— Я не забыл, — возразил киммериец. — Именно потому, что ты свободен и времени тебе девать некуда, я и зову тебя с собой. Поверь мне, скучать ты не будешь!

— Я свободен! — Шар закружился со страшной силой, отчего оранжевые полосы завихрились в воздухе кругами, спиралями и крест-накрест, — явно демонстрируя свою свободу. — Ты видишь? Я лечу только туда, куда мне хочется в каждый миг моей жизни! — Он перестал кружиться и завис в воздухе. — Сейчас мне интересно болтать с тобой, и потому я здесь. Но скоро это занятие мне надоест, и меня здесь не будет! Вот — уже надоело! Пока! — Он стал плавно набирать высоту.

— Подожди! — Конан замахал ему рукой. — Ты не сказал мне, в какую сторону мне идти до Багрового Ока!

— В какую хочешь! — пропищал с высоты шар. — К нему ведут все дороги! Но если ты будешь идти, как шел, ты дойдешь быстрее всего!..

Последние слова киммериец разобрал с большим трудом: они сыпались откуда-то с поднебесья.

 Глава 2. Маленький больной ребенок



Что ж, кое-какими сведениями об этом мире Конан уже обладал. У местных жителей ничего нельзя просить, но только грубо требовать. Все дороги ведут к Багровому Оку, который, к тому же, еще и Черный Слепец. Дорога, на которой волею сестренки Алмены оказался Конан, приведет к цели быстрее всего. Порхающий мыльный пузырь превыше всего на свете ценит свою свободу, но с легкость) подцепляется на крючок любопытства…

Пейзаж вокруг по-прежнему не радовал глаз разнообразием. Все та же трава, присыпанная желтой пудрой мелких цветов, да холмы с невысокими деревьями. Внезапно впереди себя киммериец заметил на обочине дороги маленькую фигурку. Подойдя вплотную, он увидел, что то был ребенок четырех-пяти лет. Судя по светлому пуху на голове и тонким чертам крохотного лица, скорее, девочка. Ее одежда из тонкой и нарядной ткани была запачкана и порвана, худенькие руки горестно сжались в кулачки. Увидев киммерийца, дитя расцвело улыбкой сквозь слезы и потянулось к нему.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Конан, растерянно озираясь: не видно ли где поблизости матери или отца малютки. — Где твоя мама? Где твой дом?

Девочка что-то ответила, жалобно сморщившись. Увидев, что чужеземец ее не понимает, она показала на свой рот.

Конан вытащил из мешка плод покрупнее и протянул девочке. Она с наслаждением впилась в него зубами и даже заскулила от удовольствия. Киммериец задумался. Что ему делать с этой находкой, да и нужно ли что-нибудь делать?.. Он никогда не имел дела с маленькими детьми и не чувствовал к ним особой симпатии или умиления. Но бросить ребенка здесь, на солнцепеке, вдали от каких-либо признаков человеческого жилья?.. Пожалуй, будет лучше, если он отдаст девочку первым встретившимся ему людям.

Вздохнув, киммериец поднял девочку, дожевывающую сочный плод, и посадил себе на плечо. Бонго глухо заворчал.

— Ты что? — спросил Конан волка.

Тот вздыбил шерсть на загривке и приподнял верхнюю губу, показав ряд клыков. Киммериец потрепал его по шее, успокаивая.

— Не стыдно тебе рычать на ребенка? Вот посажу ее на тебя верхом, тогда будешь знать…

Зверь был такой рослый, а девочка такая крохотная, что она и впрямь могла бы ехать на нем верхом. Конан какое-то время обдумывал эту мысль, но тельце на его плече было почти невесомым, оно совсем не мешало ему идти, и киммериец решил не пугать понапрасну дитя, которое и без того наплакалось, потеряв родителей.

Раз они встретили девочку, полагал Конан, вскоре должно быть селение или деревня, а может быть, даже город. Впрочем, Алмена сказала, что городов здесь нет… Он не ошибся. Не прошли они и пятисот шагов, как слева от дороги показалось несколько хижин. Селение было маленькое, семей на пять-шесть. Все хижины были сделаны из травы, плотно переплетенной в жгуты и скрепленной веревками. Окнами служили небольшие круглые отверстия со вставленными в них полупрозрачными кристаллами слюды.

«Видимо, народ здесь невероятно ленивый, либо столь же невероятно тупой, — подумал Конан, подходя ближе и рассматривая убогие хозяйства и малочисленный домашний скарб. — Ведь все здесь может вспыхнуть от малейшей искры, не успеешь даже чихнуть!»

Он заметил женщину, выглянувшую из дверей хижины, и, подойдя к ней, указал на ребенка.

— Эта девочка потерялась! Я оставлю ее у вас. Видимо, родители ее недалеко и скоро ее найдут. Заодно я хотел бы переночевать в вашем доме и поужинать!

Свои слова он сопровождал самыми красноречивыми жестами.

Хотя в его голосе не было и намека на просьбу, женщина отреагировала так же, как и мужчина, встретившийся им на лугу. Она протестующе замахала руками и закричала, словно он смертельно ее оскорбил.

Конан попробовал попытать удачу в другой и в третьей хижине, но с тем же успехом. Хотя говорил он грубо и властно, то и дело хватаясь за меч. Отчего-то ему показалось, что не столько он сам, сколько сидящий на его плече ребенок является причиной столь бурных отказов.

Проклятье! Ну и земля! Даже в диких льдах Гипербореи Конану легче было бы найти себе кров и ужин, чем в этих благодатных краях, поросших веселенькой желтой травкой…

Киммерийца немного утешило то, что прямо за селением он увидел реку с довольно прозрачной и прохладной водой. Бонго первым кинулся с берега в мелкие волны и стал жадно лакать, торопливо взмахивая языком. Напившись, он с наслаждением развалился на песке и оглянулся на Конана, словно приглашая его сделать то же самое: можешь не опасаться, вода не тухлая, не горькая, не ядовитая!..

Конан спустил с плеча ребенка и припал к воде. Прозрачная вода не имела ни вкуса, ни запаха и отлично утоляла жажду. Вот если бы еще раздобыть какую-нибудь еду, чтобы совсем не зависеть от жадности и нелюдимости местных жителей!..

Словно прочитав его мысли, волк принялся обшаривать окрестности. То и дело он подбегал к Конану и что-нибудь приносил в зубах: то пару грибов с мягкими лиловатыми шляпками, то что-то похожее на моллюска, то землеройку, то саранчу размером с котенка, бешено дергающую длинными коленями в его пасти… От саранчи и грибов киммериец отказался, моллюска же съел, выковыряв из раковины. На вкус он был почти таким же пресным, что и вода. Последний оставшийся в мешке фрукт он отдал ребенку. Девочка весело напевала что-то, то и дело обращая к Конану хорошенькое лицо с припухшими веками и голубыми глазами. Казалось, ее вовсе не волнует то, что мама и папа до сих пор ее не разыскали.







Как только сгустились сумерки, киммериец решил отправляться на покой с тем, чтобы утром встать пораньше. Огня он решил не зажигать: ночь теплая, жарить и варить им нечего, хищных зверей можно не опасаться. Вернувшись к задворкам селения, он прихватил большую охапку сена из стога, который приметил раньше. Охапки хватило на мягкую и душистую постель для всех троих.

Конан хотел было, чтобы Бонго лег между ним и девочкой, чтобы лохматое его тепло доставалось им обоим, но упрямый зверь вставал до тех пор, пока его не оставили в покое, после чего сам выбрал себе место подле левого бока Конана. Ребенок же свернулся худеньким калачиком справа от него.

Как только киммериец погрузился в дрему и с наслаждением отдался ей, резкие и громкие звуки вывели его из забытья. Лежащий рядом с ним ребенок закашлялся. Худое тельце сотрясалось от хриплых, отрывистых, похожих на лай звуков. По-видимому, ребенок сильно простудился, отбившись от своих родных и блуждая неведомо где.

Конан сбегал к реке, принес воды и попытался напоить девочку. Но вода выплескивалась изо рта, а кашель не уменьшался. Он попробовал растереть ей пальцами спину возле острых лопаток и выпирающих позвонков, но безуспешно. В конце концов он набросал на нее сверху все сено, какое у него было, и вдобавок еще обхватил руками, чтобы ей было теплее. Но кашель не стихал. Казалось удивительным, откуда берутся силы в этой узкой грудке на такие долгие, раздирающие легкие содрогания… Только с первыми лучами солнца девочка успокоилась. Голубые глаза ее были полны слез, она со страхом смотрела на киммерийца, словно ожидая наказания за то, что не дала ему выспаться.

С гудящей от бессонной ночи головой Конан вновь отправился в селение, посадив девочку на плечо. Он решил просто оставить ее там у одной из хижин. Не полные же они изверги, эти местные жители! Хоть кто-нибудь да приютит маленького больного ребенка…

— Ты извини, малышка, но дальше я пойду без тебя, — сказал он девочке, ссаживая ее у двери одного из травяных домиков. — А тебя разыщет твоя мама и обязательно вылечит.

Но девочка не захотела расставаться с киммерийцем. Стремительно, как куница, она взобралась по его ноге и туловищу и вновь оказалась на шее, крепко вцепившись в нее ладошками.

— Ну нет, так не пойдет! — Конан хотел было вновь спустить ее на землю, но с удивлением почувствовал, что не может оторвать детских ладошек от своей шеи.

Он тянул изо всех сил но они словно намертво приросли к его коже. Проклятье! Маленькие дети на этой земле будут похлеще взрослых!..

