Домой вернулся счастливый, раскрасневшийся от воз-бужделия. За ужином спрашиваю брата:

— Видел сегодня в небе самолеты?

— Не припомню, — помолчав, отвечает тот. — Хотя, правда, гудело что-то.

Я даже расстроился. Мне, казалось, что весь город наблюдал сегодня за небом и не мог не запомнить четко выведенную цифру «5» на фюзеляже.

— А знаешь, ведь сегодня летал я! — не выдерживаю перед искушением поделиться радостью.

Брат с удивлением смотрит на меня.

— Катали? — хмурится недоверчиво.

— Нет, — взмахиваю головой и смеюсь. — Сегодня управлял самолетом. Со мною был, конечно, инструктор.

— А не врешь? — даже встревожился Иван.

— Честное слово! Выполнил пилотаж и посадку.

Так я признался брату, что учусь на летчика.

Учеба в аэроклубе без отрыва от производства требовала не только большого напряжения физических сил, но и воли, упорства в достижении цели. Изрядно потрудившись в цеху всю первую смену, вечером мы отправлялись на занятия или на полеты. Нередко на аэродроме проводили весь выходной день.

— Только настойчивый труд становится ступенькой к подвигу, — говорил нам комиссар аэроклуба Борис Михайлович Василенко.

Мнение комиссара, начальника клуба Матевоса Асканазовича Матевосяна, инструкторов Приходько и Мусиенко мы уважали, их советы оказывали на нас огромное влияние. И мы не жаловались, не уклонялись от самых сложных и тяжелых заданий.

После доброго десятка провозных[2] по кругу и в зону Иван Федорович Мусиенко разрешил мне самостоятельный полет на У-2. Перед строем спросил:

— Как самочувствие, учлет Степаненко?

— Хорошее. К самостоятельному полету готов, — отрапортовал я.

Особенно бойко выговаривалось заветное «к самостоятельному». Такого события каждый из нас ожидал с нетерпением. Выполнив «самостоятельный», ты словно переступаешь порог, за которым другая среда, где тебя будут уважать наравне с летчиками.

— Вот тебе мешок с песком, — подает мне груз Мусиенко. Мешок весит приблизительно столько, сколько и я.

Быстро тащу мешок к самолету, прижимаю его ко второму сиденью и закрепляю ремнем. Мусиенко лично проверяет и одобряюще улыбается.

— Учлет Степаненко, не теряйся, делай все так, как при мне. Тот, — кивает на груз, — никакой команды тебе не подаст. Так что действуй самостоятельно.

Сердце бьется все сильнее. Слыханное ли дело — один в кабине, тебе доверена эта сложная машина! Хочется петь. Даю газ, медленно двигаюсь вперед. Первые метры по взлетному полю… Вот и старт. Полный газ! Машина набирает скорость, бежит, подпрыгивая на невидимых неровностях полосы. Наконец отрывается от земли, набирает высоту.

Внизу проплывают строения аэродрома, железнодорожная станция. Сейчас следует выполнить первый разворот влево. Поднимаюсь все выше и выше. Горизонт колеблется, то удаляясь, то приближаясь, темнея и светлея. Внимательно слежу за приборами, чтобы выдержать прямую полета. Согласовываю скорость и крены на разворотах. Иду по кругу, наблюдаю аэродром слева. Все на нем кажется пестрым и маленьким.

Мотор работает ровно. Ищу характерные, запомнившееся по прежним полетам ориентиры: дома, дороги, ленту рельс. Выхожу прямо к четвертому развороту и снижаюсь на посадку. Убираю газ и приземляюсь у знака «Т». Заруливаю на стоянку.

Неподалеку вижу Ивана Ребрика. Он показывает большой палец. Значит, все в порядке! Инструктор Мусиенко подходит и крепко жмет руку.

— Будешь летать, учлет Степаненко, молодец.

В этот день еще несколько моих товарищей выдержали первую серьезную проверку.

К вечеру снова мыли и натирали свою «пятерку». Работали с особым энтузиазмом, ведь чувствовали себя на целую голову выше, чем вчера, однако хорошо понимали, что это лишь начало.

Кроме полетов нам надлежало совершить прыжки с парашютом. В клубе работала отличный инструктор парашютного спорта Анастасия Дейнека. Под ее руководством и внимательнейшим контролем мы укладывали парашюты, садились в самолет, по команде отделялись от машины.

Первый прыжок я совершил вместе с учлетом Антониной Худяковой 10 июня 1939 года.

В один из полетных дней, едва мы прибыли на аэродром, Иван Ребрик, всегда первым узнававший новости, с загадочным видом спросил:

— Слышали, хлопцы? Мы насторожились:

— Что?

Увидев заинтересованность в наших глазах, Иван замолчал. Выдержав паузу, сообщил:

— Сюда должен приехать представитель из училища.

Вскоре всем стало известно, что для участия в приемных экзаменах и отбора учлетов в аэроклуб прибыл представитель Качинской школы военных летчиков-истребителей. Лейтенант сразу понравился нам. Привлекали не только военная форма, но и выправка, умение говорить с людьми. Мы смотрели на него с восхищением и надеждой.

Летчик захватывающе рассказывал об истребительной авиации, ее назначении и задачах, потом беседовал с каждым учлетом, выясняя усвоение теории, летал в зону. Спустя несколько дней нам стало известно, кто зачислен кандидатом в военные школы пилотов. Мне посчастливилось: еду в Качинскую.

Пройдут десятилетия, после Качинской школы летников я буду учиться в Военной академии имени М. В. Фрунзе, в Академии Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова, но в памяти ярче всех лет учебы запечатлятся эти первые шаги в авиации, сделанные перед войной в Днепродзержинском аэроклубе. Здесь в моей душе были посеяны зерна любви к авиации, понимания дисциплины и самодисциплины, которые потом пустили глубокие корни. И теперь, когда приходится бывать в Киеве, при первой возможности встречаюсь с живущим там генералом запаса Борисом Михайловичем Василенко, бывшим комиссаром аэроклуба. Добрым словом мы вспоминаем бывшего начальника клуба Матевоса Асканазовича Матевосяна, инструкторов И. Ф. Мусиенко, И. С. Приходько, Н. П. Кравченко, Анастасию Дейнеку… Спасибо вам, первые учителя и наставники, за ваш тяжелый труд и терпение. Вы сумели по зову партии поднять перед назревающей бурей новые эскадрильи молодых летчиков и вдохновить их на ратные подвиги.

Многие летчики, бывшие учлеты Днепродзержинского аэроклуба, проявили высокую выучку и героизм на фронтах Великой Отечественной войны, за что награждены орденами и медалями. Среди них пять Героев Советского Союза — В. М. Дрыгин, С. Л. Левчук, И. К. Сачко, А. Ф. Худякова, И. Н. Степаненко.

Летчица 46-го гвардейского авиационного полка Антонина Худякова совершила 926 боевых вылетов и сбросила на врага 136 тонн бомб. Во время последнего полета ее самолет был поврежден, а сама Антонина контужена. Однако она нашла в себе силы привести и посадить машину на свой аэродром.

Подвиги бывших учлетов — прекрасная аттестация плодотворности работы по первичной подготовке летчиков этого славного аэроклуба.

Здравствуй, Кача!

