— Пора, Сашок.
— Что? Уже пять?
— Пять минут шестого. Ты так аппетитно дрыхнешь, даже будить не хотелось.
Сашка невольно улыбнулся: дядя Женя уже говорил ему это однажды, тогда, пятнадцать лет назад, когда будил, чтобы идти на рыбалку. И ведь надо же, запомнилось!
Он вскочил, с наслаждением потянулся, стремительно натянул одежду, вышел в освещенный коридор и принял плотную камуфляжную куртку.
— Надень. Там холодно будет.
Сашка внимательно посмотрел в дядькины глаза: спокойствие, разумность, понимание. Учитывая обстоятельства, совсем неплохо.
— А куда мы пойдем? Если не секрет...
— В сопки.
Сашка сразу успокоился и принялся натягивать ботинки. Выходы на природу были ему по сердцу. Бог его знает, с чем это связано, но лично он отметил интересную закономерность: по мере удаления от любого населенного пункта всякие козлы исчезают в геометрической прогрессии. Вместе с мусором и смогом. Отойди на пятьдесят километров, и с тобой начнут здороваться незнакомцы. Отойди на сто, и тебя угостят кашей и чаем. Отойди на триста, и лучшего друга, чем незваный гость, не найти: и накормят, и уложат.
Правда, сегодня были несколько иные обстоятельства, но думать о них, включая статью, обещающую «от трех до семи», и собравшуюся вокруг дядьки паранойяльную группку, не хотелось.
Они вышли из подъезда, и Сашка поежился: воздух был прохладен и свеж. Пожалуй, даже тянуло морозцем.
— То-то же! — рассмеялся дядька. — Ты не поверишь: в прошлом году снег четвертого сентября упал! И больше не таял.
— В-верю, — подыграл дядьке Сашка и цокнул языком. — И как вы тут живете?!
Вопрос был задан скорее по привычке, чем от души. Сашка задавал его неоднократно, и везде — от Японского моря до Балтийского — он срабатывал одинаково. Потому что ни один абориген не может удержаться от удовольствия показать заезжему туристу свое превосходство в том, что касается выживания. «Это у вас там, в столицах, пиво из крана течет и туалеты с подогревом, а у нас все натуральное, все своими руками...»
Как правило, в ответ, после положенного количества охов и ахов, следовало рассказать, сколько приходится платить в «столицах» за тепло, свет и, вы не поверите, за воду, отчего уже аборигены приходили в немое изумление, и «ярмарка тщеславия» быстро превращалась в обоюдное удовольствие. И даже они с дядей Женей в эту схему «турист-абориген» пусть с некоторой натяжкой, но укладывались.
— Здесь ведь половина населения — потомки бывших каторжан, — с воодушевлением распинался дядька. — И кстати, хорошие все люди... плохие у нас как-то не держатся.
Сашка с наслаждением вдохнул терпкий осенний воздух и окинул взглядом возникающие из темноты серые массивы старых деревянных домов. Кто-кто, а он, пусть и молодой, но биолог, знал, что в природе «плохие парни» долго не жируют. Запасы съедобных лохов быстро подходят к концу, а остальные или приобретают совсем уж омерзительный привкус, или обзаводятся шипами, рогами и пугающей раскраской. И тогда уже хищникам приходится либо садиться на голодный паек, либо повышать квалификацию, а то и вовсе мигрировать в более сытные места. Ничего не попишешь: Чарльз Дарвин в действии...
— А вот и обе наши Шаманки, — внезапно произнес дядька. — Сначала речка Шаманка, а затем и сопка.
Сашка задрал голову. Сопка нависала над одноименной рекой огромной темной массой.
— Некоторые считают, что их в честь шамана назвали, но это не так.
— Какого шамана?
— Того самого... — сверкнул в темноте белыми зубами дядька. — Того самого.
Мгновенно пахнуло привкусом безумия, и Сашка даже притормозил. Но дядька этого не увидел, и он с трудом, но преодолел секундное замешательство. Ему даже показалось, что только теперь он понял, что отличает его и дядю Женю, — чувство меры. В отличие от Сашки все эти экстрасенсы и контактеры не преодолели своего детского восторга перед открывшимися новыми и сказочными мирами, да так и остались там, вдалеке от реальной, насыщенной не менее интересными событиями жизни. Вот только какое отношение ко всему этому имеют менты? Сашка не знал.
— Ты меня слушаешь? — насторожился дядька.
— Конечно, — тряхнул головой Сашка. Дядька принялся говорить дальше, и оказалось, что звали шамана Николаем Николаевым, и в том, что это реальный человек с реальной судьбой, были уверены почти все местные жители. Говорили, что в начале прошлого века будущий шаман, а тогда совсем еще юный туземный парнишка был проводником в питерской экспедиции. Быстро выучился русскому, еще быстрее — грамоте, и за эти таланты был взят руководителем экспедиции в Санкт-Петербург, где и прожил, чуть ли не в профессорской семье, до 1914 года.
Когда началась Первая мировая, Николаев попал на фронт денщиком, был пленен вместе со своим офицером, но бежал и несколько недель доказывал русской контрразведке, что он свой.
