной Конана, он различил впереди то, что сверху, во время полета показалось ему темным пятном, раной, следом от булавки, пронзившей бабочку. Вблизи это напоминало застывшую лаву грязевого вулкана и было величиной с небольшой пруд.

Подойдя вплотную, киммериец увидел, что по краям грязь засохла, превратившись в бурые, рассыпающиеся при прикосновении комки, в центре же была жидкой и маслянисто блестела на солнце. От влажной» грязи подымался горячий пар с отвратительным, ни на что не похожим запахом, от которого Бонго принялся чихать, то и дело утыкаясь носом в траву.

На небе не было ни облачка, но лучи солнца отчего-то казались потускневшими, как при солнечном затмении. Воздух сгустился и давил на плечи, словно вода в глубине моря.

Со скал к грязевому пятну сбегало множество дорожек и тропинок. По одной из них спускались, держась за руки, мужчина и женщина. Еще одна пара сидела у кромки засохшей грязи шагах в сорока от Конана в позе усталых странников, дошедших до конца своего пути. Киммериец подошел к ним поближе. То были пожилая женщина в простой крестьянской одежде и не отпускающий ее руки подросток лет пятнадцати. В правой руке юнец держал дудочку из полого стебля растения и тихонько наигрывал на ней. Нехитрый мотив был надрывно-тоскливым, от него хотелось заскулить по-волчьи, что немедленно и сделал Бонго. Юнец перестал играть и с удивлением взглянул на зверя большими кроткими глазами. Его длинные светлые локоны красиво спадали на воротник куртки, в наклоне головы были печаль и нега… У спутницы юнца было совершенно другое выражение лица — простое, чуть глуповатое, оно словно застыло в выражении полнейшей усталости и апатии, словно сердце ее вот-вот перестанет стучать, потому что безмерно утомилось от этого занятия.

На Конана они не обратили внимания, лишь юнец скользнул коротким ленивым взглядом и вновь заиграл, опустив нежные веки. Киммериец хотел было пройти мимо, но внезапно вспомнил о живом огне. Нашарив на груди лоскут, он осторожно вынул из него жгутик конской гривы с мерцающим на конце огоньком. Шагнув к томному музыканту, он нагнулся и поднес пламя к самому его лицу. Кроткие черты исказило величайшее отвращение.

— Не нравится?! — обрадовался Конан. — А если вот так?..

Он провел рыжим язычком по дрожащей щеке. Не жгущий ни грудь его, ни холщовую ткань на коже исчадья огонь оставил багровую вздувшуюся полосу. Зашипев, как раненый кот, юнец выпустил руку женщины и стал отползать спиной, не сводя глаз с огонька, зажатого в ладони киммерийца. Улучив момент, он вскочил и бросился прочь, под прикрытие серых скал.

Конан обернулся к женщине и крикнул, подкрепляя слова красноречивыми жестами:

— Что же ты сидишь? Уходи прочь! Тебя никто больше не держит! Скорее! Пока из своей грязи не выполз тот, к кому тебя привели на ужин!

Но женщина не двигалась. Лицо ее было по-прежнему безвольно-усталым. Она совсем не радовалась обретенной свободе и, должно быть, даже не осознавала ее.

— Слышишь, ты!.. Уходи! Бонго, покусай ее за ноги чтобы она, наконец, унесла их отсюда!

Хотя Бонго только делал вид, что кусает, зубы его произвели впечатление. Женщина поднялась и, опасливо поглядывая на огромного зверя, медленно, словно тяжело больная, побрела в сторону серых скал. Правда, как только волк отстал от нее, она снова села на землю. Вспомнив о Стрелках, мимо которых она все равно не смогла бы пройти, Конан оставил ее в покое.

Теперь его внимание переключилось на вторую пару, за это время успевшую подойти к самому грязевому пятну. В женщине киммериец с удивлением узнал свою недавнюю пылкую подругу, от которой избавился с таким трудом. Видимо, она была очень смышленым и усердным исчадьем, раз сумела за такой короткий срок раздобыть себе новую жертву, хотя и не такую крупную, как первая, в лице широкоплечего синеглазого чужеземца. Мужчине, которого она вела за собой, было лет тридцать, но взгляд его был взглядом измученного, раздавленного тоской и рабством старика.

— Ну что, моя ласковая красавица, рада нашей встрече? — спросил Конан, подходя к ней и приближая к ее лицу живой огонек.

Белое лицо девушки исказила судорога. Опять у нее вырывают из рук добычу, и на этот раз возле самого логова ее хозяина!.. Уже знакомое Конану выражение борьбы ужаса с алчностью искривило и смяло точеные черты.

Одной рукой киммериец крепко ухватил ее за горло, другую же, с язычком пламени, поднес к округлой и нежной, как у ребенка, щеке.