Конан встал на колени спиной к волку и велел ему избавить себя от ребенка. Бонго схватил ее зубами за одежду и потянул, мотая мордой из стороны в сторону. Результатом был лишь треск рвущейся ткани. Тогда он схватил зубами за маленькую ногу. Девочка засмеялась, словно ее щекотали. Волк прихватил крепче, уже озлившись и зарычав — но она только громче смеялась и дергала второй ногой.

Киммериец потянулся было за мечом, но передумал. Нет, вонзать клинок в детское тело он не будет. Да что ей его лезвие, если крепкие волчьи зубы ее только щекочут! Конечно же, это не ребенок. Но вот кто — или что — это?..

Конан заметил, что из дверей дома, возле которых они остановились, за его тщетной борьбой с ужасом наблюдает пожилая женщина. Он поднялся с колен, махнул Бонго, и они вернулись на берег реки, где провели ночь.

Киммериец повалился спиной в сено и закрыл глаза. Девочка, не отцепляясь от его шеи, тут же закашлялась. Теперь она кашляла прямо ему в ухо. Проклятье! Конан открыл глаза и поднялся. Кашель тут же смолк.

Тонкий заливистый смех раздался прямо над его головой. Конан посмотрел вверх. Знакомый шар болтался над ним, только сейчас он был розовым, а обращенное к киммерийцу лицо было воплощением веселья.

— Ну, и что же ты тут увидел радостного? – угрюмо поинтересовался Конан.

— Смешно! Ты умудрился подцепить исчадье! Ха-ха-ха-ха!..

Слово показалось Конану знакомым. Он вспомнил, что рассказывала ему об этих рабах Багрового Ока Алмена.

— Ты лучше не смейся, а скажи, как мне отцепиться от нее!

— Это невозможно! Совершенно невозможно! — Шар кувыркался и выписывал причудливые зигзаги от избытка смеха.

— Врешь! — взревел киммериец. — Говори сейчас же, иначе… — Он прикусил язык, вспомнив, что в ответ на его угрозу шар просто-напросто улетит со свистом, и он останется со своей прилипчивой крошкой один на один.

— Вообще-то отцепиться можно, — устав смеяться и немного успокоившись, шар медленно снизился и завис подле его лица. — Во-первых, она сразу отцепится от тебя, как только приведет к своему хозяину, к Черному Слепцу.

— Но мне как раз к нему и надо! — оживился Конан. — Тогда я не буду расставаться с ней, пусть ведет скорее!

— Подожди, не торопись. Она приведет тебя к нему, но приведет таким измотанным, злым, отчаявшимся, проклинающим все на свете… что ты мигом полетишь в его распахнутую пасть. В этом и состоит служба исчадий: приводить к своему хозяину подготовленную добычу. Есть другой способ избавиться от нее: исчадья боятся тех, у кого есть при себе живой огонь.

— Как мне добыть этот живой огонь? — спросил Конан.

— Это целая история! Может, когда-нибудь я и расскажу ее, но не сейчас. Кашляющее дитя все равно не допустит, чтобы ты достал его.

— Проклятье! Ты издеваешься надо мной!

— Остается последний способ. Попробуй просто не обращать на нее внимания. Будь это старое опытное исчадье, оно в любом случае переиграло бы тебя. Но дети нетерпеливы. Если она почувствует, что все ее ухищрения на тебя не действуют и ты остаешься спокоен и весел, она скоро отцепится и начнет подстерегать другую жертву.

— Это мысль! — обрадовался киммериец. — Но в таком случае у меня к тебе просьба. Я знаю, как ты ценишь свою свободу, и я не думаю покушаться ни на малый ее кусочек. Но только удели мне часть своего драгоценного времени! Расскажи об этих исчадьях, о Черном Слепце, обо всех ваших нравах и обычаях. Я ведь чужеземец и в ваших краях впервые. Поделись со мной тем, что знаешь, чтобы впредь я не попадал впросак… А пока я буду слушать тебя, я напрочь забуду об этом прилипчивом ребенке.

— Ну что ж, — Шестилик задумчиво поплавал в воздухе и сменил лицо на голубоватое и спокойное. — Пока мне хочется говорить с тобой, я буду говорить. Как только мне надоест — не обессудь… Исчадий бродит по нашей земле очень много. Дети, девушки, мужчины, старики… Все они были когда-то людьми. Тела у них и сейчас людские, а души… души проглотил Черный Слепец. Поэтому их невозможно убить — ведь они уже в каком-то смысле мертвые. Тот, кто повнимательней, отличит исчадье от живого человека очень легко: надо лишь заглянуть им в глаза.

Конан повернул голову и посмотрел в глаза существа, прилепившегося к его плечу. Вполне обыкновенные, младенчески-голубые…

— Я же сказал, это для внимательных! — заметил Шестилик с насмешкой. — Есть и другие признаки. Они располагают к себе или вызывают жалость и всегда просят о чем-то. Представь, что седовласый почтенный старец переходит вброд ручей и просит тебя подать ему руку. Ты протягиваешь ладонь — и больше ты уже не оторвешь от нее его костлявые пальцы. А его зловонное дыхание и гнусный смех сведут тебя с ума очень быстро. Либо ты встречаешь на берегу реки прекрасную полуобнаженную девушку, лежащую на песке… — Шестилик мечтательно возвел к небу глаза.

Конан подумал, что мечтать о полуобнаженной девушке, обладая одной головой и ничем больше, по меньшей мере, нелепо. У летучего шара было такое томное и сладкое выражение на лице, что киммериец, не удержавшись, расхохотался.

Шар кувырнулся в воздухе, на миг показав гневное лицо с багровыми щеками и лбом, затем вновь стал голубоватым.

— …Она попросит тебя о каком-нибудь пустяке: помочь найти заколку или вытащить занозу, но будь уверен — ее липкие ласки доведут тебя до исступления или заставят броситься в пропасть. Вот поэтому люди со временем и стали бояться тех, кто о чем-либо просит. Их гонят прочь, перед ними захлопывают двери.

— Положим, я не просил, а требовал дать мне ночлег и ужин, но все равно ничего не добился, — заметил киммериец.

— В это время у тебя уже сидело на плече дитя, — ответил шар. — А люди стали наблюдательны. Если хочешь выжить, приходится подмечать каждую мелочь.

Во время их разговора Конан то и дело косил глазом вправо, на лицо маленького исчадья. Нетерпение, раздражение, скука читались на нем. Когда же он от души рассмеялся над томной физиономией Шестилика, по лицу ребенка пробежала судорога отвращения. Значит, смех не нравится им больше всего? Прекрасно!

— Что же мы все о мрачном? — спросил он, подмигнув своему собеседнику. — У вас такая веселенькая страна, такая славная желтая травка растет кругом! Не может быть, чтобы здесь не случалось ничего смешного!

Шестилик охотно подыграл ему, вспомнив с десяток забавных историй, приключившихся с ним за его долгую жизнь. Хотя в большинстве из них Конан не улавливал юмора, видимо, слишком для него тонкого, он громко смеялся через каждые два слова, не переставая косить глазом вправо. Наконец с великим облегчением он почувствовал, как липкие пальцы отцепились от его шеи. Сразу стало легко и вольготно дышать. Маленькая тень в нарядном запачканном платьице скользнула куда-то за его спину, босые ноги прошелестели в траве.

— Она ушла! — выдохнул Конан.

— Искренне поздравляю! — откликнулся Шестилик. — Да и мне пора! Еще чуть-чуть – и я заскучал бы с тобою!..

— Подожди! — Киммериец подпрыгнул, пытаясь ухватить его, но не успел — шар уже был высоко. — Не улетай! Ты же не рассказал мне, как добыть живой огонь!..

— Так и быть! Жди меня — я вернусь к вечеру и провожу тебя! — кувыркаясь и поигрывая щеками на солнце, прозвенел Шестилик. — Это недалеко отсюда!..

 Глава 3. Живой огонь



Конан очень не любил ждать. Терять целый день в ожидании легковесного и легкомысленного существа, любителя выписывать узоры в воздухе, вместо того чтобы приступить к основном делу, ради которого он попал в эти нелепые края?!.. Он чуть было не отправился дальше один — вернее, с Бонго, — но трезвая предусмотрительность взяла верх. Все население этой страны, видимо, делится на две части: исчадий, покорных рабов Черного Слепца, и нормальных жителей, до смерти перепуганных этими самыми исчадьями и не способных потому ни к каким контактам. Вряд ли оправдаются надежды Алмены на то, что у него здесь появятся настоящие друзья. Скорей уж другом его станет Черный Слепец, он же — Багровое Око!

Шестилик помог ему избавиться от кашляющего ребенка, возможно, и впредь его советы окажутся не лишними. Вот только как бы отучить его от дурацкой привычки то и дело уноситься ввысь и растворяться в воздухе, оставив без ответа самые насущные вопросы!..

Время до вечера киммериец провел, осматривая окрестности и занимаясь добычей пропитания. С помощью Бонго ему удалось наловить много рыбы: волк загонял ее к берегу, шумно молотя по воде хвостом, Конан же ловил на мелководье руками. В жару возиться с огнем не хотелось, оттого рыбу съели сырой. После обильного обеда оба разом заснули в тени дерева и спали до тех пор, пока их не разбудил вернувшийся Шестилик.