В апреле 1940 года нас вызвали в городской военный комиссариат на медицинскую комиссию. Врачи с особой тщательностью осматривали каждого. Никаких отклонений в здоровье не нашли. Всем вынесли заключение: «Годен к летной работе без ограничений».

В конце рабочего дня военком объявил о назначении, выдал направления. В Качинскую школу летчиков едут И. Н. Степаненко, И. Ф. Ребрик, Н. С. Федосов, А. И. Медведев, В. М. Дрыгин, В. Е. Бондаренко и другие бывшие учлеты.

На сборы — пять дней. За это время надо рассчитаться на заводе, в аэроклубе, подготовиться всей командой к убытию. Времени мало.

— Ну, Ванюша, — сказал мне Иван, когда я, запыхавшись, прибежал и сообщил ему об отъезде, — избрал ты себе нелегкую дорогу. Желаю тебе на ней больших успехов.

Старший брат был для меня как отец. Не знал я тогда, что вижу Ивана и разговариваю с ним в последний раз. Он погибнет в первые дни войны, участвуя в отражении атак фашистов, рвущихся к Днепропетровску…

Нас тепло провожал весь завод. Товарищи давали наказ помнить о рабочем коллективе, честно служить Родине, геройски, не щадя жизни, защищать ее от нападений любого врага, не забывая, какое сложное время переживает страна.

Международное положение было действительно сложным и напряженным. Черная тень фашизма нависла над Европой. Гитлеровцы рассматривали свою интервенцию в Испании как тренировку на полигоне, где они проверяли оружие. Они раструбили на весь мир, что Германия обладает самым мощным вооружением и что, в частности, новые истребители Ме-109 во взаимодействии с итальянскими «фиатами» и «макки» завоевали господство в воздухе.

В фашистском бахвальстве было немало преувеличений. Наши добровольцы-летчики Я. В. Смушкевич, А. К. Серов, В. С. Хользунов, Л. Л. Шестаков, А. И. Гусев, С. П. Денисов, Е. С. Птухин, М. Якушин, И. Девотченко, А. Г. Карманов, многие другие геройски сражались в Испании с отборными фашистскими асами, и хваленые немецкие эскадры «Рихтгофен», «Кондор» не раз терпели поражения.

Лихорадочные приготовления империализма во главе с его передовым отрядом — фашизмом к войне не могли не вызвать ответных мер со стороны Советского Союза. Наша страна срочно и решительно предпринимала все возможное для укрепления своей обороноспособности.

… Мы торопились в Качу — наше старейшее летное училище. Там обучались летать первые летчики-асы, закладывались основы применения авиации. Нам, комсомольцам тридцатых годов, выпала честь продолжать традиции и боевую славу этого учебного заведения.

Поезд доставил нас в Севастополь, где состоялась встреча с представителями Качинской школы. Они посетили с нами панораму обороны Севастополя, показали стоящие на рейде грозные красавцы-корабли, познакомили нас с городом, словно вводя в преддверие будущей жизни и учебы.

В Качу прибыли вечером. Строгие корпуса школы высились на берегу Черного моря. В них размещались четыре учебные эскадрильи. Учебный отдел и классы располагались вблизи аэродрома.

Всех нас, прибывших из Днепродзержинского аэроклуба, зачислили в первую эскадрилью к майору Гайдамаке. Итак, мы стали курсантами.

Пройдя курс молодого бойца и приняв присягу, мы быстрыми темпами включились в учебу по программе, которую нам предстояло (в отличие от предыдущих выпусков) освоить не за 2–3 года, а за один. Этого требовала обстановка: стране нужны были новые и новые отряды летчиков, техников, других авиационных специалистов, способных осваивать новые самолеты и умело действовать на них.

Командиром звена был назначен старший лейтенант С. Аистов, нашим инструктором стал младший лейтенант В. П. Попутько.

— Надеюсь на ваши знания и энергию, — сказал он, знакомясь со своими подопечными. — Теперь все зависит только от вас.

Владимир Павлович Попутько был замечательным методистом. Строгий и взыскательный, он считал главным, чтобы курсант усвоил положенный материал, а уже если допустил ошибку, то чтобы непременно понял причины ее возникновения и стремился исправить ее. Постоянно заботясь о получении курсантами глубоких знаний, Попутько добивался от нас целенаправленности в учебе, требовал уяснения каждого полетного задания, проводил качественные разборы. Он следил за тем, чтобы все вели рабочие тетради, в которых бы накапливался материал об успехах и недостатках, и не уставал напоминать о том, как важно вновь и вновь просматривать заметки и учитывать их в работе ежедневно. Благодаря упорной работе нам удалось за несколько месяцев изучить самолет в полном объеме. Раньше на это уходили годы.

Полеты на истребителе давались нелегко. Сказывалось отсутствие привычки к большим скоростям. Следовало освоить особенности посадки, пилотажа в зоне, воздушного боя. Истребитель — грозная боевая машина, но побеждает она врага только в надежных и умелых руках.

После очередного полета и посадки Попутько, выслушав мой доклад, сказал:

— Сдвиги к лучшему у вас есть. Последовательно выполняйте все приемы, не торопитесь, не сбивайтесь с ритма. Главное — расторопность, четкость в действиях. Сумеете выдержать умственную и физическую нагрузку — станете военным летчиком.

Стану ли летчиком?

Этот вопрос волновал не только меня. Кое-кто уже сам убедился, что ему не под силу профессия, некоторых об этом поставили в известность врачи, инструктора или командир эскадрильи капитан Гайдамака. Так случилось, к примеру, с моим хорошим другом Николаем Федосовым. Полеты на истребителе для него оказались слишком тяжелым делом. Командир эскадрильи после нескольких контрольных проверок вызвал его и сказал:

— Жаль, но должен вам сообщить: нет у вас нужных данных. Учитесь на техника, моториста или выбирайте себе другую профессию.

Федосов ходил сам не свой. Переживали за него и мы, но что поделаешь! Чтобы стать авиатором, недостаточно только желания летать. И Федосов стал мотористом.

Занятия проходили с огромным напряжением. Один за другим курсанты держали экзамен в воздухе на знание летного дела и способность управлять боевой машиной. Все волновались, но с задачей справились успешно.

Наконец настал день экзамена и для меня. С нетерпением ожидал я на стоянке капитана Гайдамаку. Выслушав мой рапорт, он приказал садиться в машину… Взлетели на УТИ-4 и пошли в зону. Я выполнил весь заданный пилотаж и уже хотел было уходить на аэродром, когда майор сказал:

— Неплохо, курсант Степаненко, но вяловато. Смотри, как надо.

Он взял управление на себя, и самолет завертелся в воздухе, словно волчок. Каскады фигур переплетались так, что у меня от напряжения темнело в глазах.

После посадки командир эскадрильи определил:

— Курсанта Степаненко можно выпускать самостоятельно.

— Завтра готовьтесь к самостоятельному на И-16.— улыбнулся Попутько, довольный успешным завершением проверки.

— Один? — переспросил я недоверчиво.

— Конечно, — спокойно подтвердил инструктор.

Не прошло и года учебы, а мне уже поручают лететь на боевом истребителе! Не верилось, на инструктор не шутил. Лицо его было серьезным.