— Ты уж прости, но красоту твою придется немножко подпортить… Ради безголовых мужиков, вроде меня, падких на все сладкое… белое… мягкое…

Девушка зажмурилась от ужаса и выпустила наконец безвольную ладонь своей жертвы. На лице ее уже был один страх — страх абсолютный, беспомощный, детский… Рука варвара заколебалась. Ему подумалось, что совсем недавно, луну или две назад, существо это было обыкновенной девушкой — непоседливой, легкомысленной, пылкой… Кого-то, должно быть, любившей, целовавшейся летними ночами до рассвета. Тогда ее поцелуи не высасывали желание жить, но — пьянили, кружили голову… И однажды седенький старичок попросил поднести его котомку, или крохотный мальчуган дрожащим от слез голосом попросил попить, или…

— Ладно уж, не трясись, — хмуро пробормотал он, отводя назад руку с огнем и отпуская ее горло. — Все равно хозяину твоему скоро конец, а вместе с ним и ты потеряешь свою мерзкую силу.

Он отшвырнул ее от изможденного мужчины со взглядом старика, которого, как до того женщину, Бонго тут же отогнал подальше от грязевого пятна. Низко пригибаясь, стелясь над землей, как птица при взлете, девушка понеслась прочь, в сторону серых скал, куда скрылся и юнец с заунывной дудочкой.

Оглядевшись вокруг и убедившись, что больше не видно ни исчадий, ни их безропотных жертв, Конан обошел вокруг грязевой лужи, хрустя засохшими комьями лавы, и остановился. Судя по той позе спокойного ожидания, в которой пребывало на берегу музыкальное исчадье, хозяин его периодически появлялся из своего жидкого убежища, чтобы принять приведенные ему лакомства. Возможно, он появится совсем скоро. А если нет? Не в характере киммерийца было сидеть и ждать. Тем более, ждать неведомого противника, с которым предстоит смертельно опасная битва.

Выбрав на берегу круглый и тяжелый булыжник, широко размахнувшись, Конан швырнул его в самую середину маслянисто блестевшей лужи. Раздался чмокающий звук, и камень засосало внутрь.

— Эй ты, Черный Слепец, Багровое Око, Глухонемой Выродок, и как еще тебя там!.. — заорал Конан. — Вылезай! Я не привык ждать слишком долго!

Он бросил еще несколько камней. Ему показалось, что в воздухе стало еще душнее и сумрачней. На поверхности грязи вздулось и лопнуло несколько пузырей, каждый величиной с Шестилика.

— Давай, давай, шевелись! Вытягивай из грязи свое жирное брюхо, или что там у тебя есть!.. Мой верный меч ерзает от нетерпения в ножнах! Он тоже не любит ждать! Он давно не умывался вражеской кровью! Я знаю, она у тебя на редкость вонючая, но ради такого случая можно потерпеть! Вылезай!!!

Стало еще жарче. Воздух давил на лицо и плечи так, словно невидимый, пышущий жаром великан навалился на него своим животом.

Бонго вздыбил шерсть на спине и загривке и глухо зарычал.

 Глава 9. Ненужное чувство



Тот, у кого было очень много имен, кого называли Черным Слепцом, Багровым Оком, Небесным Спрутом, Гибельным Гостем… — очнулся от сытого расслабления, похожего на полусон, в котором он проводил большую часть времени. Что-то или кто-то снаружи его дал понять, что собирается причинить ему вред, нарушить его целостность, возмутить ровное и безмятежное течение его существования.

Гибельный Гость не обладал ни слухом, ни зрением, ни осязанием, ни одним из пяти окошек во внешний мир, которые были свойственны мелким и суматошным обитателям этой земли. Но он способен был ощущать импульсы, исходящие непосредственно из голов и душ, он явственно слышал то, что люди называли чувствами и страстями.

Импульс, пришедший сейчас извне, пробудил в нем что-то похожее на тревогу. Впрочем, ни тревога, ни страх, ни ярость в чистом виде были незнакомы ему. Все ощущения, рождающиеся изредка в его бесформенных недрах, делились для него лишь на две категории — нужные и ненужные. Нужные следовало поддерживать и поощрять, от ненужных следовало немедленно избавляться.

Выведшее его из сытой расслабленности чувство было ненужным.

Гибельный Гость существовал для того, чтобы убивать, убивал же — для поддержки своего существования. Собственное бытие и чужая гибель были для него одним неделимым целым. Зародившись в неведомых безднах космоса, вы членившись из хаоса небытия на заре времен, он кормил свою жизнь чужим разрушением, и ничего больше, никакого иного смысла не было в его бытии.

Конечно, он менялся. Он рос и усложнялся со временем. Росло его умение убивать, умение быстро внедряться и приспосабливаться к каждой новой планете. Росли силы, благодаря которым он совершал все более дальние перелеты по Вселенной.

Памяти в человеческом смысле слова он не имел, Никогда он не вспоминал ни одну из планет, которые уничтожил. Да и к чему было вспоминать, ведь повторялось всегда одно и то же: многоцветный, свежий, кипящий буйством растительной, животной и разумной жизни мир через несколько сотен лет превращался в голый, раскаленный, либо заледенелый шар, монотонно и мертво кружащийся вокруг своего светила.