Солнце клонилось к горизонту. Жара спала, и дышалось легко. Конан шагал по еле видной в густой траве тропинке. Впереди и вверху, подергиваясь и покачиваясь, летел Шестилик. Бонго замыкал шествие, то и дело сворачивая с тропинки в сторону и пропадая в пахучих зарослях.

— Кстати, не хочешь ли ты закусить? — спросил Конан у своего провожатого. — Мы с Бонго наловили столько рыбы, что съесть смогли не больше половины. Пока она еще свежая!

— Я не нуждаюсь в еде, — важно ответил шар обращенным в их сторону лицом. — Только свобода питает меня — полная, совершенная свобода! Свобода!..

К ночи они достигли своей цели. Тропинка привела к широкой ложбине с продолговатым озером, заросшим по берегам высокой влажной травой, уже не желтой, а светло-коричневой. Водяная гладь была ровной и темно-зеленой, как полированный кхитайский нефрит.

Шестилик велел сидеть на берегу и ждать, причем вести себя как можно тише.

Ночь была удивительно светлой, хотя луны не было. Ровный серебристо мерцающий свет давали звезды, густой россыпью покрывавшие небесную твердь от горизонта до горизонта. Конану показалось, что их было здесь гораздо больше и светили они ярче, чем на его родной земле. В их свете можно было рассмотреть и стебли камыша на другом берегу озера, и птичьи следы на песке, и прыжки ночных насекомых.

Бонго хотел было пробежаться вдоль берега, бороздя носом траву, но Шестилик протестующе затрясся, и киммериец велел ему сидеть на месте. Когда свет звезд стал особенно ярким и пейзаж приобрел совсем фантастический вид, по озеру пошли круги, словно в глубине его взыграла большая рыба. Шестилик взволнованно зашептал, что теперь нужно быть очень внимательным и вообще не дышать.

Над поверхностью воды показалась голова, такая же светло-серебристая, как отблески звезд, следом за ней — шея, и вот на берег выступило, отряхиваясь, рассыпая вокруг брызги, странное и прекрасное существо. Больше всего оно напоминало коня — снежно-белого породистого коня с грациозно выгнутой шеей, тонкими сухими ногами и чуткими ноздрями на удлиненной морде. Но только вместо конского хвоста у существа был рыбий хвост, длинный, поблескивающий чешуей, загнутый кольцом на крупе.

Белый конь притопнул, встряхнулся и неожиданно вся шея его и голова озарились. Светлая грива вспыхнула и заиграла огнем — теплым, рыжим, рассыпающим в ночи яркие искры.

— Это он, — благоговейно выдохнул Шестилик. — Владыка Стихий, рождающий живой огонь.

— И что же я теперь должен делать? — едва слышным шепотом спросил киммериец.

— Понятия не имею! — ответил шар. — Очень мало кому удавалось добыть искру живого огня, и никто не рассказывал, каким способом он добился этого.

Конан порылся в своем дорожном мешке. Вытащив моток веревки, он сделал на конце ее крупную петлю. Будучи подростком, он не раз объезжал диких киммерийских жеребцов и знал, как справиться с самым норовистым и непокорным. Спрятав веревку за спину, он поднялся с травы и шагнул вперед. Бонго двинулся было за ним, но он шепотом велел ему остаться на месте.

Киммериец направился к сияющему в ночи коню быстро, но осторожно, стараясь не делать резких движений. Тот, казалось, ждал его, внимательно рассматривая блестящими от звездного света глазами. Но когда их разделяло не более пяти шагов, конь вскинулся на дыбы и, издав короткое звонкое ржание, бросился вскачь. Конан метнул веревку. Рука его и глаз всегда отличались меткостью, но на этот раз веревка просвистела мимо. Конану показалось, что в самый последний миг конь отвел шею, выгнув ее вправо.

Владыка Стихий несся вдоль берега озера, живой факел его гривы рассекал ночь, спорил с мертвенным и холодным светом звезд. Прыжки его становились все более высокими и затяжными, он словно бы зависал в воздухе, распластываясь над землей удлиненным серебристым телом. Киммериец заметил, что над каждым копытом коня трепещет по паре небольших светлых крыльев. Всего их было восемь, и от их взмахов тело его то и дело взмывало вверх. Поистине, все стихии были подвластны ему: и вода, и воздух, и земля, и огонь…

Сделав круг вдоль берега, Владыка Стихий вновь оказался вблизи от Конана. Казалось, неудачный бросок веревки не рассердил его и уж, тем более, ничуть не испугал. На этот раз киммериец решил действовать осторожнее. Он стоял, не дыша и не шевелясь, и подпустил коня совсем близко, так что ощутил даже льющееся от пылающей гривы тепло. Но как ни был выверен и стремителен бросок его руки, он вновь не принес удачи. Ржание, похожее на ехидный смех, было ему ответом.

Конан решил, что уж на этот раз Владыка Стихий унесется прочь, но он ошибся. Видимо, для чудесного коня это было чем-то вроде игры. Он в третий раз подпустил к себе очень близко. И третий бросок киммерийца достиг, наконец, цели! Петля упала точно на шею, веревка натянулась и задрожала в руках ловца. Конан возликовал. Теперь самое главное — не упустить, держать изо всех сил!.. Но… что это? Звенящая от натяжения веревка вдруг оборвалась, и киммериец покатился на землю. Когда он поднялся, белоснежный конь был уже далеко. Глухой перестук копыт по мягкой земле сменился шорохом быстрых крыльев. Силуэт с покачивающимся на крупе рыбьим хвостом проскользнул над ложбиной, превратился в причудливое белое облако и в конце концов затерялся в мерцающей паутине звезд.

В руке у Конана осталась веревка со следами огня на месте разрыва петли.

Когда киммериец вернулся к двум своим спутникам, на него полились потоки безудержного смеха.

— Он пытался поймать Владыку Стихий!.. Он вышел на него с веревкой!.. Ха-ха-ха-ха! — надрывался Шестилик, трясясь и содрогаясь в воздухе.

— Проклятье! Прекрати хохотать! — Конан в ярости хлопнул над головой руками, но шар предусмотрительно взмыл повыше. — Можно подумать, ты объяснил мне, как и чем его можно поймать!..

— Ой, я сейчас лопну!.. Прощай, прощай! Если я тотчас не покину тебя, мне трудно будет остаться целым!

Издевательский хохот долго еще раздавался с ночного неба, растравляя и без того израненное самолюбие киммерийца.

 Глава 4. Плен



Раздосадованный своей неудачей и насмешками Шестилика, Конан долго не мог заснуть. Он размышлял, как бы сделать так, чтобы это смышленое и смешливое существо было при нем постоянно. Пусть не друг, но хотя бы умный советчик был ему позарез необходим! И какая этому пузырю, в сущности, разница, где болтаться — вдали от него или рядом, ведь делать-то ему все равно нечего! Вот только эта болезненная любовь к свободе… Как бы перехитрить его?

С утра киммериец приступил к осуществлению задуманного им плана. Из веревки, которую пережег вчера своей гривой Владыка Стихий, он принялся сплетать что-то вроде сетки или силка. Бонго, положив морду на лапы, с любопытством наблюдал за его работой.

— Сплетем мы силок, Бонго, но не на птичку, не на зверюшку, а на верного дружка, — приговаривал Конан, чуть усмехаясь.

Когда сеть была готова, он уложил ее в свой мешок. Теперь оставалось только приманить любопытный живой пузырь. Но чем? Возможно, он прилетит и сам, движимый скукой и излишками свободного времени. Но когда именно это случится? Глупо было бы просто сидеть и ждать.

Вчера ночью, подходя к ложбине с озером, Конан заметил по правую сторону от тропинки что-то похожее на крыши поселка. Пройдя в том направлении, довольно скоро он увидел, что это и в самом деле поселок или большая деревня. Показав в сторону домов, киммериец сказал Бонго, что будет ждать его там.

Ты же, Бонго, разыщи Шестилика и приведи ко мне, слышишь? Удиви его, заинтересуй, укуси, — короче, делай, что хочешь, но чтобы этот мыльный пузырь полетел за тобой! Мне надоело зависеть от смены его настроений, от появлений и исчезновений в самый неподходящий момент! Беги же.

Волк не заставил себя упрашивать и рысью затрусил по тропинке, принюхиваясь и озираясь по сторонам. Конан же зашагал в направлении поселка. Сейчас, когда он знал, как надо вести себя с местными жителями, когда цепкий кашляющий ребенок не сидел больше на его плече, он надеялся наконец познакомиться с кем-либо из нормальных обитателей этой земли и приобрести союзников и помощников для борьбы с Багровым Оком.

Поселок был намного больше первого встретившегося ему селения и с виду гораздо зажиточней. Дома уже были не из травы, но из веток, возле каждого на огороженном забором участке росли плодовые деревья. На желтой траве паслись черные и белые козы.

Возле крайнего дома, стоящего чуть на отшибе от остальных, Конан остановился. На ветвях росших вдоль изгороди деревьев соблазнительно краснели спелые плоды. Протянув руку, киммериец сорвал один из них. Изгородь из тонких древесных стволов, на которую он при этом оперся, оказалась ветхой и неожиданно рухнула под тяжестью его тела. В то время как Конан рассматривал обломки, прикидывая, можно ли придать им первоначальный вид, из дверей хижины на шум выглянула молодая девушка. Увидев растерянного чужеземца, она не испугалась и не рассердилась. Конану показалось, что легкая улыбка пробежала по ее бледным и чуть припухлым губам.

— Я починю! — сказал он. — Я все сделаю, как было, не беспокойся!