— Так вот, курсант Степаненко, — напутствовал меня на следующий день утром Попутько, — делаете обычный взлет, полет по кругу на высоте тысяча метров. Не упустите направления на взлете — машина может развернуться на сто восемьдесят градусов. Помните: И-16 имеет большое сопротивление и малые крылья. Ниже ста пятидесяти метров не разворачивайтесь. Внимательно следите за воздухом: машин по кругу летает много. Если что, не стесняйтесь, уходите на второй круг, — Попутько прекрасно понимал, что творится в моей душе, и старался успокоить.

Сижу в кабине. Он нервного напряжения стучит в висках.

— Все понятно?

— Да. Готов к самостоятельному полету!

— Запускайте мотор и выруливайте.

Стартер курсант Медведев взмахивает флажком в направлении взлета. Сопровождающий курсант Ребрик взял руку под козырек. Это означает, что можно взлетать. Лицо моего друга Ивана Ребрика сияет. Я машу ему рукой.

Дорога в небо открыта, и она манит меня в голубую даль. Даю полный газ. Боевая машина бежит по взлетной полосе, набирает скорость и, оторвавшись от земли, устремляется ввысь.

Моя мечта сбывается. Думаю, если человек по-настоящему захочет испытать себя в каком-то деле, то обязательно своего добьется. Для этого нужны упорство, стремление отдать все свои силы и умение без остатка самому главному делу твоей жизни.

Первый самостоятельный полет прошел нормально. Попутько похвалил меня.

— На сегодня хватит, — сказал коротко. — Завтра будет сложнее.

В этот же день я видел, как проходил над Качей на новом истребителе Герой Советского Союза С. П. Супрун. Машина чудесная — изящная, остроносая, с отличной скоростью. Промелькнула над городком, как метеор.

— На такой полетать бы, — вырвалось у меня. Инструктор улыбнулся.

— Еще полетаете. Качинцы всегда были первыми. Попутько гордился школой. И имел на это полные основания. Здесь были разработаны первые программы обучения и подготовки летчиков, инструкции по боевому применению авиации, поведению пилота в воздухе, которые вошли в практику других школ и авиационных подразделений. Штурм неба продолжается здесь по сей день.

В те дни напряженной учебы мы еще не знали, что пройдет немного времени и Кача даст стране 250 Героев Советского Союза, двенадцать из них станут дважды Героями — Амет-Хан Султан, М. 3. Бондаренко, Д. Б. Глинка, А. Т. Карпов, А. И. Колдунов, Г. П. Кравченко, Б. Ф. Сафонов, Я. В. Смушкевич, И. Н. Степаненко, С. П. Супрун, П. А. Таран, В. А. Шаталов, а один — А. И. Покрышкин — трижды Героем Советского Союза.

Клич, брошенный ленинским комсомолом в 1936 году: «Дадим стране 150 тысяч летчиков!», — был выполнен.

Наступил июнь 1941-го. Мы упорно готовились к выпускным экзаменам, зубрили теорию, много летали, закаляли себя физически, понимая, какие нелегкие испытания могут выпасть на нашу долю. Спешили. Причины веские. Фашистская Германия оккупировала почти всю Западную Европу. В небе Испании, Франции, Польши, Чехословакии господствовали чернокрылые бандиты Геринга, наводя ужас на мирное население, беспощадно истребляя его. Враг стоял у наших границ.

В напряженном, нелегком труде завоевывали мы знания авиационной техники, умение управлять ею, осваивали тактические приемы. Обучаясь в классах и на аэродроме, твердо и непоколебимо верили в могущество нашей армии и авиации, и никакие угрозы со стороны империалистов не страшили нас. Курсанты знали: качинцы оправдают славные традиции школы, носящей имя большевика-ленинца Александра Федоровича Мясникова.

Первые испытания

В то воскресное утро 22 июня 1941 года так хотелось вволю поспать! Накануне вечером, как обычно по субботам, у нас состоялись гуляния. Перед этим мы играли в волейбол, слушали музыку, купались в море. Отбой ко сну полагался на час позже, чем в обычные дни. Потому-то и спалось очень сладко.

На рассвете нас разбудили взрывы необычной силы, доносившиеся со стороны Севастополя. В воздухе слышалось незнакомое гудение.

Мы повскакивали с постелей.

— В чем дело?

— Что случилось?

Кто-то передал полученный по телефону приказ: «Боевая тревога!..»

Вмиг ожила казарма, поднялись по тревоге все, кто находился в летной школе, — летчики и техники, мотористы и инженеры, связисты и преподаватели.

Быстро расхватываем снаряжение, винтовки, бежим во двор на построение. Старшина эскадрильи курсант Пасько командует:

— В две шеренги… становись! Всем проверить оружие и противогазы!

Над акваторией бухты гремят малокалиберные пушки, всплескивается пламя бомбовых разрывов. Один из самолетов, оставляя дымный шлейф, срывается в воду.

Старшина, не задерживая строй, командует:

— Эскадрилья, на аэродром, — бегом марш! Запыхавшись, бежим к ангарам, чтобы по сигналу быстро выкатить машины на летное поле.

Торопимся, но все же успеваем переброситься словами:

— Неужели война?!

— Фашисты…

— А может, турки? — неуверенно спрашивает кто-то. — Они ведь с нами рядом, рукой подать.

— Куда там туркам… Не посмеют.

— А фашисты?

— От этих можно всего ожидать…

От подошедших офицеров узнаем: фашистская Германия.

Какое неслыханное злодейство! Ведь совсем недавно подписан договор о ненападении, обещавший стране мирную перспективу, успокоивший людей. А сегодня бомбы падают на Севастополь, на порт, на корабли. Как же так?

— Может, и танки двинули на нас? — мрачно произносит, ни к кому не обращаясь, Иван Ребрик. Он идет впереди меня, тяжело дышит, неся снаряжение.

— Конечно, — предполагает Степан Тетерюк. — Одними самолетами многого не достигнешь.

— А тебе откуда известно? — вмешивается кто-то из идущих позади. — Возможно, это всего-навсего провокация. Местного значения…

Прибыв на аэродром, выводим машины из ангаров, поближе к стартовой площадке. Наши наставники — инструкторы Попутько и Козенко — уже вылетели оборонять Севастополь. Спустя полчаса вернулись — сбить фашистские самолеты не удалось, они ретировались в сторону моря. Наготове И. Сидоров, В. Луцкий, С. Аистов. Они сидят в кабинах, ждут сигнала. Вспыхивает красная-ракета, и машины взмывают в небо. Первый полет для барражирования. Израсходовав горючее, возвращаются.

В памяти всплывают лекции по тактике. «Первыми наносят удар по бомбардировщикам противника менее скоростные истребители И-15, затем скоростные И-16, они сковывают боем истребителей противника и завершают его разгром, — слышу, будто наяву, голос преподавателя. — Противник воспламеняется, горит и падает…» Все это теоретически верно, а как на практике? Поживем, увидим…

На аэродроме устанавливается относительная тишина. Лишь время от времени то в одном, то в другом конце взлетного поля техники и мотористы прогревают двигатели машин, проверяют их готовность. Нас тревожит неизвестность.

В полдень обстановка проясняется из выступления по радио заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров и наркома иностранных дел В. М. Молотова: без объявления войны на нашу Родину предательски напала фашистская Германия. Коричневые полчища гитлеровских головорезов вероломно двинулись на советскую землю.