— Ты только прикинь, каково ему пришлось! — тихо рассмеялся дядя Женя. — Они же тогда все на японских да немецких шпионах были помешаны! И поди докажи, что твой акцент — не японский!
А затем был революционный Петроград и очередной поворот судьбы.
Некоторые даже считают, что в то время Николаев довольно высоко поднялся и был на короткой ноге с такими известными революционерами, как Берзин и Урицкий. Понятно, что ни подтвердить, ни опровергнуть сие уже невозможно, хотя командировка на родину в качестве одного из комиссаров новой рабоче-крестьянской власти скорее работает на эту версию, чем против нее. И поскольку стране было нужно золото, много золота, именно Николаеву пришлось убеждать своих сородичей в том, что лучшие охотничьи угодья следует уступить артелям золотодобытчиков, а самим, оставив пережитки прошлого, дружной поступью влиться в ряды строителей новой, более справедливой жизни.
Естественно, всё прошло совсем не так гладко, как пишут в учебниках, и туземцы достаточно быстро сообразили, что от новой власти одни напасти, и Николаев стал для них тем человеком, именем которого пугают непослушных детей. Но дело было сделано, и здешнее золото пошло в казну.
— Собственно, и весь наш город обязан своим рождением ему, — остановился передохнуть дядя Женя. — И старики это знают. Ну, вот что здесь раньше было? Пара мелких приисков да немецкий лабаз — пушнину скупали, и то в сезон. А как золотишко поперло, так всё появилось: и школы, и больницы...
Прошло несколько лет. Энергичный, умный Николаев сделал блестящую по тем временам карьеру в структуре НКВД, женился на русской женщине и, когда настала пора искать «чужих среди своих», начал исполнять, что велено.
Месяцами он ездил по тайге, выискивая врагов среди старателей и охотничьих артелей, и, как говорят, немало в этом преуспевал. Пока не встретил человека, который снова изменил его судьбу.
Это был некогда очень важный, а на то время стареющий в одиночестве шаман. И так как сопровождение уже было занято этапированием ранее разоблаченных вредителей, Николаев решил доставить пожилого служителя культа в город самостоятельно. Но ему не повезло: разыгралась пурга, и чуть ли не целую неделю Николаев и шаман жили вдвоем, бок о бок. А потом шаман умер, нагло обманув ожидания рабоче-крестьянского правосудия, и Николаеву пришлось возвращаться в город несолоно хлебавши. Тогда всё и началось.
Уже через неделю после прибытия Николаев неожиданно и вполне открыто заявил начальнику местного отделения НКВД, что тот — умело скрывающийся от народного мщения вредитель и не пройдет и полугода, как его тоже разоблачат. Причем он был так в этом уверен, что, опережая события, послал соответствующий рапорт наверх.
Понятно, что первым делом замели его самого. Спустили в подвал, провели дознание, но вместо того, чтобы каяться, Николаев начал глаза в глаза называть своим палачам даты и даже часы их смерти. Он указывал даже имена и фамилии сослуживцев, обреченных в будущем ломать ребра тем, кто сейчас ломает ребра ему самому.
Время было непростое, и можно утверждать, что перепугались его коллеги страшно. Быстро собрали «тройку», быстро приговорили и быстро отправили зарвавшегося туземца на лесоповал, откуда Николаев, нимало не колеблясь, так же быстро сбежал, поскольку удержать таежного человека внутри условного «периметра» вырубки, когда тайга — вот она, не легче, чем дикого гуся среди вышедших на прогулку пугливых домашних кур.
А через неделю Николаев снова объявился в городе, теперь уже с шаманским бубном в руках, заглянул домой и пошел по всем своим знакомым, вкратце предсказывая им судьбы и предупреждая о надвигающейся большой войне, смерти Отца народов и неизбежном падении режима. Понятно, что его довольно быстро взяли и теперь уже приговорили к высшей мере — статья была «расстрельной»...
Но он снова бежал. Бог знает, что Николаев наговорил конвоирам, но те, сами поражаясь, признали, что отпустили его и даже снабдили куревом на дорогу.
Дальнейшая судьба Николаева никому здесь неизвестна. Но то, что все его предсказания сбылись, местные знают. И начальника местного НКВД аккурат через полгода в тех же подвалах «ломали», и остальных... Николаев же получил посмертное прозвище Шаман и недобрую славу в определенных кругах. Настолько недобрую, что даже у краеведов о нем, кроме фамилии, ничего, почитай, и нет.
— Круто! — искренне восхитился Сашка и отметил, что они уже поднялись не меньше чем на половину высоты Шаманки.
— Еще бы не круто! — рассмеялся дядя Женя. — И кстати, мы уже пришли. Теперь только солнышка осталось подождать.
Сашка глянул на восток. Там, над краем сплошной гряды поросших редким лесом пологих сопок, уже занималось зарево рассвета. А внизу, под ними, расстилался маленький спящий городок. Вот погасли фонари на центральной площади, вот поехали по темным улицам первые машины... а потом из-за горизонта брызнуло по глазам солнце, и Сашка прищурился. Сквозь ресницы все вокруг выглядело радужным и невероятно радостным — и редкие тощие лиственницы, и крупные, покрытые ржавым лишайником валуны, и неяркое бледно-голубое небо...