Он переломил руками одну из рухнувших палок, показав, какая она прогнившая, и сделал вид, будто рубит дрова. Девушка закивала, вернулась в дом и тут же вынесла оттуда топор. Она протянула его киммерийцу с той же неуловимой неопределенной улыбкой и опущенными глазами. Случайное прикосновение ее руки при этом неожиданно взволновало его.

Пока Конан рубил и обтесывал стволы для новой изгороди и вбивал их в землю, девушка то и дело скользила мимо него, управляясь по хозяйству во дворе, в доме и в саду. Поскольку никто больше не появлялся, киммериец заключил, что она живет одна. Это открытие дало толчок смутно-радостным предчувствиям и надеждам.

Когда новенькая крепкая изгородь была готова, Конан заглянул в дом и знаками показал, что исправил свое невольное прегрешение. Девушка приветливо ответила что-то, приглашающим жестом показав на стол. Там стояла крынка козьего молока, ломоть белого хлеба, сыр, груда ярких и аппетитных на вид овощей. Конан не стал обижать ее отказом, с удовольствием набросившись на нехитрую, но очень вкусную еду. Глазами же при этом он довольно беззастенчиво пожирал сидящую напротив хозяйку дома.

С виду ей было не больше восемнадцати лет. Высокая и очень гибкая, она все время находилась в движении. Даже сидя на стуле, она то грациозно покачивалась, то играла ожерельем из сухих малиновых ягод на длинной шее, то чуть притоптывала босыми ногами в слышимом одной ей ритме. Полу распущенная коса очень темных волос спускалась на грудь, четко очерченные смоляные брови подчеркивали белизну кожи. Цветом волос девушка напомнила Конану женщин его родной Киммерии. Ему очень хотелось рассмотреть, какого цвета у нее глаза — если синие или серые, сходство будет совсем полным! — но это ему не удавалось, так как синеватые веки были всегда полуопущены и ни разу девушка не взглянула ему прямо в лицо. На длинной и белой шее темнела большая, продолговатая и извилистая родинка.

Рассмотрев девушку, Конан бегло окинул взглядом убранство хижины, в которую был гостеприимно допущен. Ни мужских, ни детских вещей заметно не было, и это подтвердило его первоначальную догадку, что девушка живет одна. Все было очень скромно, но чисто. Вышитые полотенца и покрывала, расписные кувшины, цветы на окнах — говорили о бесхитростном желании украсить и расцветить обыденное течение жизни.

Утолив голод, Конан поблагодарил девушку, приложив ладонь к сердцу, а затем похлопав ею по животу. Пора было вставать и уходить, но именно этого ему хотелось сейчас меньше всего. Девушка тоже не подавала никаких знаков, показывающих, что предел ее гостеприимства исчерпан. Повисло многозначительное молчание, подогреваемое с двух сторон улыбками, томными и ласковыми — киммерийца, легкими и неопределенными — девушки. Наконец, видимо, наскучив затянувшейся прелюдией к игре, девушка решила сделать первый шаг. Убирая со стола посуду, она остановилась так близко от Конана, что грудь ее едва не коснулась его плеча. Шумно выдохнув, притушив хищный блеск в синих глазах, киммериец обнял ее, не вставая со стула.







Если бы Конан только мог предположить, что в простой поселянке, вышивающей полотенца, пасущей коз, сажающей овощи и цветы, таится такой омут страстей, такой изощренный опыт сладкого любовного единоборства!..

Временами он на миг приходил в сознание, выплывал из водоворота безумных ласк, захлебывающегося шепота на незнакомом языке, упоительных касаний, поглаживаний, содроганий… и тогда перед глазами его вставало скромное убранство чистенькой хижины, пустая крынка из-под молока на столе, розовые цветы на подоконнике… Придя в себя во второй или в третий раз, он отметил в сознании, что очень громко и тоскливо завывает какая-то собака. Что за собака, откуда? — но додумать он не успел: снова провалился, захлебнулся, забарахтался, подхваченный обжигающим потоком…

Выплыв на поверхность в следующий раз, он удивился темноте, царящей вокруг. Неужели уже вечер или ночь?.. Так быстро? Собака по-прежнему громко и заунывно скулила под самым окном. Хоть бы кто-нибудь догадался швырнуть в нее камнем, чтобы она заткнулась!.. Чтобы не мешала, чтобы не отвлекала, чтобы некогда снова стали различимы посуда на столе, цветы, домотканые коврики и Конан смутно догадался, что близится рассвет, он вдруг вспомнил, что Алмена, расставаясь с ним, обещала следить вместе с сестренкой за тем, как продвигаются его дела. Неужели и сейчас она видит его?! На смятых, влажных от любовного пота простынях, в обнимку с нечеловечески неутомимой и присосавшейся к нему, как пиявка… Мысль эта окатила его с ног до головы жарким стыдом. Алмена все видит! Даже если она наблюдала один лишь миг, а затем с отвращением отвернулась, мига этого вполне достаточно, чтобы навсегда испытывать к «доблестному киммерийцу» одно лишь презрение!..

То ли от имени Алмены, прорезавшим сознание, словно светлое лезвие, то ли от перевернувшего всю его душу стыда, но Конан вдруг взглянул на свою неожиданную и неистовую любовницу другими глазами. Даже если сделать скидку на чрезмерный темперамент, свойственный уроженкам здешних мест, на долгое ее одиночество, на особую распущенность и порочность, все равно: без малого сутки любовных безумств — это слишком!..

Он внимательно вгляделся в черты по-прежнему жарко и цепко обнимавшей его девушки. Губы ее от поцелуев еще больше распухли, но не изменили своего бледного цвета. Растрепанные блестящие волосы вились по обнаженной спине, шевелясь, как живые.

— Дай-ка заглянуть в твои глаза! — попросил Конан, приподымая ее за подбородок. — Ну же! Я хочу видеть цвет твоих глаз, красавица!..

Но девушка отворачивалась; из-под прикрытых век он мог различить лишь тонкие полоски белков, влажно блестевших от страстной истомы.

Конан вдруг понял, что всю ночь скулит и завывает под окном не собака, но Бонго. Его верный Бонго…

Он поднялся с постели и, пошатываясь, направился к дверям. Тут же горячие и липкие руки обхватили его сзади, вцепились в плечи и шею. Как мог, киммериец жестами объяснил девушке, что тут же вернется, что дело его быстрое и того рода, которое требует полного одиночества. Цепкие пальцы с неохотой разжались.

Как только Конан вышел в сад, в колени ему тут же ткнулся волк, радостный и совсем осипший от долгого воя. Шестилика видно не было. То ли Бонго не сумел его отыскать, то ли он не стал дожидаться окончания любовных игр киммерийца.

— Бонго, Бонго! — Конан обнял его и потрепал по загривку. — Дружище ты мой!.. Я опять влип, Бонго! И на этот раз очень здорово…

Бонго теребил его и тянул в направлении калитки. Но чутье подсказывало киммерийцу, что так просто он отсюда не уйдет. Даже от кашляющего ребенка избавился он с немалым трудом, прилипчивая же девица — намного более серьезный и опасный враг… Оглянувшись на окно хижины, он заметил затаившийся за занавеской неясный силуэт. Девица наблюдала за ним.

— Попробуем, Бонго, все-таки унести отсюда ноги!

Без особой надежды на успех он двинулся к выходу, но лишь только рука его коснулась засова калитки, как жаркое тело прильнуло к нему сзади и повалило в траву. Бонго, скачущий вокруг двух барахтающихся тел, попробовал оттащить исчадье зубами, но, как и в случае с девочкой, зубы его не причинили ей никакого вреда. Более того, Конан вдруг почувствовал в нескольких местах на ногах резкую боль. Взглянув вниз, он увидел глубокие кровоточащие следы от клыков. Каким-то образом девушка передавала предназначенные ей укусы ему!.. Нет, кашляющий ребенок был всего лишь милым недоразумением по сравнению с ней…

Киммериец велел Бонго оставить исчадье в покое. Сам он тоже прекратил бороться. Лежа в прохладной траве, ощущая на теле отвратительные жадные прикосновения, он попытался припомнить все, что говорил ему об исчадьях многоопытный Шестилик. От них можно избавиться, если не обращать никакого внимания? Это помогло в ситуации с легкомысленным и нетерпеливым ребенком, но упорная и преданная хозяину хищница так легко его не оставит… Исчадья боятся живого огня? Вот это уже ближе! Тем более, что озеро, в котором купается Владыка Стихий, недалеко отсюда. Правда, Шестилик предупреждал, что исчадья ни за что не допустят, чтобы он овладел огнем… Но поскольку других выходов нет, надо попробовать этот!

Конан поднялся с травы. Нагнувшись, он подхватил девушку на руки, крепко прижал к себе и зашагал прочь из сада. Восприняв это как подчинение ее воле и желание продолжить любовные игры в другом месте, девушка удовлетворенно замурлыкала и обхватила его руками за шею так, чтобы ее было удобнее нести. Недоумевающий Бонго тем не менее послушно затрусил следом.