Вскоре после окончания правительственного, сообщения начальник Качинской школы генерал-майор авиации А. А. Туржанский построил личный состав и объявил:

— Вы уже знаете, что налет фашистских Самолетов, бомбежка Севастополя — это не провокация, это — война! Тяжелая, кровавая, навязанная врагами советскому народу. Нападению подверглись и другие города и села нашей Родины. С этого часа вся работа школы перестраивается на военный лад, личный состав переводится на казарменное положение. От нас, летчиков-инструкторов, требуется отдать все силы быстрейшей подготовке курсантов к выпуску, а если придется встретиться с врагом в воздухе — каждый, не колеблясь, отдаст жизнь для победы. К этому призывают нас партия и народ. Генерал сообщил, что учеба заканчивается.

— Экзамены будете держать на фронте в воздушных боях, — добавил он, обращаясь к выпускникам.

Над летным полем прозвучало дружное «ура!».

Раньше мы готовились к экзаменам со всем старанием. Но теперь обстоятельства изменились. Наши усилия и мысли были направлены к одному — скорее на фронт!

Война… Каждый из нас крепко сжимал кулаки, с тревогой вглядывался в небо. Кончилась наша курсантская жизнь. И мы готовы были по приказу Родины в любую минуту вступить в бой с врагом.

Слово предоставляется инструкторам, курсантам. Гневом полны слова выступающих, нет предела их ненависти к подлому врагу, нарушившему мирный труд советских людей.

— Могилой станет для фашистов советская земля. Они еще почувствуют силу нашего удара и на земле и в воздухе…

Из числа опытных инструкторов-летчиков при школе формируется боевое подразделение. Оно составит основу полка, в задачу которого вводит сопровождение на машинах И-16 тяжелых бомбардировщиков, летящих из Крыма для ударов по Констанце, Плоешти, Бухаресту, а также оборона Севастополя и Качинского аэродрома.

Спустя неделю нам объявили приказ. Все мы стали сержантами. Где-то в глубине души немного жалко было расставаться с Качинской школой, в которой проучились чуть больше года. Конечно, хотелось бы приобрести побольше знаний, практических навыков. Но, казалось, и того, что уже есть, вполне достаточно для боя. Юношеская горячность и самоуверенность брали свое: ведь усвоен курс военного летчика-истребителя.

В минуты, когда прикрепляли на свои петлицы сержантские знаки различия, в памяти всплывали эпизоды недолгих месяцев учебы. Запомнилось посещение школы главкомом Военно-Воздушных Сил генерал-лейтенантом авиации Я. В. Смушкевичем. В тот день я был дневальным по учебно-летному отделу. Доложил главкому, а он пожал мне руку и сказал: «Хорошо несешь службу. Молодец…» Генерал держал себя очень просто. Уважение и восхищение вызывали у курсантов его скромность, воинская выправка, но больше всего приводили в восторг, конечно, две Золотые Звезды Героя и ордена, которые тогда носили на повседневной форме одежды. Не было среди нас ни одного, кто не мечтал бы стать таким летчиком, как главком. Да, теперь скоро и в бой. Это будет не только экзамен для вчерашних курсантов. Это также начало нового раздела в формуляре Качинской школы летчиков, а вместе с тем — начало новой судьбы каждого из нас.

На фронт

После торжественного митинга — прямо на автомобили. Наша группа — до тридцати молодых летчиков — едет на Юго-Западный фронт, в свою часть. Правда, пока никто не знает номера этой части, далеко не всем известен и маршрут.

Едем пока на север. В группе вместе со мной И. Ф. Ребрик, А. И. Медведев, С. Е. Тетерюк, В. М. Дрыгин, А. Н. Петушков и другие…

Из сообщений центральных газет и радио нам известно об упорных оборонительных боях советских войск на всех фронтах, в том числе и на Юго-Западном, о беспримерной стойкости и массовом героизме наших солдат. Гитлеровское командование рассчитывало, с ходу уничтожив пограничные заставы, захватить мосты, переправы и тем самым открыть главным силам вермахта путь на Украину. Но враг просчитался. Советские войска первого эшелона стойко и мужественно сдерживали натиск превосходящих сил противника, самоотверженно сражались с немецкими асами и наши славные авиаторы. На рассвете 22 июня в 4 часа 25 минут летчик-истребитель старший лейтенант И. И. Иванов таранным ударом сразил фашистского пирата. Это был первый таран в Великой Отечественной войне. Час спустя летчик комсомолец младший лейтенант Л. Г. Бутелин, вступив в решительную схватку с фашистскими стервятниками в небе над Галичем, таранил на малой высоте бомбардировщик Ю-88.

Боевые подвиги в первый день войны совершили командир эскадрильи капитан М. П. Жуков, летчики старший политрук К. С. Сердюцкий, капитан И. Д. Гейбо и многие другие. 22 июня на Юго-Западном фронте в воздушных боях нашими летчиками было сбито 46 фашистских самолетов. Но силы были неравны, и частям Красной Армии приходилось с боями отходить.

Добравшись до Запорожья поездом, вновь пересели на автомашины. Наконец, позади остался Днепр. Все дороги и речные переправы забиты войсками и толпами беженцев. Кажется, мы не едем, а плывем в пыли. Чем ближе к фронту, тем больше трагических следов войны и ощутимее ее присутствие: дома с пустыми черными глазницами вместо окон, обезображенные паровозы вверх колесами, разорванные и погнутые рельсы, тысячи людей, усталых и измученных, одетых кое-как… Женщины, дети, старики и старухи с котомками на спинах спешат на восток. В испуганных глазах одна мысль: уйти подальше от грохота и огня.

Катятся телеги, арбы, коляски, ползут, переваливаясь с боку на бок, трактора. Взбивая густую пыль, плетется колхозный скот. Автомобили и танки прижимают их к обочинам, но люди торопятся, неся свое горе дальше и дальше на восток, за Днепр.

Все больше раненых солдат — на автомобилях, повозках. Перебинтованы руки, шеи, головы. Вот на телеге окровавленный боец. Он стонет, упрашивая ездового: «Не тряси, браток… Да тише ты…» Ездовой уже не обращает на него внимания, подгоняет обессилевших потных лошадок: «Пошли, милые…». Далеко ли довезешь его по такой дороге?..

Колонны войск держат путь на запад. Машины, пушки, пулеметы. Конница. Танки. И мы в этом потоке движемся все быстрее, увереннее.

В Первомайске на площади у горсовета многолюдно. Здесь — привал. Красноармейцы пополняют запасы воды, продовольствия, отдыхают.

К нам подходит пожилой солдат с переброшенной через плечо скаткой шинели. Одна рука у него перебинтована, здоровую он протягивает со свернутым из газетной бумаги «козликом»:

— Не угостите ли махорочкой, товарищи соколы?

Один из сержантов достает из кармана коробку «Казбека», раскрывает и протягивает бойцу. Прокуренными пальцами тот выдергивает одну папиросу, с наслаждением закуривает.

— Как там на передовой? — спрашиваем осторожно.