— Пора, — коснулся его плеча дядя Женя. — Помоги мне.
Дядя Женя подошел к небольшому плоскому валуну и схватился за край.
— Давай, ты — оттуда.
Сашка охотно кивнул, ухватился за второй край, и они медленно, натужно кряхтя, сдвинули камень в сторону. Сашка присел на корточки и восхищенно присвистнул: за валуном скрывалось округлое, уходящее внутрь горы отверстие.
\"Судя по ориентации на восход солнца, — мысленно отметил он, — это определенно святилище, что-то вроде «места Силы...» Сашка уже представлял себе, как именно дядька может это место использовать.
— Я тебя почему ночью потащил, — с волнением в голосе произнес дядька. — Туда свет от Силы на четверть часа попадает. И только на восходе.
Он встал на колени, на пару секунд замер, а затем лег на землю и, извиваясь, как ящерица, быстро заполз внутрь.
— Давай, Сашок, не тяни время! — гукнуло изнутри.
Сашка нервно рассмеялся и лег животом на холодный грунт. Уцепился за маленький выступ, подтянул тело вперед и с трудом затиснулся в щель. Здесь было невероятно темно, тесно и как-то холодновато.
— Давай руки, — прогудело в темноте.
— Я тебя не вижу, — неловко хихикнул Сашка.
— Ты просто протяни — и всё.
Сашка вытянул руки вперед, нашел дядькины пальцы, ухватился, и его стремительно втащили внутрь. Сразу стало светлее.
— Ну вот и порядок. Сейчас глаза привыкнут, и сам всё увидишь.
Сашка проморгался, уперся в грунт локтями и заметил, что стало действительно получше: видно, холодное северное солнце встало как раз напротив щели, и теперь все внутри пещеры озарялось тусклым желтоватым светом.
— Ну что, привык? — прогремел дядькин голос.
Сашка повернулся и увидел, что дядька лежит на боку, поджав ноги к животу, а руки — к груди. И вид у него был какой-то заиндевевший.
Внутри у Сашки похолодело.
— Дядь Жень! — обеспокоенно позвал он.
— Что, Сашок?
— Черт!
Это не был дядька; дядька отозвался из-за его плеча, а этот...
«Йо! пэ-рэ-сэ-тэ!!!»
— Это он? — сглотнул Сашка.
— Точно, — уверенно громыхнул дядька. — Николай Николаев собственной персоной. Прошу любить и жаловать.
Тело находилось в небольшом углублении, прямые солнечные лучи его не достигали. И поскольку вечная мерзлота свое дело знала, Николаев лежал как живой. Сашка встал на четвереньки, подполз ближе и присмотрелся. Скуластое, коричневатое от загара лицо; лежащие на щеках густые черные ресницы; редкая растительность на верхней губе и подбородке; отросший ежик черных прямых волос; проседь на висках. Телогрейка, продранные на коленке темно-зеленые армейские галифе, один сапог. Второго почему-то не было, и босая нога предсказателя была поджата сильнее, так, словно он пытался ее согреть.
— А это точно он? — засомневался Сашка и подумал, что, наверное, о такой находке следует обязательно сообщить ментам. Мало ли кто мог пропасть без вести?
— Он, — подполз к нему дядька. — Смотри, что я у него нашел.
Сашка пригляделся. На дядькиной ладони лежал блестящий, почти новенький портсигар с надписью, но что там написано, Сашка разглядеть не мог.
— Двадцать лет Великой Октябрьской революции, — сказал дядька. — Как раз тридцать седьмой год выходит.
— Не прокатывает... — мотнул головой Сашка. — Я тоже могу такой портсигар с собой таскать.
— Ладно, не буду морочить тебе голову, — поняв, что племянника на такую дешевку не взять, усмехнулся дядька. — У меня есть доказательство получше.
— Какое? — заинтересованно поднял голову Сашка.
Дядька сидел на корточках, и его глаза буквально светились от возбуждения.
— Я.
Внутри у Сашки похолодело.
— Да. Лучшее доказательство того, что это он, — я, — повторил дядька.
Сашка сморгнул и невольно прикинул расстояние до выхода из пещеры.
— Я говорю о Силе, Сашок, — медленно проговорил дядька. — С тех пор как я его нашел, со мной, знаешь ли, стали происходить интересные вещи...
Сашка вдруг обнаружил, что не дышит, и заставил себя незаметно вздохнуть.
— Будущее начал видеть... — даже не замечая, что происходит с его племянником, продолжил дядька, — ауру тоже... людям помочь могу...
— В смысле погадать?
— В смысле помочь. Уже человек сорок алкашей закодировал, не одну семью восстановил...
Сашка напряженно слушал. Таких способностей в их семье не наблюдалось.
— Но главное не это, — покачал головой дядька, неожиданно резко привстал, но ударился головой о невысокий потолок и зашипел от боли: — Блин!..