Тело девушки было очень легким, и киммериец, хоть и изрядно вымотавшийся за сутки любовных безумств, Шагал быстро. Но как только он свернул с проезжей Дороги на тропинку, ведущую к озеру, девушка враз потяжелела. Должно быть, она догадалась, куда он идет, и демонстрировала свое несогласие с его решением. Каждый шаг давался Конану все с большим трудом. Сначала ему казалось, что он несет не юную гибкую девушку, но тушу годовалого теленка. Затем — что руки ему оттягивает чугунная статуя. Наконец тяжесть достигла такой величины, словно сам Черный Слепец всей своей массой воплотился в хрупкое тело одного из своих исчадий… Видимо, так оно и было на самом деле. Вряд ли девушка могла изменить вес одними своими силами…

До продолговатого озера, поросшего по берегам пушистым и мягким, как бобровая шерсть, камышом, оставалось не более трехсот шагов, когда киммериец рухнул со своей нечеловеческой ношей на землю.

— Бонго… — с усилием прохрипел он, слабо махнув рукой в сторону нефритовой полоски воды. — Бонго… ты уж попробуй… Иди… Иди, Бонго-Волку не нужно было объяснять — куда и зачем. Спустя мгновение он уже несся по направлению к темно-зеленой спокойной глади.

Конан почти потерял сознание от усталости. Его охватило забытье, которому он был рад: так он не слышал страстного шепота, не чувствовал ненасытных и липких рук, блуждающих по его телу. Он вяло думал о том, что вряд ли Владыка Стихий каждую ночь выходит на берег одного и того же озера, а если это и так, то вряд ли он гуляет и резвится до самого рассвета… а если и гуляет, то мало надежды на то, что Бонго, хищник, извечный враг лошадей, сумеет ему хоть чем-то понравиться… Впрочем, ему было уже все равно. Бесцветный и безвкусный яд апатии по каплям вливался в его душу. Юное исчадье отлично знало свою роль. 

 Глава 5. Полет



Конан очнулся оттого, что прикосновения горячих пальцев к его телу стали иными. Влажный жаркий шепот больше не щекотал ухо. Руки не скользили, не гладили, не ласкали, но дрожали частой и крупной дрожью. Он приподнял голову и разлепил веки.

По высокой траве, сшибая росу, несся белоснежный конь с рассыпающей искры гривой. То спереди от него, то сзади мелькала косматая спина волка. Они выписывали, играя и поддразнивая друг друга, широкие круги. Бонго изображал, как он выслеживает добычу, притаившись в траве, а затем мохнатой стрелой пронизывал воздух, нацеливаясь на хребет с пляшущими на нем бликами светло-рыжего огня. Но каждый раз он промахивался. Конь то взмывал вверх, мелко трепеща крыльями над копытами, то низко пригибался к земле, выпрямив чешуйчатый рыбий хвост, отчего тело его становилось длинным и извилистым и скользило в траве, подобно змеиному.

Благодаря тактическим усилиям Бонго, резвящиеся звери становились все ближе и ближе. Обнимающие Конана руки замерли и заледенели. Зубы девушки стучали над его ухом, словно дробь маленького барабана.. Подняв голову, киммериец увидел, что она не сводит с Владыки Стихий широко раскрытых, остановившихся глаз. Теперь он мог бы при желании рассмотреть их цвет. Мог… и не мог — таким запредельным ужасом и тоской веяло из двух окаймленных густыми ресницами, темных озер, из двух провалов в те пространства, где полагалось быть душе… таким нечеловеческим и не животным даже, что Конан тут же отвел взгляд.

Как видно, могучий синеглазый варвар представлял собой завидную добычу, и девушка не желала расставаться с ним. Она разрывалась между отчаянным страхом и страстным желанием довести до конца охоту и поднести своему хозяину очень крупный и очень лакомый кусок. Порой дрожащие ледяные пальцы вновь начинали поглаживать киммерийца по спине или щекотать за ухом… Конан почти чувствовал кожей исходящую от нее тугую волну ужаса. Девушка держалась до последнего. Ее нервы сдали, лишь когда белоснежный конь стал кружиться, беспечно встряхивая гривой и уклоняясь от шутливых прыжков волка, совсем близко. Пара искр, сорвавшихся с его шеи, прожгли ей сорочку и чуть не подпалили волосы. С отчаянным воем, казалось, разорвавшим ей грудь, девушка оттолкнула от себя вожделенную и почти совсем смирившуюся со своей судьбой добычу и кинулась бежать. Черные волосы, разметавшиеся по белой сорочке, мелькнули в предрассветных сумерках раза два-три и пропали — так стремительно унеслась она прочь…

Хотя Конан обрел свободу, Бонго отчего-то не прекращал скакать и носиться вокруг белоснежного коня. Тот также, видно, был не прочь продолжить нехитрую забаву. Танцующие перед лицом огненные всполохи, искры, сыплющиеся на руки, одежду и волосы (странно, они совсем не обжигали, как только что это произошло с исчадьем!), постепенно вывели киммерийца из отупелого забытья. Он осознал наконец, что цепкие пальцы больше не гладят и не щекочут ему шею. Он осознал, что совсем рядом — стоит протянуть ладонь! — блистает, соперничая с первыми лучами солнца, живой огонь.

Конан поднялся с травы, передернул плечами, разминая застывшие мышцы, и… включился третьим в шальную звериную игру. Казалось, Владыка Стихий только обрадовался, что теперь его выслеживают, подстерегают и пытаются вскочить ему на спину уже двое. Казалось, он напрочь забыл, что один из этих двоих не так давно пытался заарканить его толстой и грубой петлей. Он играл мышцами, тряс головой, звонко и коротко ржал. Рыбий хвост то сплетался в тугие кольца, то хлестал по бокам, позванивая чешуей…

Киммериец крупными прыжками носился следом за ним. Порой их пути с Бонго пересекались, и тогда, столкнувшись со всего размаху, они кубарем раскатывались в разные стороны. Раза два Конану почти удавалось схватить коня за гриву, но в последний момент тот ускользал, плавно взмывая в воздух и зависая в полутора локтях над землей.

Поняв, что пытаться догнать коня бесполезно, Конан решил сменить тактику. Он сделал вид, что выдохся, с изможденным видом опустился на землю и сел, обхватив голову руками. При этом он внимательно наблюдал за конем из-за прядей упавших на лоб волос. Бонго, словно разгадав его намерения, также плюхнулся животом в траву, бессильно распластав лапы и вывалив на сторону язык.

Владыка Стихий был явно разочарован так неожиданно прервавшейся веселой игрой. Он перестал носиться, потряс гривой, рассыпав густой шлейф искр, и, медленно переступая копытами, подошел к неподвижному волку. Он нагнул голову и легонько толкнул волка губами в лоб, словно хотел сказать: «Вставай же! Мы так мало погонялись друг за другом!» Волк не пошевелился, всем видом своим показывая полное изнеможение. Тогда то же самое он проделал с киммерийцем, сопроводив толчок коротким просительным ржанием.

Дожидавшийся этого Конан мгновенно распрямился, как тугая пружина, и тут же очутился на спине коня, крепко вцепившись руками в гриву. Странно, огонь был не жгущим, но только горячим и чуть щекочущим пальцы. Владыка Стихий громко заржал, поднялся на дыбы, затем несколько раз подбросил задние ноги. Киммериец рад был бы погарцевать на чудном скакуне подольше, но ему не хотелось сердить его без особой нужды, поэтому он собрался соскользнуть с крутых боков на землю. В ладони он крепко сжимал пучок белой гривы с живым огоньком на конце. Глянув в ту сторону, куда он хотел спрыгнуть, киммериец отшатнулся от неожиданности: желтоватая шерсть травы была далеко внизу. Крона тополя прошелестела под копытами и также унеслась вниз. Задравший морду, растерявшийся Бонго стремительно уменьшался в размерах, из грозного зверя превращаясь в обескураженного щенка…

Конан был отличным наездником. Колени его, как клещи, впивались в снежно-белые бока, вокруг ладоней он обмотал пряди нежгущей гривы. И все-таки, стоило летучему коню пожелать, он мигом сбросил бы его с себя — для этого он мог просто перевернуться несколько раз в воздухе.

Сердце киммерийца почти остановилось, застряв где-то в горле. Восторг и ледяное дыхание смертельной опасности, перемешавшись в груди, сковали и заворожили его.

Владыка Стихий кругами набирал высоту. Вскоре спина Бонго перестала быть различимой, растворилась в волнах желтой травы. Остров, отдаляясь от них, постепенно стал виден целиком. Формой он слегка напоминал бабочку, брошенную на блестящую ткань океана. На светло-желтом фоне зеленели пятна редких лесов и рощ. Конану вспомнилась та странная золотистая бабочка, что села на плечо Шумри в самый напряженный момент их путешествия, избавив тем самым от мучительной и позорной смерти. Бабочка-остров не была такой яркой и беспечной. И еще она была раненой, возможно, раненой смертельно: ровно посередине ее тревожно темнело округлое пятно. То ли выжженная проплешина в траве, то ли глубокий провал в почве — сверху рассмотреть было невозможно. Со всех сторон к нему сбегались дорожки и тропинки, напоминающие светлые жилки на крыльях бабочки. Шестилик не соврал: все пути в этом краю вели к логову Багрового Ока. Казалось, остров опутала толстая и тонкая паутина, все нити которой сходятся к убежищу гигантского паука. На некотором расстоянии от темного пятна вздымались острые зубцы скал, окружая его со всех сторон. Они напоминали грубо сделанную каменную корону великана, забывшего ее в незапамятные времена на мягкой траве цвета светлой охры.