— Лютует, гад, ох как лютует! — вздыхает солдат. Затягивается дымком, причмокивает: — Зверь зверем. Никакой пощады ни малому, ни старому. Для всех одна мера — пуля. Никакая агитация не поможет. Только сила на силу.

Пуля и виселица — вот что уготовил Гитлер для всех, кто не покорится, не сдастся на милость оккупантам.

— Скорее бы в часть, да по морде фашиста, по морде… — стиснул в гневе кулаки Иван Ребрик.

Наконец прибываем в авиационный полк. Нас размещают, кормят и неожиданно объявляют: будете переучиваться на новый штурмовик Ил-2.

Беремся за учебу с большим энтузиазмом. Штурмовик, бронированный, с мощным вооружением и кабиной для стрелка, нам нравится. Учеба длится неделю. Вдруг где-то в штабах разобрались, что мы истребители, и — новый приказ.

Двигаемся дальше. Скорее в боевую часть, а то, гляди, и война закончится! Получить бы самолеты — и сразу в небо…

Город Котовск, Балта. Выгружаемся на полевом аэродроме. Фронт близко, мы его слышим. Над нами кружат фашистские стервятники, грохочут зенитки. Передовая извещает о себе орудийным громом.

На полевом аэродроме в зелени кукурузы и на опушке леса застыли замаскированные истребители И-15, И-16, МиГ-3, И-153 «Чайка». Мы воспрянули духом: теперь налетаемся! Стоим усталые, запыленные, изголодавшиеся. Но не внешний вид определяет нашу боевую готовность. Сердца требуют: быстрее в бой, смерть фашистским гадам — за гибель отцов и матерей, за слезы, страдания и лишения народа!

Личный состав полка выстроен для встречи с командирами. Мы ждем, с нетерпением поглядываем на дорогу. Вот и машина.

— Вы прибыли в Четвертый авиационный полк, — объявил нам энергичный майор, легко соскочивший со ступенек подъехавшей к нам «эмки». — Я командир полка Орлов Владимир Николаевич, рядом со мной — старший батальонный комиссар Миронов Николай Иванович.

С остальным начальствующим составом познакомитесь на службе. Самолеты — вот они, — кивнул он в сторону кукурузного поля.

Наличие такого количества и разнообразие самолетов в одном полку сразу успокоили и подбодрили нас. Откуда-то упорно ползли слухи, будто фашистам в первую же ночь удалось уничтожить всю нашу авиацию, а потому летчикам придется воевать в пехоте.

— Об обстановке на фронтах и боевой работе полка сообщит старший батальонный комиссар, — сказал далее Орлов.

— Комиссар коротко рассказал нам о положении на фронтах.

— Как ни тяжело об этом говорить, — подчеркнул он в кратком сообщении, — но противник пока продвигается на всех направлениях огромного советско-германского фронта. Он рвется в глубь страны, бои идут на минском, киевском, ленинградском направлениях.

Советские воины проявляют массовый героизм. Жестокие сражения наших танковых частей в районе Луцк, Броды, Ровно, Дубно задержали наступление фашистов на Киев. Противник приостановлен и на линии реки Березина. Фашисты остервенело рвутся к Днепру. Они имеют в большом количестве танки, артиллерию, конницу. Им помогают несколько румынских дивизий. Главарь румынских фашистов Антонеску надеется таким образом поживиться и заполучить в результате ожидаемой победы часть советской территории. Не будет этого!

Комиссар рассказал нам о подвиге командира эскадрильи капитана Н. Ф. Гастелло, о героизме летчиков-истребителей С. И. Здоровцева, П. Т. Харитонова, таранивших самолеты противника, ценой собственной жизни одержавших победу над врагом.

— Они переступили через смерть во имя Родины, и потому память о них бессмертна. Нам есть кем гордиться и на кого равняться. Командование Юго-Западного фронта принимает меры к тому, чтобы остановить рвущихся в глубь нашей страны фашистских захватчиков. Наша задача: прикрывать войска фронта от налетов авиации, поражать ее на аэродромах и в воздушных боях, штурмовыми действиями уничтожать войска противника.

Далее шла речь о боевом пути полка, подвигах летчиков — героев борьбы с белофиннами, о первых стычках с фашистами на земле Молдавии.

Полк был сформирован в конце апреля 1938 года, а 17 сентября уже принимал участие в освободительном походе Красной Армии в Западную Белоруссию. 7 января 1940 года перебазировался на другой аэродром, а весной того же года прибыл в город Кишинев и еще до начала войны уничтожил три самолета-нарушителя границы. Война застала полк на аэродроме Григориополь и Риваки. Фашисты при первых ударах не уничтожили ни одного самолета. Бомбардировке подверглись макеты, умышленно выставленные на открытых площадках ложного аэродрома.

— Теперь, — заключил старший батальонный комиссар, — полк защищает Кишинев и Балту, прикрывает переправы через Днестр, где сражаются наши войска.

Мог ли я знать тогда, что с этим полком, с его личным составом мне придется пройти — точнее, пролетать — всю войну до последнего ее часа, пережить много горя и радости.

После беседы мы разошлись вдохновленные. Рассказ комиссара укрепил веру в наши силы и возможности. Действительно, если к этому времени полк сохранил высокую боеспособность и продолжает драться с врагом, то теперь, когда в его ряды вливаются молодые летчики, полные энергии, отлично теоретически подготовленные, его могущество, конечно же, возрастет. Каждый ожидал: вот вызовут, посадят в самолет — ив воздух!

Нас распределили по эскадрильям, звеньям. Отныне вся наша жизнь принадлежит авиации, полку, небу. Никто не думал о том, сколько жизни отмерено ему на войне.

Утром мы вновь на аэродроме. Погода солнечная, летная. Пусть не примем участия в воздушном бою — еще не получили самолетов, — так хотя бы увидим его.

Однако интенсивных полетов не было. С аэродрома поднялся один МиГ-3. Летчик Иванов произвел облет машины после ремонта. На высоте две-три тысячи метров сделал один круг, другой, барражировал, испытывал двигатель на разных режимах. Никто из командиров, как и сам пилот, не ожидал опасности. И за такую беспечность летчик жестоко поплатился.

Со стороны солнца неожиданно вынырнули два «мессера» и с ходу, не применяя даже сложного маневра, ринулись в атаку. Пилот вряд ли успел понять, в чем дело. Самолет вспыхнул, как спичечный коробок. Длинный шлейф дыма протянулся с неба в кукурузное поле…

Это была первая гибель пилота, которую мне пришлось наблюдать на войне. Мы похоронили товарища недалеко от места падения. Всем было ясно, что в полете он не проявил достаточной осмотрительности и потому не успел принять бой. Долго об этом говорили. Высказывались разные соображения — особенно молодыми летчиками — как действовать в таких случаях. «Следовало бы спикировать, а потом…», «Отвернул бы в сторону — и на прицел…»

Капитан Постнов, командир нашего звена, сказал:

— За науку расплачиваемся жизнями. Иванову усваивать поздно, а остальным — обязательно! Когда враг наступает, осмотрительность — главное оружие летчика. Если бы он своевременно сманеврировал, а потом, улучив момент, сам перешел в наступление, то и победу мог обеспечить. Ошибка влечет за собой расплату.