Сашка ждал.
— Я себя чувствовать по-другому стал! Понимаешь? — Сашка растерянно пожал плечами.
— Я себя в двадцать лет так не чувствовал! — с воодушевлением выпалил дядька. — Гибкий, сильный, молодой! Как свежая кровь по жилам потекла! Но самое главное знаешь что?
— Что? — сглотнул Сашка.
— Все, кто имеет со мной дело, то же самое ощущают: словно двадцать лет сбросили! Ни проблем, ни депрессий! Просто от регулярного общения!
— Круто, — уклончиво мотнул головой Сашка и понял, что уже подмерзает. Стены пещеры буквально дышали холодом.
Дядька внезапно вздохнул, словно понял: не то! Всё — не то... ну, не удивил он племянника этим барахлом! А значит, и не убедил.
— Ладно, скажу тебе еще одно. А дальше сам думай.
Сашка насторожился. То, с какой легкостью дядька переходил от одного аргумента к другому, заставляло подозревать, что и это еще не всё и за каждым новым слоем «истины», как на археологическом раскопе, будет открываться следующий, за ним следующий, и так без конца.
— Откуда, как ты думаешь, я всё это знаю? Ну, про то, кто он, этот Николаев...
— Откуда мне знать? — отстраненно пожал плечами Сашка.
— А ты подумай!
«Лучше бы ты рассказал мне, что с ментами не поделил! — пыхнув неприятием, подумал Сашка. — И то больше пользы!»
— Да не знаю я! — подскочил он и пребольно звезданулся темечком о низкий потолок. — Достал ты меня уже со своими загадками!
Дядька подождал, когда он успокоится, и тихо произнес:
— Это мой дед, Сашок. И твой прадед.
— Че-во-о?
— Что слышал, наследник. Ты — его прямой потомок.
В глазах у Сашки потемнело. Или это начало сдвигаться с наилучшего положения солнце?
— Мне о нем бабушка рассказала, — еще тише произнес дядя Женя. — Твоя прабабка. Давно. Перед самой смертью. И Ваньке тоже, отцу твоему.
Сашка дернул кадыком. До него как-то сразу дошло, что это и впрямь может быть правдой. Что ни батя, ни мать ни о ком ему дальше своих родителей не рассказывали. А ведь наверняка знали! И эти дедовы скулы на довоенных фотографиях, и этот его черный, жесткий волос...
Сам-то он был русым, в мать, но вот лицо... Сашка испуганно ощупал свои скулы и только тогда понял, почему перепутал этот лежащий в мерзлоте больше полувека труп с дядькой: постриги дядю Женю под ежик, надень телогрейку и галифе образца 1937 года — и не отличить!
— Елки-моталки! — убито выдохнул он.
— Ага! — жизнерадостно отозвался дядька. — Я тоже так отреагировал, когда узнал. Но знаешь, что меня примирило?
— Что? — механически спросил Сашка.
— Сила. Она до сих пор от него исходит. И ты — ее прямой наследник. Ты понял, Сашок?
«Это паранойя, — мысленно проговорил Сашка. — Страшный кошмар. Просто надо проснуться...»
— Ладно. Ты, я вижу, продрог уже. Пошли отсюда...
Сашка тупо кивнул и с трудом развернулся лицом к выходу. Солнце уже миновало наилучший угол освещения, и в пещере потемнело. Он упал на сырой грунтовый пол и, отчаянно загребая локтями, с невероятным облегчением выкарабкался наружу. Вдохнул свежий, остро пахнущий хвоей воздух и сел на камни.
Город внизу был целиком залит солнцем: и далекие белые «сталинки» в центре, и черные бараки окраин — всё выглядело празднично и весело. Не сравнить с этим ужасом позади...
Сбоку, тяжело дыша, выполз из пещеры дядя Женя. Выпрямился, потянулся и, положив ладони на грудь, азартно ими забарабанил.
— Только ты не подумай, что я ненормальный, — присел он рядом. — Для меня это было таким же удивительным, как для тебя сейчас. Но вот живу и понимаю: оно! То, чего я ждал всю свою жизнь.
— А с ментами ты что не поделил? — кисло отозвался Сашка. — Или они тут все — члены международной антишаманской коалиции? Меня-то за что замели?
— Не обращай внимания, — усмехнулся дядька. — Это все Федор Иванович, начальник нашего горотдела, бесится, никак не может смириться с тем, что Неля среди моих лучших учеников.
— Неля? Это черненькая такая? В кимоно?
— Ага. Супруга его...
— Супруга начальника горотдела?! Ты что, с ней спишь? — похолодел Сашка: во что может обернуться месть подполковника-рогоносца в маленьком провинциальном городке, он себе уже представлял.
— Упаси бог! — засмеялся дядя Женя. — Но он, наверное, думает, что сплю...
— Ну, ты псих, дядя Женя! — судорожно выдохнул Сашка. — Вы тут свои постельные дела развести не можете, а мне — статью двести двадцать восемь, часть вторая?! А не жирно ли будет?!