В то время, как Конан рассматривал уменьшавшийся под брюхом и ногами коня остров, произошло странное явление. Тело желто-зеленой, распластанной на глади океана бабочки дрогнуло, словно она сделала попытку оторвать от воды крылья и взлететь. Круговая волна, оттолкнувшись от берегов острова, пошла по ровной сине-зеленой поверхности. С той огромной высоты, на которой был теперь киммериец, гребень волны казался маленьким, почти игрушечным, но, сопоставив его с размерами острова, он подумал мельком, что, попадись на пути волны корабль, она перевернет его и закружит, как детскую бумажную лодочку…

Владыка Стихий все набирал высоту. Удивительно, с какой легкостью восемь маленьких крылышек над копытами возносят по вертикали тяжелого коня и не намного менее легкого всадника. Вот и остров уже казался не больше пробкового поплавка на воде. А где-то вдали, смутно проступая в голубом мареве, показались очертания уже не острова, но материка. Возможно, от яркого блеска солнца у Конана путались все цвета, но берега дальнего материка представились ему сияющими и белыми, как ледяные горы Ванахейма…

Киммерийца поразило, что солнце — такое яркое, такое близкое — совсем не грело его. Напротив, чем выше они поднимались, тем сильнее он замерзал. Вот уже от его дыхания на верхней губе выступил иней… Вот мохнатым инеем обросли ресницы… Еще немного, и на спине Владыки Стихий застынет ледяная статуя. О Кром! Куда же он хочет занести его, этот шальной конь? Уж не к самим ли богам?.. Что ж, он, Конан, не против! Любопытно было бы посмотреть, как выглядят грозный Кром, любвеобильная Иштар, сиятельный Митра…

Но, видимо, лицезреть воочию богов киммерийцу еще не пристало. Летучий конь мало-помалу начал снижаться. Конан заметил это тогда, когда остров перестал быть размером с поплавок и снова стал напоминать бабочку. С ресниц и бровей прохладными струйками потек растаявший иней. Снова стало различимо темное пятно в центре бабочки, похожее на смертельную рану — или на след от булавки, которой протыкают насквозь тела насекомых некоторые любители рассматривать их красивые крылья…

Когда стала различима уже каменная корона и сеть тропинок, сбегающихся к темному центру, неожиданно по белоснежным бокам и крупу прошла нервная судорога. Раз, другой… Похоже, конь чем-то очень недоволен. На миг у Конана рухнуло вниз сердце: ему показалось, что вот-вот конь избавится от своего седока, чем-то досадившего или просто надоевшего ему. Но тут же он сообразил, в чем дело: его напряженные колени сжимали бока летучего скакуна с такой силой, что, видимо, причиняли ему немалую боль.

Рассмеявшись про себя, он ослабил хватку мускулов, уселся свободнее и спокойнее и ласковым, извиняющимся жестом похлопал по лоснящемуся крупу. Недовольная дрожь сразу же прекратилась.

Владыка Стихий спускался к тому же самому месту, с которого взлетел. Заблестело нефритовой гладью озеро. Замерший Бонго, наверное, так и простоял все это время с поднятой вверх мордой. Когда до земли оставалось не больше тридцати-сорока локтей, вместо того чтобы замедлить движение, конь понесся стремительней и со всего размаху ринулся в середину озера, взметнув высокие фонтаны брызг. «Проклятье!» — пронеслось в голове Конана, в то время как тело его рассекало прохладные пласты воды. Испугался он не за себя, но за живой огонек, который по-прежнему крепко сжимал в ладони. Впрочем, стоило ему выбраться на берег, как светлый пучок гривы загорелся снова.

Радостный Бонго в три прыжка домчался до киммерийца.

— Я сорвал его все-таки! Я добыл его, Бонго!

— Он позволил тебе сорвать, — поправил его невесть откуда взявшийся Шестилик. Он завис над его плечом, разглядывая огонь с благоговейной влагой в глазах. — Ты чем-то расположил его к себе. Это очень странно! Я совершенно не в силах понять, чем?.. 

 Глава 6. О вреде бессмертия



Налюбовавшись живым огнем, Конан завернул его в холщовый лоскут и повесил себе на грудь. Пламя, мгновенно прожегшее крепкую петлю, не тронуло ткань. Приятное щекочущее тепло напоминало о себе каждый миг. Казалось, оно чуть пульсировало, словно второе сердце.

Шестилик, оглядевший живой огонь всеми своими глазами (для этого ему пришлось повращаться вокруг своей оси), лишь только он скрылся за пазухой киммерийца, издал глубокий вздох. Но через мгновение он затрясся от смеха, колеблясь и подергиваясь в воздухе.

— Что с тобой? — покосился на него Конан.

— Ты опять… ха-ха-ха-ха!.. опять умудрился влипнуть! Ведь тебя же предупреждали! Два раза… за два дня.,. ха-ха-ха!.. попасться в лапы к исчадьям!..

— Ах, меня предупреждали? — вскипел киммериец. — Не ты ли говорил, что исчадья всегда о чем-нибудь просят? Так вот она — да будет тебе известно — ни о чем меня не просила!

— Просить… ха-ха-ха!.. можно не только словами! Есть еще язык глаз, язык жестов, о самоуверенный и безмозглый чужеземец!

— Я знаю это не хуже тебя, напыщенный рыбий пузырь! Но она жила в селении, в собственном доме!..

— Значит, она была начинающим исчадьем, только и всего! Ее соседи еще не разобрались, кем она стала. Может быть, ты и был ее самой первой жертвой, ха-ха-ха-ха!.. То-то она никак не хотела с тобой расставаться!

«Смейся, смейся! — мстительно подумал киммериец. — Смех — это даже к лучшему. Трясясь от хохота, трудно быть внимательным и осторожным».

Конан незаметно вытащил из дорожного мешка свою ловчую сеть и расправил ее за спиной. Улучив момент, когда трясущийся шар был на высоте его плеча, он быстро набросил ее на лопающиеся от смеха щеки. Шестилик забился в путах, как огромная рыба.

Киммериец перехватил сеть внизу и принялся обвязывать ее веревкой, чтобы пленник не мог выскользнуть, но внезапно он почувствовал, что бьющийся и теплый шар обмяк в его руках. Румяно-розовая окраска щек сменилась сначала белизной, а потом оттенком серого камня. Глаза на всех лицах закрылись, кожа стала холодеть.

— Проклятье! — выругался Конан. — Не мог же он отдать концы!.. Это невероятно!

Он сбегал к озеру, принес воды, хорошенько окатил помертвелые лица. Радостное, удивленное, гневное, испуганное… — все они были теперь неподвижными и серыми, как каменные маски. На всех застыло одно и то же выражение — горькой обиды и обреченной тоски.

Бонго лизал его, упирался носом, мягко трепал из стороны в сторону, прихватив зубами за ухо. Наконец — к великому облегчению Конана! — серые веки дрогнули, приоткрылся сначала один глаз, за ним все остальные, и Шестилик слабо шевельнул губами, словно ему не хватало воздуха.

— Зачем… зачем ты?.. — прошептал он.

— Откуда же я знал?! — сердито воскликнул киммериец, скрывая радость и облегчение. — Ну и сюрпризики ты мне преподносишь! Клянусь Кромом, я не хотел тебе ничего плохого! Ты то и дело уносишься в небеса, не договорив самых важных вещей. Я только хотел, чтобы ты побыл возле меня, помог своими советами. Недолго, совсем недолго! Мне нужно лишь встретиться с Багровым Оком и прикончить его. Для этого я и пришел сюда.

— Багровое Око… — прошептал Шестилик. — Черный Слепец… невозможно… безумно… Ты убил меня… убил… убил…

— Ерунда! Ты поправишься! Смешно умирать оттого, что на голову тебе набросили сетку.

— Ты не понимаешь… Я не смогу больше взлететь…

— Еще как взлетишь!

— Я буду валяться в траве… любой зверь найдет и растерзает меня… — шелестел несчастный шар.

— Я не брошу тебя! Буду носить с собой, пока ты не оклемаешься и не наберешься сил. Ты только подавай мне в нужный момент дельные советы,. и с тобой не случится ничего дурного.

Шестилик еще долго вздыхал, стонал и шелестел, закатывая глаза и страдальчески морща губы. Но серый оттенок его кожи стал чуть более живым и розовым.

Конан тем временем приспособил злосчастный силок за своей спиной так, чтобы обессилевший шар мог расположиться в нем с наибольшими удобствами.

— Я думаю, что от твоего вида все исчадья мигом разбегутся с моего пути, — сказал он, осторожно пристраивая шар за плечами. — В любом случае, я надеюсь, ты вовремя шепнешь мне на ухо, кому стоит, а кому не стоит подавать руку, переводя через ручей. Главное же — с красотками! Ты уж проследи, чтобы я не ошибся. Иначе всю жизнь меня будет прошибать холодный пот от каждого ласкового и призывного взгляда!.. Клянусь Кромом, третье липучее создание я уже не вынесу…







Конан, видевший с высоты, как, в сущности, невелик остров, рассчитывал добраться до логова Багрового Ока за полдня или даже меньше. Но планы его расстроил Шестилик, неожиданно оказавшийся очень тяжелым. То ли мстительный шар обладал способностью увеличивать свой вес, совсем как пленительное исчадье, то ли беспросветная тоска сделала его прыгучее и порхающее тело чугунным — как бы то ни было, вскоре веревки силка натерли Конану плечи. Не пройдя и половины намеченного, он вынужден был опустить свою ношу на землю и устало присесть рядом. Шестилик был по-прежнему бледным, с надрывной тоской и пронзительной жалостью к себе самому в глазах. Сеть розоватых полос от врезавшихся веревок пересекала его кожу во всех направлениях, придавая сходство с раскрашенным детским мячом.