Угнетающее впечатление произвела на нас неожиданная и такая бессмысленная смерть пилота. Однако она напомнила нам не только об осмотрительности в полете, но и о многом другом: нельзя недооценивать врага, когда он силен и подготовлен лучше нас.

Налеты вражеской авиации на наш аэродром участились, но и мы не сидели без дела. Командир полка посылал более опытных летчиков для охраны важных объектов, перехвата вражеских бомбардировщиков.

Из состава полка для прикрытия Кишинева и железной дороги Кишинев — Тирасполь была выделена эскадрилья прославленного летчика-орденоносца капитана Афанасия Георгиевича Карманова. До войны Карманов работал летчиком-испытателем, воевал в Испании, имел правительственные награды. На Карельском перешейке в его эскадрилье и произошел тот случай, о котором позже узнала вся страна.

Карманов возвращался с боевого задания, когда у ведомого Анатолия Афанасьевича Морозова стал давать перебои двигатель. Скорость и высота быстро падали. Попытки Анатолия дать больше газа, сманеврировать не увенчались успехом. Единственно возможный выход — вынужденная посадка. Но под крыльями — снежные сугробы, лес и белофинны. Однако раздумывать нечего. Определив расстояние до голубеющего подо льдом озера, Морозов условным знаком сообщил командиру: сажусь.

В полукилометре от озера Морозов еще с воздуха рассмотрел рубленый домик с толпившимися подле него вражескими солдатами. Заметив приземляющийся на лед

29

советский самолет, они метнулись за дом, опасаясь, видимо, обстрела, но потом, осмелев, двинулись на лыжах к поврежденной машине.

Карманов, передав управление эскадрильей своему заместителю, решился сесть рядом с ведомым. Анатолий подбежал к машине командира и с трудом втиснулся в кабину, рассчитанную на одного человека. Чтобы дать товарищу хотя бы немного места, А. Г. Карманов высунулся наружу. Теперь они оба стояли.

Белофинны, приближаясь к самолетам, били из пулеметов и винтовок. Пули секли фюзеляж, решетили крылья. Карманов прибавил газ, и «Чайка», набирая разгон, взмыла в воздух.

Путь из неминуемого плена был очень трудным. Теперь главным препятствием оказался мороз — термометр показывал минус 36 градусов. За полчаса полета к своему аэродрому лица друзей от набегающего потока морозного воздуха покрылись ледяной коркой. Когда самолет приземлился, они оттаивали лед, прикладывая к щекам ладони. Потом Морозов бросился к другу и горячо его расцеловал.

— Спасибо, командир. До самой смерти не забуду!

Боевая выручка и дружба не раз спасали их от гибели. Теперь друзей и водой не разольешь. Здесь, у Кишинева, они сравнялись в должностях — Морозов тоже получил под свое командование эскадрилью.

…В состав группы Карманова, прикрывающей Кишинев, входило 15 боевых самолетов. На протяжении двух суток они не давали возможности противнику появляться над городом.

Вскорости группа была разделена на три подгруппы, по пять машин в каждой, что обеспечивало пребывание пяти самолетов в воздухе непрерывно с утра до позднего вечера. При таком боевом напряжении возник своеобразный метод экономии сил: едва натиск противника ослабевал, садилась и вторая пятерка, но уже не для заправки, а для кратковременного отдыха и ориентирования в обстановке.

По такому же методу группа Карманова работала и в тот день. Пятерка, возглавляемая лично капитаном, пошла на «подсадку», а в воздух были подняты другие пять машин. Не успели летчики, севшие с командиром, осмотреться, дозаправить самолеты, как на Кишинев прорвались десять «юнкерсов» под прикрытием «мессеров».

— На взлет! — подал команду Карманов, и машины с половинным запасом горючего взмыли в воздух.

…Атаки следовали одна за одной. В вихре боя Карманов заметил, как фашистский истребитель подкрадывается к ведомому, заходит ему в хвост. Капитан вошел в крутое пике и атаковал противника с разворота. Камуфлированный «мессер» вспыхнул, как факел, и пошел вниз.

Потеряв «мессершмитт», противник на какое-то время растерялся. Замешательством воспользовался Карманов, сбив еще один вражеский истребитель, но тут подоспела новая группа фашистов. Капитан не сворачивал, дрался до последнего патрона. Шесть «мессеров» набросились на безоружную машину, когда у нее остановился двигатель — вышло горючее. И тогда Карманов решил выпрыгнуть с парашютом. К несчастью, купол не раскрылся, так как шальным осколком был перебит вытяжной тросик. Спастись летчику не удалось…

Весть о героической гибели любимого командира и боевого товарища была воспринята в полку как большое общее горе. У многих на глазах блестели слезы, а старший лейтенант Морозов не мог сдержать рыданий. Он поклялся жестоко отомстить врагам за гибель своего боевого друга.

Вскоре Указом Президиума Верховного Совета СССР капитану А. Г. Карманову было присвоено звание Героя Советского Союза /посмертно/.

Мы, молодые летчики, пока не имевшие закрепленных машин и лишь наблюдавшие за событиями со своего аэродрома, не знали многого из того, что происходило в те дни в воздухе, и потому с особым вниманием слушали рассказы бывалых товарищей, уже не раз «понюхавших» пороха. Фронтовики принимали нас душевно и старались передать как можно больше из того, чему успели научиться сами, без каких бы то ни было прикрас и преуменьшения опасности.

На наши настойчивые вопросы, почему нас не пускают в боевые полеты (ведь самолеты есть!), командир звена младший лейтенант Гаранчук неизменно отвечал:

— Потерпите, хлопцы. Налетаетесь еще…

Время было очень трудное. Невеселые, мы слонялись из палаток на аэродром и обратно. В один из дней командир звена отважный летчик Амет-Хан Султан пошутил:

— Куда это вы, молодежь, с торбами собрались? — А потом уже серьезно добавил: — На войне летчик должен иметь легкую экипировку. Придется перелетать — садись и скачи в своем реглане. Техникам с такими «сидорами» тяжело перебазироваться на попутном транспорте.

Что касается самого Амет-Хан Султана, ходил он в реглане, с противогазной сумкой, в которой помещались полотенце, бритва, мыло, зубной порошок и щетка. После этого разговора мы выбросили из своих вещмешков лишние вещи, но о регланах могли только мечтать.

…Каждый вечер, собравшись у общей палатки, слушаем рассказы командиров, спорим, обсуждаем боевые вылеты. Спорить есть о чем: на всех фронтах советская авиация действует активно, без передышек, авиаторы применяют новые приемы боя, вплоть до таранов на встречных курсах. Мы еще не полностью осознали значение тарана, не уяснили, как, при каких обстоятельствах целесообразнее всего использовать этот последний шанс летчика. Мне надолго врезался в память рассказ о таране, совершенном любимцем полка героем-летчиком Анатолием Морозовым.

Девятка МиГ-3 поднялась по сигналу ракеты. Ведущий — комиссар полка Н. И. Миронов, ведомым у него — старший лейтенант Анатолий Морозов. На ближних подступах к Кишиневу группа заметила около тридцати вражеских бомбардировщиков Ю-88. Вспыхнул неравный бой. После нескольких атак истребителей шесть «юнкерсов» рухнули на землю, остальные повернули обратно. Но для наших истребителей не было передышки: на них набросились «мессеры». Бой продолжался с новой силой.