— Да ты не бойся, — примирительно засмеялся дядька. — Ничего с тобой не случится. Да и Сила без помощи не оставит...
— Да пошел ты! — взорвался Сашка. — Что же она самого Николаева не спасла? Вон он до сих пор лежит, лапки поджал!
Он остервенело махнул рукой, двинулся с места вниз по осыпающемуся склону, но, пройдя метров десять, еще раз повернулся.
— И кстати, моя фамилия Никитин, и уж никак не Николаев, как этот... туземец.
— Дурак, — спокойно парировал дядька. — Бабушка, как только всё случилось, и фамилию сменила на девичью, и город — детей от специнтерната спасала. Ну а себя... от зоны. Может, лишь потому ты и живешь... на свете.
Сашку как ударили. Там, глубоко внутри, он уже знал, что всё это правда, и, наверное, только потому и бесился. Некоторое время он так и стоял, перекипая булькающими через край эмоциями, и в конце концов одержал над ними верх.
— Ладно, дядь Жень, извини.
— Ничего, — кивнул дядька. — Я сам дня три к этому привыкал. И это... не дергайся ты из-за этих ментов! Я с Федей Бугровым столько планерок вместе отсидел! Уж как-нибудь договоримся.
Сашка вернулся по склону вверх, они не без труда установили камень в прежнее положение и почти бегом зашагали вниз по склону в начинающий просыпаться город.
К двенадцати дня, когда в огромной дядькиной квартире начали собираться гости, Сашка успел и отоспаться, и позавтракать, но всё еще был не в духе. Он имел разговор с дядей Женей поутру, уже дома, но дядька все «разводки» с ментами отложил до понедельника, и, хоть Сашка ему и поверил, на душе было тягостно. А если уж говорить совсем честно, ему этим утром хотелось одного: освободиться от подписки да и свалить на хрен из этого паршивого городка.
Гости все шли и шли: тощие, с признаками хронического авитаминоза юнцы, зрелые дамы с отражением непростых биографий на лицах да странно одетые бородачи с отрешенными глазами...
Некоторые закрывались вместе с дядькой в одной из комнат, а через полчаса выходили то растерянные, то просветленные, а порой и то и другое вместе. Но большая часть оставалась в зале со «старичками», дожидаясь, когда дядя Женя освободится от очередного пациента и возобновит групповые занятия.
Сашка наблюдал за происходящим со скепсисом. Он видел: выполняемые группой упражнения самые простые и дядька дает лишь основы — немного из йоги, немного из рейки и совсем чуть-чуть из дзен. Впрочем, для крохотного городка и этого было — выше крыши, и народу нравилось.
Какое отношение всё это имело к так называемой «Силе», было совершенно неясно, хотя действо в целом никакой тайны для Сашки не представляло — обычный глубоко провинциальный «сейшн». И когда пришла Неля со своей рыжей, как пожар, дочерью Маргаритой, он уже изнемогал.
— А ты чего ничем не занимаешься? — по-хозяйски подсела к нему Марго.
— Я все это лет пять назад схавал, — в тон ей ответил Сашка, отметив про себя, как точно выбрала она единственного не завязшего в этой компании парня и что лет ей примерно семнадцать — самый серьезный возраст.
— А-а! — дошло до Маргариты. — Так это ты, что ли, дяди Женин племянник?
— Точно, — кивнул он, — племяш...
— Это который весь такой умный и красивый?! — взвизгнула от показного восторга Маргарита. — Всё понимает и только сказать не может?
— Тебя где воспитывали, солнышко? — покосился на нее Сашка. — Я всё-таки постарше тебя буду...
— Ой-ой-ой, напугал! Просто они задрали уже все! С самого утра: «Ах, этот Саша! Ах, он такая лапочка!» Я, может, специально посмотреть на тебя пришла...
Сашка глянул на оживленно гудящих на кухне встречавших его вчера теток и булькнул от смеха: изображенный Маргаритой ажиотаж вышел на удивление похожим.
— А ты погулять, племяш, не хочешь? — пошла на мировую Марго.
«Вот уж и на дух не надо!» — мгновенно подумал Сашка, но вслух почему-то произнес другое:
— Надо же! Как ты догадалась?
— А какой нормальный человек это выдержит? — язвительно улыбнулась она и тряхнула рыжей головой. — Только мне надо мать предупредить, а то папа велел ей с меня глаз не спускать, чтобы чего не вышло.
Огнеопасное дитя бросило на него быстрый взгляд, оценивая произведенный эффект, и направилось отпрашиваться на другой конец необъятного, как велотрек, зала. Сашка наблюдал.
«А может быть, через Марго к папочке подкатиться? — стремительно прикидывал он. — Поговорить с ним как мужик с мужиком! Чего он на мне за все свои проблемы с дядей Женей отыгрывается?!» И сам же себя одернул: сначала следовало хотя бы дожить до понедельника.
Он видел, как на долю секунды в Нелиных глазах мелькнул испуг, но, когда Марго ткнула пальцем в него, а он сам, признавая причастность к уходу за пределы квартиры, приветливо помахал Неле рукой, ментовской супруге резко полегчало.