— Если ты не перестанешь тянуть меня вниз, я брошу тебя прямо здесь, — угрюмо пообещал ему киммериец.

— Бросай, — равнодушно откликнулся шар. — Мне все равно.

Впрочем, когда Конан разжег костер, чтобы поджарить пару крупных птиц, принесенных в зубах Бонго, настроение его изменилось. Покрывшись малиновыми и синими пятнами, Шестилик взволнованно завозился в сетке.

— Это огонь! Это огонь!

— Конечно, огонь! Что же это еще может быть?..

— Но это не живой огонь! Это огонь-разрушитель! От него все погибнет вокруг!.. — лепетал шар, перекатываясь с лица на лицо.

— Неужто? — усмехнулся Конан. — А я-то надеялся поджарить на нем двух аппетитных пташек. Одну, кстати, могу уступить тебе.

— Я же говорил — я не нуждаюсь в пище! Свобода, одна свобода питает меня! Она — воздух мой, свет, еда и питье… Свобода… — Бормотанье его сорвалось в глухие и короткие рыданья, похожие на кошачий кашель.

— Клянусь богами вашего дурацкого острова, твое нытье изрядно утомило меня! — прикрикнул на него Конан. — Я ведь могу и не выдержать и отдать тебя в пищу огню, которого ты так боишься! Ну, не трясись, не трясись, я пошутил, — добавил он поспешно, заметив, что от его угрозы и без того еле живой шар чуть не лишился чувств от ужаса. — Если не хочешь есть, я не настаиваю, но, по крайней мере, поговори со мной! Давно у меня чешется язык задать тебе один простенький вопроси кто ты есть? Сколько живу, впервые вижу такое… — Он неопределенно помахал в воздухе ладонью, не найдя слов, которые не слишком обидели бы чрезмерно ранимое создание.

— Кто я? — меланхолично откликнулся шар. — О, кто я? Мне и самому чрезвычайно интересен ответ на этот вопрос.

— Ты что, хочешь сказать, что не знаешь, откуда ты взялся и кто твои родители? — удивился киммериец, знавший своих предков вплоть до пятого колена.

— Не знаю! Вернее, не помню, — бледно-серый шар был воплощенная печаль и отрешенность. — Если бы я помнил все, что случалось со мной за многие тысячелетия, я не смог бы жить. Я не смог бы летать, потому что груз памяти пригибал бы меня к земле. Я не смог бы удивляться новому, так как ничего нового в мире для меня не существовало бы…

— Ты живешь много тысячелетий? — недоверчиво переспросил Конан.

Шестилик покивал, скорбно опустив веки, словно солидный возраст был горькой и трагической несправедливостью его судьбы.

— Я живу очень долго. Точно сказать не могу, не помню. Раз в несколько сотен лет я сам добровольно лишаю себя памяти. Для этого я бросаюсь с большой высоты в океанские волны. Ударившись о воду, нельзя разбиться насмерть, я только теряю ненадолго сознание. Все прожитое при этом стирается из памяти, словно буквы, написанные на песке палкой. Остается очень немногое: смутное знание, что свобода — самое ценное, самое главное, самое насущное, что есть у меня. Да еще — что когда-нибудь, когда опыт прожитых лет станет пригибать меня к земле и мешать полету, нужно броситься с высоты в океан и начать жить заново.

— Значит, тебя можно назвать бессмертным? — спросил Конан.

— О нет, я смертен — вздохнул шар. — Тысячи раз я мог бы лишиться жизни, если бы не был столь осторожен. Осторожность, мудрость, сообразительность — вот то, что позволяет мне жить так долго. Но в каком-то смысле ты прав: по сравнению с вами, людьми, меня можно назвать бессмертным.

— Бессмертным — да, но вот мудрым я бы тебя никак не назвал! — засмеялся киммериец. — Что это за мудрость, от которой нужно избавляться, как от ненужного груза, каждые несколько сотен лет? Которую нужно смывать с себя, словно грязь, выбрасывать, словно отходы кишечника?..

— Что ж, во всем есть свои вредные стороны. Даже в бессмертии, — философски заметил Шестилик.

— А давно ты шлепался об воду в последний раз? — поинтересовался киммериец.

— О, всего лишь триста лет назад! Так что я еще достаточно молод.

— Значит, ты помнишь, как появился здесь тот, кого называют Багровым Оком?

— О, да! Как будто бы это было вчера. Мне было лет сто с небольшим, когда на наш остров неведомо откуда свалилась эта напасть. Я помню, очень отчетливо помню… Это произошло ночью. Была очень душная ночь. Не хватало воздуха ни людям, ни животным, ни птицам. Все задыхались, царапали щеки и груди ногтями, падали ниц и ели землю… Молили богов, чтобы те послали им легкую смерть, но не мучили так. У некоторых не выдерживали сердца, разрывались… К рассвету стало легче, а утро, как сперва показалось, наступило вполне обычное. Но это казалось недолго. В воздухе было что-то не то, цвет неба неуловимо изменился. Затем стали происходить странные природные явления, которых никогда прежде здесь не бывало. Затем стали пропадать люди. Как правило, это были те, кто по делу, либо гуляя, заходили за зубцы серых скал в центре острова. Спустя какое-то время пропавшие возвращались, но… лучше бы они пропадали насовсем. Возвратившиеся не были уже людьми, хотя это тоже заметили не сразу. Позднее их стали называть исчадьями. Они уводили за собой новые жертвы, и те превращались в новых исчадий, и так без конца. Прежде жители острова не знали особых забот. Земля давала по три урожая в год, никакие враги не грозили извне, так как ближайшие острова и материки очень далеко в океане. Можно было жить в довольстве и благоденствии, не затрачивая большого труда. Мужья ленились пахать, жены ленились рожать. В семье обычно было по два, редко когда по три ребенка… Теперь же женщины стали рожать каждый год — в отчаянье, в страхе. Они не знали, сколько из их детей доживут — не до старости, но хотя бы до зрелых лет, а сколько — станут бездушными и бессмертными рабами Черного Слепца. Надо сказать, если бы Черный Слепец захотел, он давно уже проглотил бы, превратил в исчадья все население острова, ибо оно не особенно велико. Но отчего-то он ограничивает себя…

— Ограничивает! Как бы не так! — зло усмехнулся киммериец. — Просто ваш жалкий остров — только место, где он залег, где пристроил свое ненасытное брюхо. Дань же он собирает, тащит в свою утробу со всего света. Не знаю, правда, как это у него получается…

— Может быть, может быть, — рассеянно покивал Шестилик. — Но как бы то ни было, те, кому довелось увидеть его и остаться в живых, — а их было немного, совсем немного, и все они недолго прожили после этого… — так вот, это они дали ему те имена, которыми его называют доныне: Черный Слепец, Багровое Око, Гибельный гость…

— Пожиратель Миров, — добавил Конан.

— Такого имени я не слышал, но очень возможно… Ты говоришь, он собирает дань со всего света?.. Тогда понятно, отчего раза два или на острове появлялись могучие чужеземные рыцари и пытались в честной битве победить Черного Слепца. О, они были непохожи на тебя, чужеземец! — Шестилик покосился на Конана, скривив угол самого тонкого и презрительного из своих ртов. — Они были настоящие рыцари! Благородные, гордые и отважные! В блестящих серебряных доспехах, со щитами, украшенными древними гербами, на сильных и холеных конях… Они приплывали на кораблях, с оруженосцами и слугами, а не возникали прямо из воздуха, как ты, в компании с сомнительным зверем… В своих странах они были прославленными героями!

— И что же случилось с этими могучими, благородными разукрашенными рыцарями? — спросил Конан с легкой усмешкой.

— О, их судьба была печальной! Все они погибли мучительной смертью — ведь Черный Слепец не убивает просто так, но обязательно долго мучает… Видимо, эти редкие смельчаки досаждали ему — хоть он и расправлялся с ними с необычайной легкостью! — потому что вскоре у него появилась надежная охрана из Серых Стрелков, и подойти к логову Черного Слепца стало невозможно.

— А сам-то ты видел его? — полюбопытствовал киммериец.

— Я?! — Шестилик даже подпрыгнул в сетке, забыв про свою томность и слабость. — Я еще не лишился рассудка! Память свою я теряю раз в несколько сотен лет, но рассудок мой, хвала Митре, всегда при мне. В отличие от некоторых чрезмерно самонадеянных чужеземцев!

— Это ты обо мне? — спросил Конан. — По-твоему, я лишен рассудка?

— Только лишенный рассудка может надеяться одолеть Черного Слепца! — с ядовитой убежденностью воскликнул шар. — После того, как лучшие рыцари потерпели поражение! После того, как он создал себе лучшую в мире охрану, не смыкающую глаз ни днем, ни ночью! Что там одолеть — даже приблизиться к его логову, даже разглядеть его, хотя бы издали, невозможно! Серые Стрелки знают свое дело. Тебе наскучила твоя молодая жизнь — пусть! Дело твое! Возможно, она так пуста и бессмысленна, что поскорее закончить ее — благое дело. Но вот зачем ты походя, от скуки или от глупости, загубил еще и мою?! Ни волны, ни ветра, ни акулы, ни злые люди — никто никогда не покушался на мою жизнь, на мою свободу. Но вот неведомо откуда появляется грубый мужлан с диким зверем, с длинным мечом…

— Прекрати ныть! — прервал его, поморщившись, киммериец. — Никто тебя не загубил и, сдается мне, загубить тебя вообще невозможно. Ты так же вечен, как лунный диск в небесах, только шуму от тебя намного больше, а толку — меньше. Лучше расскажи-ка мне поподробнее об этих Серых Стрелках. Кто они?