Вечером всех летчиков собрали на разбор и подведение итогов боевого дня. В штабной палатке царила необычная тишина. Все уже знали: сегодня в неравном бою погиб Морозов — замечательный летчик, отважный командир, душевный товарищ.

О подробностях боя рассказывал старший батальонный комиссар Миронов:

— Противника мы встретили на подступах к станции Бальбока. «Юнкерсы» построились в круг, изготовившись к бомбежке. Вражеские машины уже пошли в пике. Позиция — лучше не придумаешь. Я атаковал «юнкерса» первым, очередью прошил ему фюзеляж. Видимо, попал и в летчика, потому что фашист увеличил угол пикирования и врезался в землю недалеко от станции. Взорвался на собственных бомбах. Та же участь постигла и второй «юнкере». Он был атакован Толей Морозовым. Фашист вспыхнул в воздухе и зарылся в землю рядом с первым. При выходе из атаки мы с Морозовым попали под огонь двух «мессершмиттов», наседавших сверху. С трудом отбились. Но тут на нас посыпались удары второй и третьей группы. Последняя сосредоточила огонь на мне, но Толя перехватил удар на себя, бросился в атаку на ведущего «мессера» и не свернул в сторону… Голос комиссара, негромкий, хриплый, дрогнул. Николай Иванович на минуту умолк, устало и печально поглядел на нас, молодых, необстрелянных, и продолжил:

— После выхода из атаки я собственными глазами видел, как Толя таранил немца на большой скорости. Из одного огромного клубка дыма, словно метеоры, вылетели два двигателя, а потом, как при замедленной съемке, болтаясь, проплыли и крылья. Ниже на фоне земли вроде белели парашютные купола…

Начальник штаба полка майор П. А. Федюнин, подсчитав наши потери, объявил итог дня:

— Сбито шесть бомбардировщиков и три истребителя противника. Повреждена машина летчика Дица, сам он приземлился вблизи аэродрома. Не возвратился с боевого задания старший лейтенант Анатолий Морозов.

Разбор ежедневных полетов продолжался. Неожиданно у палатки послышался гудок автомобиля, кто-то отвернул дверь-полог и при свете «летучей мыши» адъютант командира полка радостно выкрикнул:

— Принимайте гостей!

Из-за его спины шагнул… Анатолий Морозов. Мы смотрели на него так, словно он вернулся с того света. Потом все разом бросились обнимать его и целовать.

Когда страсти несколько поутихли, старший батальонный комиссар Миронов, вытирая глаза, сказал:

— Ну, давай, рассказывай…

Анатолий устало улыбнулся, махнул рукой так, словно речь шла о чем-то обычном, второстепенном, не стоящем особого внимания.

— Когда третья группа «мессеров» напала на машину комиссара, я понял, что надо идти в лобовую на ведущего. Твердо решил не сворачивать перед фашистом. В последний миг стало страшно. Размалеванная громадина прет на меня… Сначала почувствовал удар… Треск… Затем тишина… Вижу: лечу на сиденье, а самолета нет. Оказывается, меня вышвырнуло вместе с креслом. Отталкиваюсь, раскрываю парашют. Земля еще далеко. В воздухе шныряют «мессершмитты», наши продолжают вести с ними бой.

Смотрю, «мой» фашист опережает меня в приземлении. Вспомнил основное правило парашютистов: нужно применить скольжение купола.

Потянул за стропы и камнем полетел вниз. Опередил-таки немца. Ну, думаю, теперь ты от меня не уйдешь! Тут прибежали красноармейцы, помогли обезоружить. Потом говорят: «Твой трофей — ты его и забирай». — Анатолий выглянул из палатки, негромко позвал: — Ребята, введите «трофей».

Полог палатки качнулся, и техники ввели гитлеровца.

— Так ты не только сбил два самолета, спас комиссара, но вдобавок взял в плен фашистского аса! — воскликнул командир полка майор Орлов. — Начальник штаба, сегодняшнее боевое донесение придется существенно переделать!

— Вас понял, товарищ майор, — с готовностью отчеканил Федюнин.

— И обязательно добавьте, — попросил комиссар, — и подчеркните: первый таран на встречном курсе. Геройский поступок!

Фашистский летчик, взятый в плен Морозовым, за разбой в Западной Европе был награжден железными крестами. Он стоял — высокий, худой, неуклюжий — и вытирал пот со лба.

— Сколько вам лет? — спросили его через переводчика.

— Двадцать семь.

Командир полка не поверил, переспросил еще раз.

— На вид вам значительно больше, — не выдержал Миронов. — Почему?

— Потому, — вражеский ас высокомерно вздернул голову, — что я воюю значительно больше, чем кто-либо из вас… Я сражался за великую Германию во Франции, Голландии, Дании, Норвегии, Греции, Польше…

Что и говорить, преуспел немало. Поразбойничал, набрался опыта воздушных боев. Значит, противник у Морозова был не новичок. Тем весомее подвиг Анатолия.

Пленного отправили в штаб дивизии, а Морозов продолжил свой рассказ, затем отвечал на вопросы товарищей.

Как сейчас вижу его перед собой: открытое лицо, прямой взгляд, нос с небольшой горбинкой, на правой щеке шрам — след ранения, полученного на Карельском перешейке. Он был очень скромным в поведении, ровным в отношении с товарищами, никогда не бахвалился, возможно, сам того недооценивал, что делал для общей победы, и даже смущался, если слышал похвалы в свой адрес.

Теперь мы еще крепче полюбили его за храбрость и самоотверженность, по-хорошему завидовали не только его мастерству и отваге, но и внешнему виду, воинской выправке. Мы сравнивали себя с Анатолием и стремились быть похожими на него. Естественно, что нам тоже хотелось в бой, в небо.

Спустя два дня нас собрал командир полка майор Орлов.

— Мне хорошо известны ваши настроения, — сказал он. — Знаю потому, что сам недавно работал в школе пилотов, воспитывал таких, как вы… Сейчас у вас одна мысль: как скоро пошлют на врага… Верно говорю?

— Так точно, — хором отвечаем мы, надеясь, что эта беседа станет началом ввода в боевой строй.

— Вы сами видите, как сейчас тяжело, — вздохнул майор и внимательно посмотрел на каждого из нас. — Всем нам — вы понимаете, молодым в особенности, — нужно много учиться, овладевать техникой и практикой. В условиях перевеса сил со стороны противника только опытным авиаторам можно вылетать на задания. Выполнить их могут лишь бывалые воины. Для вас мы создаем учебную эскадрилью под руководством знатоков летного дела. А вас в бой посылать пока рановато…

Учебную эскадрилью возглавил заместитель командира полка майор А. А. Терешкин. Полеты производились на И-153 «Чайка», и то редко: не хватало горючего, запасных частей. Самолетный парк таял, уменьшался, шли ожесточенные бои.

Майор Орлов хорошо знал противника. Из встреч в небе делал выводы, знакомил с ними нас. Сам он сбил нескольких фашистских асов. Как-то командир полка во главе эскадрильи вылетел на прикрытие переправ через Днестр. С разных направлений туда же тянулись группы вражеских бомбардировщиков и «мессеров». Хотя противник имел большое количественное преимущество, уклоняться от боя Орлов не привык. С первой же атаки он сбил «хейнкель» и только зашел в хвост Me-109, как на него набросились несколько фашистов. Машина загорелась, и Орлову пришлось выпрыгнуть с парашютом.