— Только ради всего святого, Маргарита, — подошла она ближе, — чтобы никаких мне фокусов!
— Какие базары, мать? — низким голосом пробасила Марго. — Всё будет ништяк! Глаз даю.
Сашка чуть не подавился: с чувством юмора у этого ребенка всё было в порядке.
— Не жалеешь ты родителей, Маргарита, — еле сдерживаясь, произнес он.
— Это они меня не жалеют, — лукаво улыбнулась Марго. — Заперли в четырех стенах, как Несмеяну: ни в лес, ни по дрова!
— Вы уж присмотрите за ней, Александр, — жалобно попросила Неля. — А то совсем от рук отбилась, только отца и слушает.
— Его не послушаешь... — печально проронила Марго. — Мастер спорта по боксу. Шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Никакой рефери не спасет.
Неля растерялась, а Сашка почесал затылок. Он уже немного жалел, что подписался погулять с этим чудом природы. Дитя оказалось не только рыжим и потенциально взрывоопасным, но еще и причудливо дерзким. За таким и впрямь глаз да глаз нужен.
— Краеведческий музей, мороженое, выставка художников-соцреалистов и «Спокойной ночи, малыши», — предложил он программу действий, уже подозревая, что в ответ услышит: «Тачка, природа и вермут...»
— А ты ничего, тоже с юмором, — изогнула бровь Марго. — Можно и людям показать.
Они действительно взяли мороженое и даже посетили краеведческий музей с расшитыми бисером и мехом национальными костюмами и трухлявым старательским оборудованием позапрошлого века, но после трех часов дня Марго решительно потащила его на «пятак».
— Там полно козлов, но отметиться надо, — совершенно откровенно объявила она. — Ты, если не хочешь, не иди.
Сашка прокашлялся: легко сказать — не иди. Хотя, если честно, он после вчерашних «приключений» отчаянно боялся этого беспредельного города.
— Что ж, отметимся.
Они спустились вниз по узенькой, тихой улочке и вскоре оказались неподалеку от моста через Шаманку, на просторной, усыпанной пустой стеклопосудой и окаймленной невысокими корявыми лиственницами поляне. На той стороне речушки высилась сопка с одноименным названием, а здесь, на полянке, дымил небольшой костерок, обсиженный полутора десятками юнцов. Еще две группки стояли чуть поодаль и с интересом наблюдали за мостом. Сашка бросил взгляд в ту же сторону и понимающе усмехнулся: по перилам моста шел человек.
— На спор?
— Наверное, — равнодушно пожала плечами Марго.
Они подошли к одной группе, ко второй, Сашку представили, но руки ему никто не подал, что могло означать абсолютную свободу новых знакомцев от самого факта знакомства. Его это устраивало.
Компания была разношерстной: от тринадцати до двадцати пяти, а то и двадцати восьми. Что делают здесь эти переростки, было неясно, тем более что на роль лидеров никто из них, кажется, не претендовал: сидели, тянули себе травку и пиво да поглядывали в сторону моста, посреди которого надежно застрял неведомый «перилоходец». Но Сашка уже чувствовал, что затишье это временное и молодняк определенно чего-то ждет. И точно: едва одинокая фигура дошла до конца и спрыгнула на асфальт, народ зашевелился.
— Теперь ты, Сека...
— Ага, разбежался! Щас...
— Что, слабо?
Сашка улыбнулся: всё было просто и понятно, ничего неожиданного, но, когда раззадоренный Сека принял из чьих-то рук сверкнувшую на солнце спицу, он встревожился. Сека протер спицу о рукав, поднес, будто любуясь, к глазам, отвел в сторону, приоткрыл рот и одним махом пропорол себе обе щеки.
Внутри у Сашки всё оборвалось.
Сека преспокойно вытащил спицу обратно, так же о рукав вытер кровь, вернул спицу хозяину и лишь тогда занялся щеками. Помассировал, затем спустился к реке, умылся и вернулся абсолютно невредимым. «Пятак» возбужденно гудел.
«Елки зеленые!» — тяжело выдохнул Сашка. Он такое видел только по телевизору. А уж ученикам дяди Жени это даже и не снилось!
У костра начали спорить, подзадоривать друг друга, и Сашка смотрел во все глаза. Там, в кругу, явно что-то происходило, и, насколько он понимал ситуацию, кто-то или прямо сейчас проделает что-нибудь не менее крутое, или он попал.
— Давай, Боб, вперед, — раздался наконец требовательный голос.
— Ладно-ладно, щас принесу.
От компании отделился паренек лет восемнадцати. Но он явно даже не думал ходить по перилам или протыкать щеки и сразу же двинулся наперерез внимательно оглядывавшей кусты бомжихе.
Бабка мгновенно почуяла опасность, прижала мешок со стеклотарой к груди и, с трудом передвигая кривыми ногами, рванула прочь.
— А ну стой! — прибавил ходу пацан. Сашка непроизвольно напрягся.