— Исчадья, кто же еще?

— В таком случае, поподробнее об исчадьях. Хотя с двумя из них я познакомился более чем тесно, но все-таки полной ясности на их счет у меня еще нет.

— Все исчадья раньше были людьми, — забубнил шар, вздохнув, словно от глубокой усталости. — Телом они и сейчас люди. Души же их проглотил Черный Слепец. Они связаны с ним непостижимым образом, никто не знает как. Он наделяет своих рабов таинственной и нечеловеческой силой. Любая способность, которой они обладали при жизни, вырастает до огромных размеров. Серые Стрелки — его верная и неподкупная охрана. При жизни эти юноши отличались метким глазом, били влет уток и куропаток, охотились на шустрых сурков, Теперь они не подпускают к своему хозяину ни одно существо, которое движется: ни человека, ни птицу, ни ящерицу. Лишь исчадья вместе с их жертвами могут проходить между зубцами серых скал. Серые Стрелки, как и прочие рабы Черного Слепца — ни живы и ни мертвы, поэтому их невозможно убить. Ни мечи, ни стрелы, ни яд — над ними не властно ничего.

— В этом я уже убедился, — хмуро буркнул Конан. — Укус волчьих зубов для них все равно что щекотка… Но скажи, неужели •за двести или сколько там лет ни у кого на вашем острове не возникло желания расправиться с этой незваной тварью? Чужеземные рыцари приезжали, сражались, погибали… ну, а сами-то вы? Наблюдали, схоронясь за заборами?.. Радовались что в глотку Черного Слепца полетит не свой, а приезжий незнакомец в серебряных доспехах?.. Разрази меня Кром! — Конан крепко выругался. — Мужчины здесь рождались, ну хотя бы изредка?! Не летучие головы, не дрожащее бабье — нормальные, крепкие парни? Есть у вас воины, или на вашу землю окончательно плюнули боги?!..

— Есть. Вернее, были, — Шестилик помолчал, словно погружаясь в очень давние и грустные воспоминания. — Много лет назад восемь самых отважных юношей острова собрались вместе. Они решили сообща попытать счастья и избавить всех от гибельного ига Черного Слепца. Люди несли им все самое лучшее, что у них было, — самые звонкие мечи, тугие доспехи, крепкие луки. Они собирались прорыть подземный ход под серыми скалами и выйти прямо к логову, минуя Стрелков. О, это были лучшие юноши, замечательные юноши! Ныне живущие почти совсем забыли о них. Нынешние только вздрагивают, только глубже зарываются в свои норы…

— Они были побеждены? — спросил Конан.

— По-видимому, да. Они не вернулись, и никто не знает, каков был их конец. Хорошо, если погибли, но скорее всего — пополнили собой ряды Серых Стрелков… Из тебя, чужеземец, тоже выйдет отличный Серый Стрелок. Сдается мне, глаз у тебя меткий и рука тяжелая. Может быть, ты даже станешь командиром Серых Стрелков…

— Прекрати! — рявкнул киммериец. — Рука у меня тяжелая, это верно! Ты убедишься в этом на своей шкуре, если будешь продолжать в том же роде!

Шестилик обиженно смолк. Больше Конану не удалось его разговорить, как он ни пытался. На все вопросы он лишь шептал еле слышно, ссылаясь на слабость и предсмертное состояние. Конан почел за лучшее прекратить беседу и хорошо выспаться, что было кстати, учитывая бессонную ночь и сытный обед. Велев Бонго как следует присматривать за шаром и не верить его полуобоморочному виду и закатившимся глазам, он развалился у гаснущих углей.

Волк, свернувшись клубком, задремал тоже. Он устроился так, чтобы кончиком хвоста касаться замершего в сети Шестилика, и на каждое движение последнего приоткрывал настороженный желтый глаз.

 Глава 7. Серые Стрелки



Конан проснулся на закате. Быстро собравшись, забросив за плечи сеть с летучим шаром, он двинулся в путь. Отдохнувший Бонго заскользил по тропинке впереди него, поворачивая чуткую морду на каждый шорох.

То ли жизненные силы постепенно возвращались к Шестилику, то ли на него благоприятно подействовал долгий разговор, но он не был больше неподъемным чугунным ядром, а казался по весу не больше детского мяча. Он даже чуть подпрыгивал в сетке, щекоча киммерийцу лопатки то одним, то другим своим носом. Конан отметил про себя, что утраченная было способность летать вот-вот вернется к его ветреному приятелю, в связи с чем необходимо ни на миг не спускать с него глаз.

Когда стемнело, Шестилик вежливо осведомился, скоро ли они остановятся на ночлег.

— Не знаю, как ты, а я выспался, — бросил через плечо киммериец. — Отдыхать будем у логова врага.

— Безумец! Ты хочешь идти прямо к нему?! — в ужасе заверещал шар.

— Я думаю, мимо твоих хваленых Стрелков легче проскользнуть ночью, чем днем.

— О, безрассудный! Зрение у них не хуже кошачьего, к тому же наши ночи светлы даже в новолуние! Одумайся, пока не поздно!..

Но Конан лишь упрямо покачал головой. От ужаса Шестилик стал вновь наливаться тяжестью. Раздосадованный киммериец едва сдерживался, чтобы не сбросить со всего размаха сеть на землю и навсегда распрощаться с донельзя трусливым и высокомерным существом. Но приходилось смирять раздражение: вряд ли ему удастся найти здесь другого толкового советчика, идти же вслепую, наугад — глупо.

При свете растущей луны и многочисленных звезд тропинка четко вырисовывалась под ногами. Бонго трусил все так же спокойно и бодро, густая шерсть его отливала звездным серебром. Лес, по которому они шли, становился все реже и реже, деревья все чаще перемежались широколиственными кустами. Наконец последние деревья кончились, и впереди показался широкий луг, на противоположном краю которого вздымались к небу зубцы угрюмых скал.

— Я не пойду дальше! Отпусти меня здесь! — Шестилик заметался за спиной Конана с такой силой, что едва не порвал веревки. — Хватит и двоих самоубийц! Хватит двух свеженьких исчадий! Я не желаю быть третьим!..

Конан опустил сеть с шаром на землю.

— Помнится, ты говорил, что любой зверь разыщет тебя в траве и растерзает, — с усмешкой заметил он.

— Пусть лучше зверь! Пусть свора зверей, но только не стрелы Серых Стрелков! К то же, хищных зверей крупнее кошки на острове давно уже не водится! Вернее, не водилось до тех пор, пока ты не привел сюда своего волка!.. Оставь меня, безумец! Я не пойду на верную гибель!

Конан внимательно рассмотрел простиравшийся впереди них луг и скалы. Ни одного движения не было заметно ни в высокой траве, ни среди нагромождения острых камней. Стояла полная тишина, не нарушаемая даже птицами и насекомыми. Тишина была определенно зловещей.

— Так ты говоришь, ночью они стреляют не хуже, чем днем? — спросил киммериец, хмурясь, так как не представлял, как ему следует поступить дальше.

— О, можешь проверить! — с готовностью отозвался крутящийся в траве шар. — Вышли вперед своего волка, и ты увидишь, как через мгновение из волка он превратится в ежа! Давай, давай! Прикажи ему выбежать из-под прикрытия деревьев!

Конан покосился на Бонго. Нет, рисковать преданным и умным животным он не будет, как бы ни подзадоривал его насмерть перепуганный мыльный пузырь. Но проверка необходима. Только вот кого — или что — послать на лужайку, под призрачный свет луны?..

— А в птиц они тоже стреляют? — спросил он у Шестилика, пытающегося перегрызть веревки своей сети всеми имеющимися у него зубами.

— Я же сказал! — раздраженно откликнулся тот. — И в птиц, и в ящериц, и в бабочек! Проверь, проверь! Выпусти своего волка!..

Киммериец, нагнувшись, потрогал рукой землю в нескольких местах под ногами и, найдя пласт влажной глины, вылепил шар величиной с крупное яблоко. Хорошо размахнувшись, он кинул его в направлении скал. Спустя мгновение раздался тонкий свист, и шар прямо в воздухе Действительно превратился в некое подобие ежа — множество очень тонких стрел впились в переднюю его половину. Почти тут же он рассыпался и глиняной трухой упал на землю.

Зрелище впечатляло. Конан, умевший ценить чужое воинское искусство, на миг проникся к невидимым стрелкам уважением. Впрочем, он тут же вспомнил, что в обмен на свою поразительную меткость все они стали бездушными рабами Багрового Ока.

— Неплохо… — протянул он. — А отчего у них такие тонкие стрелы? Больше похоже на вязальную спицу, чем на стрелу.

— Зато от них не спасает никакая броня! — ответил Шестилик. В голосе его звучало что-то вроде гордости. — Будь ты закован в железо с головы до пяток, стрела все равно найдет тебя. Вопьется в прорезь для глаза — и не одна, а с десяток!

— Положим, в прорези для глаз можно вставить прозрачные кристаллы горного хрусталя, — заметил Конан. — Но мне это не подойдет в любом случае: терпеть не могу, когда со всех сторон обвешан гремящими железками! Ни размахнуться как следует, ни увернуться вовремя!..

Киммериец поднял с земли сеть, которую Шестилику не удалось перегрызть, несмотря на все старания, и шар вновь закачался за его плечами.