В другом бою командир полка сбил бомбардировщик, который упал на Александровской улице в Кишиневе.

В третьем, где несколько наших самолетов сражались против двадцати шести «мессеров», майор лично уничтожил три вражеских машины.

Командир и комиссар полка прекрасно сознавали, что против вышколенных, опытных пиратов нельзя выпускать нас, зеленую молодежь. Они умели тактично объяснить существо дела, по-отечески заботились о будущих кадрах советской авиации.

Дороги на восток

Линия фронта приближается. С каждым днем все громче артиллерийская канонада. Противник по нескольку раз в день бомбит железнодорожную станцию у Балты, обстреливает дороги, пытаясь нанести советским войскам чувствительные удары. Наши отходят с тяжелыми боями. Все гуще поток беженцев.

Мы с сержантом Дрыгиным еле добрались до аэродрома. Все дороги забиты эвакуированными. По беженцам ведут непрерывный огонь вражеские истребители, они гоняются даже за отдельными людьми. Зачем? Враги стремятся запугать, сломить волю советских людей, чтобы затем поработить наш народ, заставить работать на нацию «господ-арийцев». Для этого фашисты прибегают к варварскому истреблению мирных жителей, не желающих оставаться на оккупированной территории.

К нам с Дрыгиным подходит Иван Ребрик. Усталый, бледный, а в глазах столько боли и ненависти, что мы сразу догадываемся: он тоже тяжело переживает безнаказанность действий гитлеровских разбойников.

Уже очевидно, что вскоре придется и нам перебазироваться на другой аэродром, на восток. Настроение неважнецкое. К тому же раздражает головотяпство некоторых интендантов. Мы уже знали о приказе командования уничтожать все материальные ценности, которые не представляется возможным эвакуировать, чтобы они не достались врагу, поэтому не удивились, когда на горе, где находился интендантский склад, полыхнуло пламя. Жаль только, что не раздали летчикам кожаные регланы, которые, как рассказывали бывалые пилоты, предохраняли какое-то время авиатора от ожогов, если кабину охватывал огонь. Комиссар и командир полка пытались убедить интендантов выдать летному составу регланы, но безуспешно. «У нас приказ…» — таким был ответ.

Утром летчики нашей 20-й АД штурмовали аэродромы противника в его глубоком тылу — Фокшаны, Бакэу, Пьятры, Пирлица-Тур, Васлуй. Тринадцать вражеских самолетов было уничтожено, немало повреждено. На обратном пути А. А. Морозов, В. С. Нагорный, В. Ф. Щеголев, Ф. Н. Зубенко, А. Г. Ищук наткнулись на колонну румынской конницы. Воспользовавшись случаем, сделали четыре захода. Внизу возникла паника.

При очередном заходе на цель в машину Нагорного попал вражеский снаряд. Самолет развалился. Летчик выпрыгнул и угодил, было, в плен, однако ему удалось бежать; на третий день Нагорный прибыл в свой полк.

Бои становились все более упорными и жестокими: наши авиаторы дрались с беспримерным геройством, не давая противнику возможности уйти от расплаты.

…На высоте 600 метров над нашим аэродромом появился разведчик противника Ю-88. Из дежурного звена на перехват врага поднялись машины лейтенантов М. П. Галкина и Н. И. Рыжкова. Догнав, они атаковали фашиста с двух сторон. Длинной очередью Галкин сбил «юнкерс» прямо над своим аэродромом. Какая это была радость для всего полка! Перед нами лежала груда металлолома с фашистской свастикой.

— Смотрите, — сказал комиссар полка Н. И. Миронов. — Не выдерживает фашист, рушится, если по нему бьют наши мастера боя. Вот вам самое убедительное доказательство: бить фашиста — можно! И довольно успешно!

Вскоре наземные войска противника подошли совсем близко. Отчетливо слышались артиллерийская стрельба, лязг немецких танков, у стоянок самолетов рвались снаряды. Оставаться здесь далее было опасно. Полк перебазировался на новое место вблизи Аскании-Новой. Следующий пункт дислокации — Геническ. Здесь задержались около месяца. Молодые летчики продолжали интенсивно совершенствовать технику пилотирования на УТ-4 применительно к новому МиГ-3. Майор Терешкин просто и доходчиво объяснял особенности устройства материальной части «мига», его боевое назначение, приемы работы пилота. Майор и потом, пролетав в 4-м истребительном много месяцев, в ходе боев был одним из лучших наших наставников.

В Геническе полк похоронил своего боевого командира майора Владимира Николаевича Орлова, трагически погибшего при исполнении служебных обязанностей. Личный состав глубоко переживал тяжелую утрату. Похороны состоялись со всеми воинскими почестями, с пролетом боевых самолетов над могилой.

Запомнились те несколько дней, когда полк базировался в Мариуполе.

Приближалась осень, по ночам уже было холодно. Когда мы прибыли в город, командир созвал летчиков и сообщил, что начальник порта любезно согласился предоставить нам для ночлега один из кораблей — парусное судно «Товарищ». Мы обрадовались. Теплые, уютные каюты, чистый морской воздух — как говорится, предел мечтаний. После ночевок на аэродромах под самолетами, в поле, в скирдах соломы, в колхозных сараях для нас открывалась почти райская перспектива.

Летчики, добравшись до просторной палубы и кубриков исторического корабля парусного флота, шутили:

— От цыганской житухи — к барской. Здорово!

— Из летчиков — в морские волки!

— Сюда бы еще сенца — слаще бы спалось. Быстро темнело. Мы приготовились к отдыху. Многие, устав за день, тотчас уснули.

Рядом со мной на узком матрасе вертелся Иван Ребрик.

— Никак не приспособлюсь, — бормотал он себе под нос. Вдруг замолчал, прислушался. — Слышишь?

Я затаил дыхание. Откуда-то издалека доносилось прерывистое гудение.

— Куда-то направляются, сволочи. Тяжелые… Укладываемся поудобнее. Надо быстрее уснуть, ведь подъем предстоит ранний. Но ненавистное гудение все ближе. Неужели сюда?..

Кто не спал, зашептались, заспорили. Лейтенант Флейшман успокоил всех: волноваться нечего. В порту Мариуполя военные корабли не базируются, а допотопный парусник вряд ли может стать объектом для бомбового удара.

Довод показался основательным, разговоры прекратились… Однако гул двигателей неуклонно нарастал. Вот он где-то совсем рядом, дребезжат стекла, скрипит старый корабль, и даже море становится неспокойным. Вражеские бомбовозы разворачиваются прямо над нами. Бомбы с воем падают в воду: одна, вторая, третья… Глухие взрывы угрожающе сотрясают «Товарищ». Его бросает на волнах, словно щепку. Сколько их упало тогда справа и слева, спереди и сзади? В нас, однако, ни одна не попала.

Когда фашистские бандиты сбросили в воду весь груз и улетели прочь, мы снова улеглись на свои койки.

— Не научились-таки фрицы попадать в малоразмерные цели, — подвел итог налету Амет-Хан Султан.

— Поживем — увидим, — вздохнул Александр Ищук.