Бабка тоже прибавила ходу, и возбужденный погоней парень взялся за дело всерьез: настиг ее и зло саданул по шее. Бабка, громыхнув посудой, покатилась по земле.
— Тару не побей, Бобик! — ободряюще заулюлюкали от костра. — А то тебе ее еще сдавать!
Бобик оглянулся, понял, что цирк удается, и встал в показушную бойцовскую стойку, дожидаясь, когда бабка поднимется с земли. Но бомжиха кинула на него затравленный взгляд и, прямо на четвереньках, не выпуская из рук бесценный мешок, стремительно шмыгнула в кусты.
— Бобик! Уходит! — надрывалась от хохота публика.
— От меня не уйдет! — молодецки размял шею пацан и двинулся вслед за исчезнувшей бомжихой.
Сашка досадливо крякнул. Больше всего ему хотелось надавать этому сопляку по ушам.
Кусты затряслись, и выскочившая обратно на поляну бабка дико оглянулась по сторонам и рванула прямо к нему. Сашка посторонился, давая ей скрыться, но Бобик тоже уже выскочил, прибавил ходу и настиг ее буквально в метре от Сашки. Сбил с ног и шутовски изготовился, чтобы нанести какой-то особенно красивый удар. Публика у костра буквально каталась со смеху.
Сашка поймал обезумевший от ужаса бабкин взгляд и безотчетно шагнул вперед.
— Хватит, — перехватил он Бобика за маленький твердый кулак. — Порезвился — и будет.
Он рывком поставил бабку на ноги, сунул ей в руки ее мешок, отвел метра на два, развернулся и только тогда испугался. Румяный, как девушка на морозе, Бобик стоял напротив него с узким ножом в руках, и зрачки у него были во всю радужку.
«Обкурился?» — удивился Сашка, еще сам не до конца осознавая причину своего изумления.
Бобик стремительно сократил расстояние до нуля, и Сашка еле увернулся. Резко сунул противнику в ухо, тут же — в печень, отскочил и не поверил своим глазам. Пацан был как новенький: не штормит, не глючит. Он даже не охнул! Сбоку, у костра, повскакивали: это развлечение было покруче бабки со стеклотарой.
Бобик снова бросился вперед, и Сашка еле ушел от удара пикой в живот: пацан двигался стремительно, в пространстве ориентировался как бог, и только безумные, во всю радужку зрачки упрямо говорили Сашке о том, что малец не в себе. Но это не была анаша: слишком собран.
«Ну, держись!»
Сашка провел еще два стремительных удара, промахнулся, сам едва увернулся от узкого хищного лезвия и вдруг понял, что уступает... и крепко уступает. Противник был, наверное, раза в два быстрее и во столько же раз отчаяннее.
«Допинг?»
Народ от костра подвалил поближе, как вдруг что-то изменилось, Бобика рванули за ворот, оттащили прочь, и Сашка вмиг остался в одиночестве. Подбежала и Марго, схватила его за руку и бегом потащила в противоположную сторону, под лиственницу. Что-то снова происходило, но что именно, Сашка понять не успевал. И только со стороны моста брела к поляне одинокая фигура успешного «перилоходца».
— Оно тебе надо... было? — сердито прошипела Марго.
— А не хрен шакалить... — тихо произнес Сашка и понял, что бровь рассечена.
Он хотел добавить еще что-нибудь, но раздалось урчание моторов, и на поляну вылетели два потрепанных милицейских уазика. Захлопали дверцы, и изнутри вылетели четверо добрых молодцев во главе... с капитаном Шитовым.
«Этого мне еще не хватало!» — охнул Сашка и бочком-бочком двинулся к лиственнице.
Шитов стремительно прошел к костру, принюхался, заставил кого-то поднять руки, еще одного, обхлопал карманы, тормознул подошедшего «перилоходца», обхлопал по карманам и его и разочарованно вернулся к машине, когда внезапно увидел Марго.
— А тебя, Маргарита, между прочим, отец ищет, — громко, на всю поляну, объявил он.
— Ну и че? — равнодушно отозвалась Марго.
— А это кто с тобой? — Милиционер подошел ближе. — О-о! Кого я вижу! Все неймется, Никитин? Или одной статьи тебе мало?
— Нормально, — дернул кадыком Сашка.
— А что с лицом? — присмотрелся Шитов.
— Упал, — снова глотнул Сашка, коснулся брови и глянул на ладонь — она была в крови.
Милиционер оглядел тусовку, кинул косой взгляд на Марго и явно осознал, что свидетелей здесь не найти.
— Ну, ладно, Никитин. Шарик маленький, гуляй пока... Не долго осталось.
Молодцы из уазиков всматривались в происходящее с напряженным и недобрым вниманием.
— Поехали, — махнул им рукой Шитов.
«Не долго осталось...» — повторил Сашка последнюю фразу капитана, проводил машины взглядом, оглядел притихший «пятак», тронул Маргариту за плечо и вместе с ней медленно и чинно отправился прочь. Никто его, слава Всевышнему, не окликал.
— Я тебя не сильно подвел? — вполголоса поинтересовался он.
— Да хрен с ними! — отмахнулась девчонка. — Здесь половина — козлы!
— Половина? — иронично поднял он рассеченную бровь, и Марго рассмеялась.
— А ты ничего... — наклонила она голову.
— Тогда пошли у матушки отметимся, — подставил он ей локоть. — А то наши старики по потолку уже бегают, наверно.
Всю дорогу до дядькиного дома Сашка промокал взятым у Маргариты платком сочащуюся кровью бровь и мучился вопросом, как ему расспросить девчонку о сложных взаимоотношениях ее родителей и дяди Жени. И только у самого подъезда решился.
— Слышь, Марго, а что наши предки не поделили?
Маргарита хмыкнула.
— Да нет, ничего особенного, — пожала она плечами. — Отцу, конечно, вся эта тусовка не нравится... говорит, лучше бы ты, мать, в церковь ходила... Она умолкла.
— А там ничего... личного? — решился-таки он.
— Ты бы, Сашок, поменьше наших кумушек слушал, — усмехнулась Марго. — А то они тебе и не такого наплетут.
В квартиру они зашли уже к шести вечера, и едва переступили порог, как в нос ударил пряный запах благовоний. «Сандал», — определил Сашка. Дяди Жени на горизонте не наблюдалась, и только Неля, возбужденно стрекоча с молодым бородатым человеком, тонкими полосками скотча приклеивала к стенам репродукции картин Рериха.
— Пришли? Вот молодцы! — вприпрыжку подбежала к молодым Неля. — А то отец уже все телефоны оборвал! А что это у тебя?
Она протянула руку к его порезанной, распухшей брови, и Сашка невольно отшатнулся.
— Да не бойся ты! — засмеялась женщина. — Пошли к свету, полечу...
Сашка пожал плечами и позволил подвести себя под люстру. Неля совсем легонько дунула ему в глаз, еще легче коснулась брови указательным пальцем, еще раз, еще... в голове зашумело.
— Что это вы делаете? — настороженно поинтересовался он.
— Не мешай! — засмеялась Неля, резко прижала палец к брови, и Сашка почувствовал отчетливое пощипывание, как слабый разряд электричества.
— Вот и всё! — улыбнулась Неля. — И совсем не страшно. Правда ведь?
Сашка посмотрел ей в глаза и почувствовал, как внутри екнуло, сердце ухнуло куда-то вниз, а мелкие волоски на загривке встали дыбом!
Нелины зрачки занимали почти все глазное яблоко. Один в один как у Бобика.
Когда Неля переключилась на Марго, бровь еще пощипывало, и Сашка сходил в ванную и глянул в зеркало. Еще вчера утром он сказал бы, что это лицо молодого талантливого специалиста и даже будущего ученого. Но сегодня он видел перед собой напряженные, наполненные тщательно скрываемым страхом глаза человека, которого мало того, что едва не посадили, так еще и чуть не порезали.
— Метаморфоза, блин, — пробормотал он, аккуратно смыл остатки присохшей крови и оторопело заморгал. — Не понял...
Пореза не было!
Он прильнул к зеркалу почти вплотную и с трудом обнаружил на месте пореза тоненькую полоску молодой розовой кожи.
— Черт! — вслух ругнулся он. — Интересно, у кого из нас глюки: у меня или у нее? Или у нас обоих?
Он присел на край ванны.
Сашка знал, что йоги это умеют. Но йогом такого класса не становятся без отрыва от производства, мордатого мужа-мента и семнадцатилетней дочки без тормозов. Тут нужно лет двадцать голой ж... на гвоздях сидеть! И желательно в экстатическом уединении.
Да и вышибло его другое. Он не помнил, был ли на щеках у Нели румянец, но вот зрачок... ее зрачок был точно такой же, как у Бобика. А в том, что этот проворный щенок йогой не занимается, он был почти уверен.
Сашка вспомнил безумные глаза стоявшего напротив него, готового на все Бобика, и его аж передернуло.
— Вот придурок! — пробормотал он.
Сашке не хотелось в этом себе признаваться, но этот сдвинутый сопляк изрядно его напугал. Так его давно уже не пугали. Да и не был он никогда таким беспомощным. А тут — как с ребенком!
\"А если это все-таки допинг? И Неля тоже... этим балуется? \"
Сашка нахмурился. Вот это могло быть правдой.
Как-то ему рассказали об одном из закрытых экспериментов одного из наших закрытых НИИ. Одна инъекция — и время подчиняется воле, пространство перестает быть преградой, а материя послушно делает стойку по команде «Ап!». Сашка не шибко во всё это верил, но даже если такое допустить, он и представить не мог, сколько должны стоить подобные «медикаменты». Бобику точно не по карману.
— Саня! — замолотили в дверь. — Тебя там не смыло?
Сашка привстал и отодвинул щеколду:
— Заходи, Марго.
— Оставил, блин, одну с этими придурками! — посетовала Марго и достала из рукава сигаретку. — Покурим?
— Я не курю, — мотнул головой Сашка. — Ты лучше посмотри, что твоя матушка сбацала.
Он подставил бровь.